Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

И мне становится сильно не по себе. Ведь охотятся не только на камень, но и на правду о нем.

26 Анастасия. Больше сплетен

26 Анастасия. Больше сплетен

Ровно в девять вечера мы подходим к массивной дубовой двери в одном из переулков Арбата. Никаких неоновых вывесок, только элегантная латунная табличка с надписью “L’Inconnu” и звонок, который отзывается где-то в глубине дома мягким перезвоном колокольцев. Барс тут же начинает искать глазами датчики движения, а я смотрю на тяжелые шторы на окнах. Лолита продает не одежду, она продает незабываемый имидж клиентам, которые не хотели бы встречаться друг с другом в ателье. Чтобы войти сюда, нужно иметь либо неприличный счет в банке, либо очень дорогие секреты, которые нужно упаковать в безупречный шелк

– Расслабься, – напоминаю ему перед тем, как переступить порог. – Веди себя нормально, как обычный человек.

Он кивает так сосредоточенно, будто я задала ему сложную математическую задачу. Едва сдерживаюсь, чтобы не закатить театрально глаза. И тут мне в голову приходит гениальная идея:

– Ну, сделай вид, что спишь со мной!

Он застывает в таком шоке, будто я предложила ему нарушить прямой приказ. Я только вздыхаю: где ж твой хваленый профессионализм. Егор понял бы с полувзгляда. Просовываю руку ему под стальной локоть и толкаю дверь.

В ателье пахнет тканью, духами и легкой истерикой. Сама Лолита – высокая, тощая, в немыслимом балахоне с павлиньими перьями – встречает меня с таким видом, будто я пришла просить милостыню, когда уже должна ей полмиллиона.

– Ах, дорогая! Как я рада! – всплескивает она руками, ритуально целует воздух рядом с моими щеками и окидывает оценивающим взглядом моего телохранителя. – Проходите, чувствуйте себя, как дома.

Пока я сбрасываю пальто, Лолита грациозно уплывает в глубину ателье и возвращается с двумя бокалами ледяного просекко. Барс отказывается едва заметным движением головы, а я принимаю с удовольствием.

– Настенька, детка, у тебя тени под глазами гуще, чем тушь. Ты что, спала на камнях? Или виноват этот... рельефный экспонат? – она снова подходит к Барсу, застывшему в характерной стойке у входа. – Боже, какой необработанный алмаз... или это всё-таки гранит? – она бесцеремонно тычет длинным острым ногтем в его бицепс. – Милый, расслабься, здесь не стреляют. Здесь только режут. Цены и фасоны.

Андрей бросает на меня быстрый взгляд “спаси-меня-или-я-её-вырублю”, но все же послушно меняет позу под ее ледяными пальцами на более расслабленную.

Довольная собой, Лолита оборачивается и с хищной улыбкой приближается к моему уху:

– А что, выходит, слухи подтверждаются. Ты переключилась на вьюношей?

Самое время подлить масла в огонь.

– Лолочка, дорогая, ты же знаешь: слухи – это такая же часть имиджа, как и платье. Чем больше шума, тем лучше. Кстати, вот мой "вьюнош", – указываю в сторону Барса.

Лолита округляет глаза, но тут же скептически щурится.

– Хулиганка, – фыркает она полушепотом. – Это, конечно, внушительный экземпляр. Но ты же не серьезно? В роман с бодигардом можно только ради “Оскара”. Молва идет, у тебя что-то с Волгиным?

Сердце спотыкается, но я отмахиваюсь со скучающим видом:

– Волгин – это вчерашний день, Лола. Слишком много драмы на один квадратный сантиметр. А сейчас мне нужно нечто... – я выразительно смотрю на Барса, – ...нечто, что заставит завтра всех на вечеринке у британского посла забыть о сплетнях и начать бояться моих желаний.

Она восторженно хлопает в ладоши.

– О-о-о, дорогая! Мы сделаем из тебя инфернальную диву. Идем, "вьюнош", будем мерить на тебя смокинг, в котором ты не будешь похож на вышибалу из 90-х.

Егор перевернул бы эту сцену одной фразой. Барсу приходится терпеть, и он выглядит попавшим в стихийное бедствие.

– М-да... – Лолита обходит Андрея по кругу, как породистого жеребца. – Косая сажень в плечах – это прекрасно для войны, дорогой, но катастрофа для итальянского шелка. Но ничего. Мы либо сделаем из тебя лорда, либо мне придется усомниться в собственной репутации. Только под смокинг кобуру не спрячешь, – она оглядывается на меня с поджатыми губами.

– С кобурой в резиденцию посла и не пропустят, – пожимаю плечами. – Так что раздевай его полностью.

Надо видеть эту плотоядную ухмылку. Лола с невероятным удовольствием сдирает с Барса последнюю майку. Он только успевает бросить на меня взгляд, в котором читается: “Серьезно?!” Ее пальцы скользят по кубикам пресса и ниже вроде бы невзначай, и это злит его. Но он держится. Интересно, неужели Егор приказал ему терпеть абсолютно все? Даже такое?!

Лолита откровенно флиртует с ним, прикладывая то одну, то другую рубашку. Кайфует, заставляя его одеваться и раздеваться.

И я в который раз удивляюсь ее проницательности. Она бы себе не позволила такую вольность, если бы поверила в то, что у меня с Андреем роман. И уж точно, с Егором Лолита не рискнула бы так играть. Я себе даже представить не могу, чтобы с ним хоть кто-то вздумал так шутить.

– Довольно, Лола, – я обрываю ее игру, когда вижу, что Андрей пятнами идет от возмущения и напряжения. – Хватит издеваться. Оставь мальчика в покое. Дай ему брюки и займись делом. Покажи мне то, ради чего я притащилась сюда в такую рань.

Без тени обиды Лолита мгновенно преображается. Игривость испаряется, уступая место фанатичному блеску в глазах. Она ведет меня вглубь ателье, к манекену, скрытому под чехлом.

– Ты просила доспехи, Настя, – мурлычет она. – Ты их получишь.

С этими словами она сбрасывает покров с платья, и я непроизвольно задерживаю дыхание.

Ткань в цвет молодой летней ночи – иссиня-черный. По заниженным плечам – белый кант.

– Смотри, – торжественно произносит Лола и ведет ладонью по юбке, а под ней при каждом движении вспыхивает и переливается темно-васильковое пламя. – Тафта шанжан и белый шелк дюпиони. Ты произведешь фурор. Кажется, ничего более дорогого в моей практике еще не было. Пробуем?

Вопросы излишни. Ныряю в примерочную. Смотрю в зеркало и ловлю себя на мысли, что с сапфирами – та же история. Нужно движение и преломление света, чтобы зажегся истинный цвет.

Платье шуршит глухо и властно. Завтра меня точно услышат раньше, чем увидят. Я буду звучать, как надвигающаяся гроза.

Увидев меня, Барс замирает с недовязанным галстуком-бабочкой в руке. И в его взгляде я впервые читаю чисто мужское оцепенение. Улыбаюсь: “Значит, и ты пробиваемый.” И это хорошо.

– В талии чуть свободно, но мы это поправим. Только запомни, детка, – декларирует Лолита, расправляя на мне складки, – в этом платье нельзя сутулиться или оправдываться. Оно диктует условия. Даже ошибка в нем выглядит, как продуманный политический жест. Он будет сходить с ума, – шепчет она, закалывая последнюю булавку

– Замечательно, – рассеянно отзываюсь я, игнорируя последнюю фразу. – Я как раз собираюсь на демарш в логово монстров.

– А я-то думала, что наряжаю Золушку на бал, – саркастично замечает она. – Все они монстры, дорогая. Даже если притворяются влюбленными принцами.

Тут за моим плечом появляется Барс, и я присвистываю. Идеально сидящий смокинг превращает его из сурового бойца в элегантного и – что уж скромничать – опасного мужчину.

– Ах, какая пара! – Лолита хлопает в ладоши и складывает их под подбородком, делая большие “просительные” глаза. – Можно одно маленькое фото в “нельзяграм”? Пожалуйста, пожалуйста! Со спины! И только для узкого круга, только своим.

– Ну, если только со спины и только своим, – строго позволяю я.

Мне этого и надо. Пусть судачат модницы. Чем громче, тем лучше.

– Анастасия, – пытается вмешаться Барс, но я жестом останавливаю его, притягиваю к себе за талию и склоняю ему на плечо голову.

Ему ничего не остается, как проделать то же самое, пока Лолита сопит позади нас.

– Куда вам доставить аутфиты завтра? – буднично спрашивает она, закончив щелкать камерой, и берет блокнот для адресов.

– А мы не можем забрать их сразу?

– Нет, ты же видела, там надо ушить, там расшить. На это нужно время. Хорошо, если успеем до девяти утра.

Я растерянно таращусь на Барса. Одно вне сомнений: возвращаться домой с украденным из сейфа сапфиром нельзя. Слишком много людей в курсе, где я живу.

– Отель “Балчуг Кемпински”, – вдруг произносит Барс. – Люкс.

Лолита понимающе улыбается, быстро записывая адрес. Для нее “Балчуг” – элитное место для свиданий. В ее глазах я только что подтвердила всё, что она хотела услышать.

Выдыхаю: парень не безнадежен. Спасибо Волгину.

И все же спокойнее мне было бы не с Андреем, а с Егором.

27 Егор. Змеиный клубок

27 Егор. Змеиный клубок

Серые, безликие стены. Лампы дневного света, под которыми даже кровь выглядит неестественно. Стол, вокруг которого собрались те, от кого зависит, проснусь я завтра свободным человеком или исчезну в багажнике глухого черного минивэна.

Нас четверо. Я – слева. Рядом Костя, аналитик, уткнувшийся в ноутбук и машинально глотающий третью банку энергетиков вприкуску с таблетками от мигрени. Напротив – Виктор Павлович, начальник наружки, с лицом опытного игрока, которому не заглянешь в карты. Во главе стола – мой куратор, полковник Молочаев. Сухой, жилистый, и в глазах его читается, что он уже определил место, где тебя закопают.

Воздух в комнате спертый, пахнет потом и дешевым кофе. И от Молочаева разит холодным табачным дымом. На стене – интерактивная карта центра Москвы, утыканная разноцветными маркерами.

Молочаев не начинает, пока в комнату не входит он.

Генерал-майор Верещагин. Начальник управления. Тяжелый, грузный, с той породой власти, которая входит в комнату раньше слов. Он садится рядом со мной, едва заметно кивает Молочаеву: “Поехали.”

В комнате повисает такая тишина, что слышно, как Костя сглатывает слюну.

– Ситуация изменилась, – голос Молочаева скребет, как наждак, и он намеренно не смотрит на меня. – Внутренняя утечка подтвердилась. Олег из группы Волгина был перевербован МИ6. Аккуратно, профессионально. Мы проверили его контакты за последние полгода, сливы данных, маршруты. Картина ясна.

У меня сводит челюсть. Я смотрю на свои руки, спокойно лежащие на столе. Дернуться сейчас означает выдать эмоции.

Олег. Парень, который прикрывал мне спину. Которого я поставил охранять Настю и который чуть не прострелил ей голову.

– Именно, – Верещагин подает голос впервые. Он говорит негромко, но каждое слово врезается в сознание. – Поэтому мы меняем тактику.

Молочаев встает, резким жестом выводит на экран снимки из аэропорта.

– Олега подняли не для игры. Британцы пришли за камнем. В страну уже зашла их группа – пятеро. Посольские корочки, чистые лица, руки по локоть в чужой крови.

– Координация? – спрашивает Виктор Павлович, не отрывая взгляда от лиц на экране.

– Скорее всего, после приема в честь дня рождения монарха. Торжества всю неделю. Суета, толпа, дипломатический иммунитет. Идеальное прикрытие. Наша задача – отследить, кто понесет артефакт, и накрыть в момент передачи.

Молочаев переключает слайд. На проекторе – детальная схема особняка на Софийской набережной, размеченная по секторам.

– Внутрь нас не пустят. Резиденция запечатана намертво. У нас там только двое из обслуги и один свой гость. Все остальные – снаружи.

Он обводит нас взглядом, намеренно пропуская меня.

– Волгин в резерве. Подстраховка вне периметра.

Я молча киваю. Резерв. Хорошее слово. Почти вежливое. На деле – сиди в машине и жди, пока другие решают, кому жить.

– Твой выход только в случае провала, – добавляет Молочаев.

То есть когда все уже летит к черту.

Я перевожу взгляд на схему особняка и вдруг думаю не о британцах, не о кроте, не о приеме. О Насте. Если они решили дернуть “спящего”, ее могут использовать вслепую. А могут и не вслепую.

– Теперь главное, – Молочаев чеканит слова. – Завтра утром даем санкционированный слив в профильные медиа: экспертиза признала “Синего Монаха” похищенным государственным достоянием. Готовим документы на арест имущества. Это – детонатор. Наш “спящий” должен запаниковать и сбросить камень британцам до того, как придут службы для изъятия.

– А если “спящий” – кто-то из управления? – спрашиваю я, глядя Молочаеву прямо в переносицу.

Тишина в комнате становится ватной, давящей. Слышно только мерное гудение проектора.

– Не твоего ума дело, Волгин, – голос Молочаева опускается до опасного шепота. – Ты не в состоянии даже свою команду держать в узде. Так что твое дело – сидеть в машине и ждать приказа. Если он поступит.

– Достаточно, – Верещагин, который до этого сидел неподвижно, подается вперед. Его тяжелые ладони ложатся на стол. – Полковник, не кипятитесь. У подполковника Волгина есть право на вопросы. Тем более – сегодня.

Я замираю. Подполковник? До приказа мне оставалось еще два года пахать в поле. Боковым зрением вижу, как у Молочаева дергается жилка на виске.

Верещагин тяжело поднимается, и мы синхронно следуем за ним.

– За операцию в Бейруте. За вывод резидента из-под огня. За личное мужество. Приказом Директора Службы вам присвоено внеочередное звание.

Рядом тут же возникает его вездесущий адъютант с увесистым футляром из темного дерева.

– И личный подарок от командования, – торжественно добавляет генерал. – Заслужил.

Вытягиваюсь по струнке. Внутри кейса на черном бархате – Glock 17 с матовым затвором. У меня внутри неприятно холодеет. После такого подарка назад в тень уже не уходят.

– Служу Отчизне, – чеканю я.

Голос звучит твердо. Лучше, чем я себя чувствую. Потому что это не просто повышение. Это сигнал. И адресован он не мне одному. После такого каждый в комнате делает свои выводы.

Благодарю. Достаю пистолет, проверяю затвор. Лед стали передается пальцам. Гравировка “За верность долгу” и моя фамилия. Возвращаю пистолет на место и чувствую, как недобро сместились фигуры на доске.

– Оформишь и занесешь подполковнику в машину, – велит генерал своему адъютанту.

Тот щелкает каблуками.

Верещагин хлопает меня по плечу – тяжело, по-отцовски:

– Так держать.

Молочаев багровеет. Пальцы на столе дрожат едва заметно, но я это вижу. Никто не произносит ни слова. Все просто смотрят. В нашей команде это и есть поздравление. И приговор.

Оставшиеся полчаса мы прорабатываем детали. Расстановка сил на местности, частоты связи, пароли, явки. Костя тарахтит клавишами, Виктор Павлович уточняет точки эвакуации. Я слушаю вполуха. В голове пульсирует одно: если придется действовать без приказа, новое звание мне не поможет.

Наконец, когда схема готова, Верещагин командует:

– Свободны. Все, кроме полковника.

Я выхожу первым. В коридоре наконец выдыхаю. Но в голове по-прежнему только Настя. Пока я принимаю поздравления от мужиков, из кабинета выходит Верещагин, кивает нам и не задерживается. Конечно. Этим повышением и подарком он только что бросил меня куратору в зубы, как свежую кость. И, словно в подтверждение этой мысли, в открытых дверях появляется Молочаев и буравит меня тяжелым взглядом.

Возвращаюсь. За закрытой дверью, он подходит ко мне вплотную.

– Думаешь, повышение – это индульгенция?– голос у него тихий, злой.

Я молчу, смотрю ему в глаза. Он идет на меня без замаха – коротко, в солнечное сплетение. Успеваю убрать корпус и перехватить его кисть. Чистый рефлекс. На секунду мы стоим вплотную.

– Не надо, – говорю я тихо. – Не сейчас.

Выпускаю запястье. Молочаев делает шаг назад. Взгляд исподлобья, плечи напряжены. По всему видно, что нападать он не передумал. Тогда я резко меняю угол и бью словами.

– “Синий Монах” списан пять лет назад, – Молочаев молчит. – По акту о естественной порче. Сапфир. Естественной, – вижу, как у него дергается щека. – Стеблов. Битцевский лес. Пуля.

Я говорю тихо и почти наугад, но попадаю. Злость с его лица не уходит. Но под ней проступает другое. Он считает варианты. Натужно и бешено пульсируют вздувшиеся вены на его шее.

– Ты сам замял этого “глухаря”, полковник. Не так ли?

– Это ложь, – шипит Молочаев, но его лицо сереет, становясь в цвет этих чертовых стен.

– А если об этом узнают в Управлении Собственной Безопасности? Если всплывет, что твой отдел прячет убийство за мастичными печатями и архивной пылью? Что тогда, товарищ полковник? Шерстить будут весь восьмой отдел. Кому достанется твой змеиный клубок?

Он нервно поправляет китель. Дышит тяжело, но взгляд уже не тот – в нем поселился страх.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы с головы Анастасии Стебловой не упал ни один волос. Если из-за вашей возни ей хоть что-то угрожает, я приду за тобой. И за каждым, кто рискнет тебя прикрывать. Ты меня услышал?

Молочаев смотрит на меня с ненавистью, но молчит. Значит, услышал.

Я разворачиваюсь и выхожу в холл. Сердце колотится где-то в горле, но я заставляю себя идти ровно, чеканя шаг по казенному линолеуму.

Почти на выходе чувствую, как телефон вибрирует в кармане. Сообщение от Барса:

“Объект в "Балчуге". Номер 402, оформлен на чистый паспорт через нашу подставную фирму. Боится возвращаться домой. Я на этаже, контролирую периметр”.

Я набираю её номер. Вызов идет – длинные, издевательски спокойные гудки. Потом – обрыв и механический голос: “Абонент временно недоступен”.

Набираю снова. Тишина. Внутри всё скручивается в тугой узел. Черт. Сжимаю телефон так, что корпус едва слышно хрустит. Сообщения не прочитаны.

Сажусь в машину, бросаю футляр с наградным “Глоком” на соседнее сиденье. Двигатель отзывается глухим рыком. В голове холодный расчет: если я сейчас припрусь в отель, будут проблемы. Для нее я сейчас скорее опасность, чем помощь.

Но если я уеду, а завтра Молочаев решит “подчистить хвосты”...

Выжимаю газ. “Балчуг” светится впереди, как неприступная крепость. Паркуюсь в тени, через дорогу, откуда виден парадный вход и окна четвертого этажа. Выхожу, прислоняюсь к капоту и просто смотрю вверх. Окна на четвертом этаже затянуты плотными шторами, но я кожей чувствую – она там. Наверняка, это 402-й.

Я не могу уйти. Даже если Барс на месте. Даже если весь мой отдел сейчас ставит на меня капканы.

До рассвета я останусь здесь. А утром начнется охота, и я хочу быть ближе остальных. Я буду готов. Чего бы мне это ни стоило.

28 Анастасия. Отчаянный шаг

28 Анастасия. Отчаянный шаг

В номере слишком тихо. От этого тишина кажется осязаемой и тревожной.

В “Балчуге” всё вызывающе добротное, тяжелое, уверенное в своей роскоши. Плотный ковер полностью поглощает шаги, шелковое покрывало стекает с кровати прохладной волной. На мраморной консоли поблескивают бутылки “Voss” и тонкий хрусталь, а в воздухе застыл запах дорогого отельного текстиля и селективного парфюма – невидимый маркер чужой, благополучной жизни. Номер кажется идеальной декорацией, в которой у героев не должны дрожать руки и срываться дыхание от тревоги.

В полумраке белая лепнина выглядит призрачной, золото на карнизах тускнеет, превращаясь в грязные тени. За окном – Москва-река, свинцовая и маслянистая под низкими ноябрьскими облаками. На том берегу застыл Кремль. Его золотые купола в упор смотрят в мои окна, словно задают один и тот же вопрос:“Что же ты творишь, Анастасия Петровна?”

Я и сама не знаю. Лежу в горячей воде, вслушиваясь в гул собственного сердца.

Ванна здесь ничуть не уступает той, в доме Егора, но здесь мне зябко. Огромная, облицованная дымчатым мрамором, она должна расслаблять, но мышцы остаются каменными. Сейчас мне остро не хватает его капсулы депривации. Той невесомости, в которой исчезает тело, время и страх. Где мир схлопывается до точки, и всё становится на свои места.

Здесь же я чувствую каждый сантиметр своей кожи, каждый вдох. Поэтому я просто рассматриваю вензеля на потолке и позволяю мыслям бурлить и путаться, как пене у бортиков.

Егор.

Черт бы его побрал.

Он лгал мне. С первой минуты. Приемный сын Сергея, мальчишка, которого я жалела, которого тайком от Сергея подкармливала пирожными, – превратился в этого... монументального, холодного, опасного мужика. Безжалостного. Неспособного любить манипулятора.

Скорее всего документы, которыми он заманил меня в ловушку, – подделка от начала и до конца. Во всяком случае, разметка распила – точно.

Но зачем?

Я перебираю в голове все версии, как карты в пасьянсе. Хотел подставить? Заставить подписать фальшивку, чтобы потом шантажировать? Или... или он действительно думал, что я убила Сергея? Хотел отомстить, но запутался сам?

Самое ужасное, что я до сих пор не знаю ответа. И даже после всего – после лжи, после манипуляций, после того, как он использовал меня, как пешку, в своей игре, – я не могу его просто взять и вычеркнуть.

Память подсовывает другое. Он всегда готов подхватить меня на руки и украсть у смерти. Подставлялся под пули и рвал свою рубаху на бинты. Его сердце выдавало его, когда колотилось о мои ребра. Его крик и шепот. И отчего-то я так безоговорочно верила в его яростное “У тебя никого нет кроме меня! И никогда не было!”

Было это правдой или умело отыгранной ролью? Пульс больно толкается в виски и не дает сосредоточиться.

Я все еще не понимаю, что делать с сапфиром.

Если действовать по закону, по инструкции, по всем тем правилам, которыми я столько лет подпирала свой профессиональный хребет, камень должен уйти государству. Без сантиментов.

Но теперь между этим “должен” и мной стоит Егор.

Я резко провожу ладонью по запотевшему борту ванны, смахивая капли.

Наследник.

Пусть и не такой, как в исторических романах. Не с благородным профилем, а с холодными глазами и привычкой ломать обстоятельства через колено. С его отвратительной уверенностью, что мир продается оптом, если цена подходит.

И все же наследник.

Не случайный хищник, не коллекционер с болезнью обладания, как Петр Саввич, а человек, чья фамильная воронка вшита в этот кристалл. И то, как запальчиво старый дракон настаивал, что нет доказательств, только подтверждает большую вероятность, что это правда.

Я не уверена, что он имеет право, но еще меньше уверена, что сама имею право решать это за него. Даже если он – последняя сволочь. Предоставлю сапфир ему – и пусть он сам разбирается с последствиями, с законом, с совестью, если она у него есть.

При этой мысли я зло усмехаюсь и глубже погружаюсь в воду.

Совесть. У Егора. Смешно.

А потом, как назло, вспоминаю его взгляд. Внимательный. Тревожный. Усталый. Живой. Почти потерянный.

Хочется выть.

Вот именно это и бесит сильнее всего.

Я не знаю, где у него заканчивается игра и начинается правда.

Смотрю на клубы пара, ослепляющие зеркало.

Если бы он просто использовал меня, я бы уже выбрала сторону и не дрогнула. Но он умудрился сделать все грязно и при этом оставить мне слишком много сомнений. И слишком много боли.

Когда вода начинает остывать, я выбираюсь из ванны, вытираюсь, надеваю халат и возвращаюсь в комнату.

На низком столике у дивана лежит футляр. Темно-синий, почти черный, из дорого выделанной кожи.

Я подхожу к нему так, словно внутри не украшение, а живое существо.

Откидываю крышку.

Сапфир лежит на светлом атласе и поражает какой-то высокомерной красотой в окружении бриллиантов. Сердце, вырезанное чужой рукой из кристалла, внутри которого прячется еще одно сердце – едва заметный внутренний шрам. Его тайна. Его подлинная ценность. То, что видно только тому, кто знает, куда смотреть. Два сердца. Одно в другом.

И мне вдруг на мгновение становится страшно, что я не вижу его туманности. Но мастер так умело спрятала его, что без оборудования не увидеть. И все же я щурюсь и кручу его в руках.

Кажется, он теплее, чем должен быть.

Меня накрывает странное, почти мистическое чувство. Это не просто драгоценность. Это свидетель жизни и смерти, любви и предательства, нескольких исторических эпох. Больше, чем реликвия, деньги, улика или предмет спора.

– Что мне делать с тобой? – шепчу я.

Оставить сапфир в номере, пока я буду на приеме в резиденции посла Британии, – безумие. Сейф? Прекрасно. Еще один способ добровольно отдать камень в чужие руки. Горничные, служба безопасности, администрация, скрытые дубликаты ключей, слишком вежливые люди в дорогих костюмах – нет, спасибо.

Значит, остается единственный разумный выход.

Я снова смотрю на колье и уже почти улыбаюсь.

Ну а что? Никому и в голову не придет, что я отважусь на такое. Хочешь спрятать вещь – положи ее на самое видное место.

Я усмехаюсь своему отражению:

– Либо ты гений, Настя, либо самоубийца.

Сажусь за туалетный столик и начинаю приводить лицо в порядок. Крем, база, консилер. Руки работают автоматически, а мысли все равно возвращаются к Егору. Я представляю его реакцию, если бы он увидел меня с этим камнем на людях, под сотней взглядов и объективов.

В дверь стучат, и я вздрагиваю. Но только потому, что ждала.

– Ваши доспехи, Анастасия Петровна, – Барс входит с двумя огромными чехлами от Лолиты.

Он расстегивает молнию. И я снова задерживаю дыхание. Это даже не платье – оружие массового поражения. И сверху – горностаевое манто, мягкое, как облако, и греховно статусное. Раньше такое позволялось только королям.

– Лолита умеет работать с чужой нервной системой, – бормочу я.

– Это точно, – невозмутимо отвечает Барс.

Я смотрю на него в зеркало.

– Тебе даже не интересно, куда мы идем?

Егор бы уже выжал из меня все. Кто приглашал. Кто будет на приеме. Какой регламент. Какая служба безопасности. Какие зоны доступа. Какие слепые углы. Где камеры. Какие машины на подъезде. Какие фамилии в списке гостей.

– Как я понял, на вечеринку с особыми правилами безопасности, – напрягается он. – То, что я не могу взять пушку, конечно, осложняет дело. Но с другой стороны, их не будет и у других. А так, работа есть работа. Придется на месте пробивать входы, выходы, кто рядом и куда уводить клиента, если станет жарко. Остальное – детали.

Я молча провожу тушью по ресницам.

Барс не хуже. Он другой. Встречает удар корпусом. Но с ним рядом не хочется закрыть глаза и довериться.

– Хорошо, – говорю я. – Тогда запоминай. Мы идем в резиденцию посла Великобритании. Там будет толпа народа, журналисты, гости, охрана. Строгий протокол. Официально ты не телохранитель. Ты мужчина, которому не терпится держать меня за талию и смотреть так, будто мы плохо спали не от тревоги. И я рассчитываю, что ты не отойдешь от меня ни на шаг.

Он медленно кивает.

– С оружием было бы проще.

– Мне тоже много что было бы проще. Переодевайся.

Он берет пакет и выходит в соседнюю комнату. Выдыхаю.

Телефон. Включаю его впервые за много часов. Экран загорается, и у меня перехватывает дыхание.

Десять пропущенных. От Егора. Сердце делает рывок, но я тут же гашу его злостью.

Открываю переписку – пусть видит, что я в сети. Первое сообщение короткое:

Перезвони .

Второе:

Настя, не делай глупостей.

Третье через несколько минут:

Барс написал, что вы в “Балчуге”. Что случилось?!

Я смотрю на экран, и у меня по позвоночнику проходит ледяная волна.

Злость – плохой советчик. Но иногда очень полезный щит. Сердце колотится, но внутри – глухая, холодная стена.

Нет. Я не буду отвечать. Не сейчас. Ты использовал меня, Егор. Ты лгал мне. Ты заставил меня сомневаться во всем, во что я верила. А теперь звонишь и требуешь ответа?

Захожу в соцсети. Лолита отработала на двести процентов. Под ее постом – фотография, где мы с Барсом стоим спиной к камере, я в его объятиях (она уговорила нас сделать это “для атмосферы”), – уже полыхает холивар. Тысячи комментариев. Самая настоящая война.

Слухи, догадки, зависть, восторг, яд, азарт. Мелькает мое имя. Кто-то уже уверен, что Лолита шьет платье именно мне. Кто-то спорит, что я слишком академична для такого выхода. Кто-то пишет, что, если это правда, глянец взорвется.

Больше всего лайков под комментарием:“Лолита, скажи, это тот самый любовник, о котором шепчутся?”

Лолита, как заправская интриганка, отвечает уклончиво:“Все тайное станет явным завтра вечером”.

Я усмехаюсь. Чертова кумушка. Она делает именно то, что мне нужно. Вот и хорошо.

Страшно мне? Да.

Очень.

Я делаю несколько снимков платья, висящего на дверце шкафа. Подписываю:

“Спасибо @lolitacouture за это чудо! Сегодня иду покорять одну очень консервативную публику. Надеюсь, мой наряд не вызовет дипломатического скандала) #lolitacouture #blacktie #секретноеоружие”

Отправляю. Через минуту – первые лайки, комментарии. Информация пошла. Теперь, если я исчезну, это будет громко.

Я быстро делаю еще несколько кадров: манто на диване, перчатки, коробка с серьгами, вспышка синего шелка. Выбираю лучший ракурс, отмечаю Лолиту и пишу:

Кажется, сегодня вечером одно потрясающее платье устроит маленький скандал. Не пропустите.

Публикую.

Застегиваю колье.

На секунду пальцы дрожат.

Сапфир ложится в выемку между ключицами с такой естественной тяжестью, как будто всегда здесь и был. В зеркале он живет собственной жизнью. Бриллианты холодно вспыхивают по краям, а синий огонь в глубине кристалла кажется почти влажным.

– Черт, – негромко произносит Барс.

Я поднимаю на него взгляд.

Он уже тоже переоделся. Темный вечерний костюм сидит на нем безупречно, только лицо по-прежнему слишком жесткое для светского выхода. Впрочем, если держать его в полутени и не давать открывать рот чаще необходимого, за опасную харизму вполне сойдет.

– Что?

– Это плохая идея.

– Какая именно? Платье, сапфир или то, что ты сегодня мой любовник?

– Все сразу.

– Прекрасно. Значит, я на верном пути.

Беру телефон, встаю рядом с ним перед большим зеркалом у шкафа и делаю фото. Себя – в полный рост, с манто на плечах, с сапфиром на груди, с легкой полуулыбкой, которая должна означать светскую небрежность. Барса – под руку, со срезанным лицом, только линия подбородка, шея, плечо, кисть на моей талии. Достаточно, чтобы интернет взбесился еще сильнее.

Снимок получается отличный.

Публикую и его.

Подпись короткая:

Иногда лучший способ что-то спрятать – не прятать вовсе.

Барс упирается в меня тяжелым взглядом.

– Это может привлечь лишнее внимание.

– Мне и нужно лишнее внимание.

Он ничего не отвечает, но я вижу, что ему это не нравится.

– Поехали, – ободряюще хлопаю его по плечу.

Нам нужно быть на пропускном пункте за час до начала. Спускаемся на лифте. В зеркальных стенах кабины я несколько раз вижу нас вместе и каждый раз думаю одно и то же: мы выглядим как люди, которые собрались не на прием, а на очень красивое преступление.

На подземной парковке пахнет влажным бетоном, бензином и старой резиной. Машина мягко выруливает наружу, и Москва скользит за стеклом – вечерняя, нервная, блестящая, с огнями на мокром асфальте.

Я почти не смотрю по сторонам.

Всю дорогу меня грызет один и тот же вопрос: надо ли было все-таки предупредить Егора?

Не простить. Не объясниться. Просто предупредить.

Я достаю телефон, смотрю на темный экран, потом на свое отражение в нем. Нет. Слишком поздно для честности по требованию.