Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

36 Анастасия. Яблоко

36 Анастасия. Яблоко

Присутствие людей поблизости я ощущаю носом раньше, чем вижу. В морозной испарине ночи к запаху прелой листвы тонкой струйкой примешивается конюшня.

Дом появляется за деревьями внезапно. Темной глыбой. Без света. Без признаков жизни. И тут же оказывается, что даже это – не спасение. Егор ставит меня на ноги, выдыхает в землю, поднимает взгляд, и я почти физически чувствую, как он моментально превращается в натянутую струну.

Присаживается, подсвечивает землю узким лучом фонаря, почти прикрывая его пальцами.

– Что? – не выдерживаю я звенящего напряжения.

– Растяжки, – кивает он в сторону ограды. – В дом не стоит соваться.

Я не вижу ничего, кроме забора. Но меня уже даже не удивляет очередное препятствие. После такой ночи было бы странно, если бы хоть что-то, наконец, оказалось простым.

– Стой тихо, – Егор бросает рюкзак за изгородь и прислушивается.

В ночи так тихо, что не слышно ни шороха. Даже ветер затаил дыхание вместе со мной.

Егор делает несколько шагов вдоль границы участка, и я семеню за ним, стараясь не делать широких шагов.

– Должно быть тут, – он ловит мою ладонь. – Я тебя подсажу. Прыгай, как можно дальше вперед. Поняла?

Он не дает мне и секунды на раздумья. Взлетаю вперед ногами. Егор со сдавленным стоном толкает меня под поясницу. Балансировать наверху и оттолкнуться у меня не получается, и я, не сдерживая писка, падаю вперед. Плашмя. Приземляюсь на что-то упругое и сползаю по брезенту вниз. Только потом понимаю, что это стог сена.

В этот момент я скорее слышу, чем вижу тень над своей головой. Егор так же скользит вниз и долго и тяжело дышит, упершись в землю. Потом встряхивает головой и поднимается. Берет меня за локоть и ведет в сумерках вдоль забора. Видно, что он хорошо ориентируется. В конце концов, мы подходим к сараю.

Не заперто. Петли тихонько скрипят, хотя Егор старается двигаться беззвучно.

Тут темно, пахнет свежим спилом дерева, очень сильно яблоками и чуточку грибами. Ко всему этому примешивается какой-то тяжелый, маслянистый и чуть сладковатый дух. Я прислоняюсь к стене и медленно сползаю вниз. Меня трясет так сильно, что, кажется, дрожат даже корни у зубов и самые мелкие, неизвестные мне мышцы глубоко внутри.

Пока я силюсь не разрыдаться, Егор шуршит в дальнем углу, и в конце концов там светлеет. Когда он разворачивается, я вижу старую керосиновую лампу. Она чуточку плюется, а я почему-то киваю, будто соглашаюсь с ее ворчанием.

Выдохнуть и расслабиться Егор мне снова не дает. Тянет за руку, заставляет встать.

– Снимай вейдерсы, – велит он, достает из-за пояса пистолет и кладет его на полку рукоятью к себе.

– Еще прикажи мне...

– Настя.

В какой-то момент я уже начинаю ненавидеть звук собственного имени. Потому что он умеет произнести его так, что внутри все либо вздрагивает в панике, либо подчиняется. И оба варианта мне отвратительны.

Как и его бесцеремонность. Его руки быстро справляются с застежками и ремнями. Помощи от меня мало, поэтому он сам начинает стягивать с меня эту резиновую мерзость. Раздается характерный “чпок”, когда она нехотя отлипает от голеней.

Я шиплю, пытаюсь отодвинуть его руки, но пальцы не слушаются. Под платьем влажно, холодно, все натерто, ноги горят, колени содраны. Когда я понимаю, насколько жалко, глупо и беззащитно сейчас выгляжу, мне хочется провалиться сквозь землю.

Увидев мои голые ноги, Егор хмурится и отступает куда-то в сумерки. Он отворачивается. И от этого становится еще хуже.

Потому что если мужчина просто пялится – его можно презирать. А если ему противно смотреть…

С замирающим сердцем сминаю ставшую противной ткань и не могу сдержать стона, когда, наконец, вижу то, от чего он отвернулся: самые настоящие ссадины, кажутся черными на посиневшей коже. Мне становится себя так жалко, что слезы непроизвольно брызжут из глаз.

Егор возвращается с огромным ножом, отчего у меня внутри все снова обрывается. Он опускается на колено, обхватывает мое бедро своей лапищей и строго приказывает:

– Не вздумай дернуться, – даже не поднимая головы. – Останешься без ноги.

Я не успеваю даже сообразить, что происходит, а он внезапно выпускает меня из своей хватки и растопыривает пальцы, натягивая голенище. Его ладонь скользит до щиколотки вместе с лезвием. Резина поддается с коротким, мерзким звуком, слишком похожим на на то, как вспарывают живое. Еще одно движение – и моя ледяная тюрьма распахивается до самой подошвы. То же самое он повторяет с другой стороны.

Вслед за этим он подсаживает меня на верстак на какую-то ветошку и снова уходит в дальний угол.

Возвращается он с небольшой пластиковой канистрой. Снимает с меня остатки болотных сапог и мокрые носки. Этого я почти не ощущаю. Зато когда он плещет себе в ладонь из канистры и берется за мою ступню, я взвизгиваю. Сначала от обжигающего холода, потом от горячечного тепла его кожи. В нос бьют пары спирта.

– Тише, – шипит Егор, – перебудишь всю округу!

Больно так, будто пекут не ссадины, а сгорают в пепел остатки моего достоинства и гордости.

– Пусти! Мужлан, – шиплю я, дергаюсь и пытаюсь вырваться. – Сволочь! Мне же больно!

Но руки у него, к моему несчастью, все равно, что капкан.

– Что такое? – иронизирует он, но не отвлекается на мое трепыхание. – А где же мое высочество и все такое?

Его клешни скользят все выше, растирают, разминают. Безжалостные. Твердые. Упрямые. Этот добычу не выпустит.

Керосиновая лампа стоит низко, отчего пляска теней на стенах сарая выглядит пугающе, словно зубастый монстр раз за разом бросается к моим коленям.

– Да врут все про твоих предков, – плююсь в ответ. – Ты же зверюга! Самый настоящий хищник! – дыхание сбивается, когда он добирается до стертых мест на внутренней стороне бедра. – Что ты себе позволяешь?!

Меня охватывает мучительная лихорадка, словно в кожу одновременно вогнали тысячу тончайших иголок. От этого хочется одновременно рыдать и хохотать во все горло. Я извиваюсь и едва не соскальзываю с верстака. Только Егор упрямо возвращает меня на место.

Я могу говорить все, что угодно, но они не грубые. Отчего-то хочется назвать его руки умными. Он хорошо знает, что делает. Его ладони неумолимо шелестят по моей коже, и я потихоньку прихожу в себя. Вернее, тупею. Так что, когда он заканчивает, я сижу тихо и слышу только собственное прерывистое дыхание.

Егор достает из рюкзака сухие носки. Те самые, что купил на вокзале. Надевает их мне на ноги. Следом еще одну пару. Достает из-под верстака пару военных бутсов, насыпает туда жменю опилок из ящика, напяливает это на мою ступню и ставит ее себе на колено, чтобы зашнуровать.

– О! По последней моде! – слова вырываются из меня бесконтрольно. – Это тоже входит в пакет ваших услуг, господин Волгин?!

Яд – это все еще мой единственный способ не разреветься.

Но где-то в глубине меня уже происходит самое тревожное: я начинаю понимать, что он не играет в благородство. Не красуется. Не строит из себя рыцаря. Он просто делает то, что нужно. Снова и снова. Даже когда я его откровенно оскорбляю. Даже когда у него нет оснований верить мне. Даже когда ему это неудобно, невыгодно, опасно и вообще против здравого смысла.

Он молчит. Тишину нарушает только глухой звук шнурков, скользящих через люверсы. Егор шнурует плотно. И от опилок, которые сначала ощущались странными колючками, в ступнях растекается тепло.

Я, наконец, замечаю, что сарай провонялся спиртом, что моя поясница упирается в холодный метал, а в заднице, наверняка, уже с десяток заноз от грубого дерева, на котором я сижу. Во мне гудит и ноет каждая клеточка. А Егор, склонившийся к моим ногам, в свете керосинки похож на человека, занятого самым важным делом всей его жизни. И никакого дискомфорта он не ощущает.

Именно это в нем самое опасное. Ему хочется верить. И во мне шевелится чувство, которое я отрицаю и заперла под тысячу замков. Он мне нравится. Нет. Все намного хуже.

Наконец, он поднимается, со стоном потягивается, расправляя спину, достает из другого ящика большое яблоко, вытирает внутренней стороной своей толстовки и протягивает мне.

Оно одуряюще пахнет, хотя кажется ледяным. И я внезапно радуюсь этому ощущению: мои ладони наконец-то ожили и что-то чувствуют. Вонзаюсь зубами в темный яблочный бок. Раздается громкий сочный хруст, и спасительная влага брызжет мне прямо в горло.

– О, Боже-е-е-е, – с полным ртом мычу я, наплевав на приличия.

Егор хмыкает и достает из рюкзака мою горностаевую драгоценность. Мехом внутрь оборачивает мои ноги и прикрывает их мятой юбкой. Ткань даже в мутном свете помпезно переливается.

Да. Несколько часов назад я могла затмить британскую королеву, если верить комплиментам. А теперь…

– Спасибо, – я все еще зла на него, но благодарю искренне.

Он кивает. Берет пистолет, затыкает его за пояс и без тени улыбки приказывает:

– Сиди тихо. Не вздумай высовываться. Я на минуту.

37 Анастасия. Пять минут

37 Анастасия. Пять минут

Смаковать яблоко не получается – слишком быстро оно заканчивается. Егора все нет, и я начинаю всматриваться и вслушиваться в пространство, в котором он меня оставил. Сначала мне кажется, что здесь затхло. Но когда дыхание понемногу выравнивается, я начинаю различать слои. Сладковатый запах яблок. Терпкий, почти винный – груш. Промасленное железо и немного керосиновой копоти. Сыроватое дерево, земляная пыль. Еще старая шерсть и что-то, чему я пока не подобрала названия.

Желудок требовательно ворчит, и я потихоньку сползаю с верстака, отряхиваюсь, кладу на него манто, беру лампу и шагаю к тому ящику, откуда Егор достал угощение.

В мужских бутсах мои ноги кажутся огромными, и я неуклюже переставляю их, стараясь не задеть ящики на полу. От тяжести подошва так стучит по доскам, будто тут бьет копытами нервный конь.

Яблоки и груши лежат строго по ранжиру в соседних “квартирах”, пересыпанные опилками, как драгоценности в грубом деревенском сейфе. На стене над ними – вязанки крупного лука. Дальше – гвозди по ранжиру: лопаты, топорик, секатор, мотки проволоки, на магнитной доске – какие-то мелкие штуки. Трогаю один – с первого раза не двигается, поддается нехотя, с трудом.

Потолок высокий, на балках под высокой крышей висят ремни, прочая утварь и даже старое седло. У выхода на гвозде болтается мощный бинокль в потертом кожаном чехле. Рядом – старые, но добротные, военные куртки, на полке садовые перчатки. Конечно, хозяин тут – перфекционист, и жизнь у него какая-то идиллическая. На ум почему-то приходит какой-нибудь граф, объезжающий угодья верхом.

Внезапно меня прошибает от сознания, что за этими стенами по-прежнему существует мир, где люди ложатся спать без страха, а утром просыпаются собой. Лениво жмурятся на солнце, заваривают свежий кофе, выходят в сад и ворчат на распутицу. Они не в бегах, в них никто не стреляет, им не приходится выживать в аду. И меня снова начинает колотить крупная дрожь.

Я уже даже не спрашиваю себя, как угодила в это дерьмо. Во мне живет только вопль о том, чтобы этот кошмар закончился. Хоть когда-нибудь.

Егор возвращается и втаскивает в сарай охапку сена. Следом – еще одну, поменьше. Плечи у него ходят тяжело, движения скупы. Он бросает на меня быстрый взгляд, но ничего не говорит.

Присаживается в углу и быстро, старательно распушает сено, и от этого вокруг него образуется пыльное облако. Пока оно оседает, он долго роется в низком шкафчике под стеллажом и наконец вытаскивает старый клетчатый плед с катышками, местами продранный. Накрывает им сено, расправляет край ладонью, сверху бросает кусок видавшей виды овчины и отступает.

– Королевский люкс, – сухо бросает он вслед за приглашающим жестом. – На верстаке слишком узко, поэтому спать придется здесь.

Может, раньше я бы побрезговала, но теперь это импровизированное ложе кажется мне царским подарком. Я послушно иду туда, куда он указывает и опускаюсь в угол. Сено пружинит, плед колется, в кожу тут же упирается какая-то толстая стеблина. Но, по крайней мере, я больше не стою. И не падаю. Приминаю больно выпирающие колючки и вопросительно смотрю на Егора.

Он подает мне меховую накидку и еще вдобавок укрывает меня одной из курток, снятых со стены. Вторую надевает сам, и усаживается в противоположном углу, прямо на рюкзак, спиной к стене. Подтягивает одно колено, кладет на него локоть. Со стороны это почти расслабленная поза. Если не считать того, как тяжело он дышит. И того, что пистолет он по-прежнему кладет так, чтобы был под рукой.

– Спасибо, – говорю я после паузы, когда почти справилась с внутренней дрожью.

– Не за что.

Коротко. Ровно. Как квитанция об оплате.

Я заворачиваюсь плотнее в его куртку, оборачиваю и поджимаю ноги, пытаюсь устроиться так, чтобы не чувствовать, как лед медленно ползет по позвоночнику. Не помогает.

Украдкой разглядываю Егора, который прикрыл глаза и чуть запрокинул голову. Эти приключения и с него сбили лоск. Сейчас он выглядит измученным, но не сломленным. И я, может, впервые честно спрашиваю себя, почему я его слушаюсь.

Ведь дело не только в том, что у меня нет выбора. Выбор всегда есть. Дело в том, что я слушаюсь его с готовностью, словно не знаю альтернативы. Словно я уже согласилась со всем, что он скажет. Не потому, что он опасен, и я боюсь его. И не потому, что он привык приказывать. Жизнь с Сергеем научила меня просчитывать чужие шаги заранее и обходить опасные углы. Реакцию Егора я даже не пытаюсь предсказать.

Просто за всей его яростью, за этим холодным, почти звериным самоконтролем я каждый раз ощущаю что-то куда более редкое и гибельное – надежность. И это действует на меня как наркотик.

Потому что я устала.

Устала отвечать за все. Устала держать лицо, соблюдать регламент, обеспечивать фонд, приколачивать память о Сергее на щит, как память о себе самой. Устала быть взрослой женщиной, для которой непозволительно даже намекнуть на то, как ей страшно, больно, холодно.

Не знаю, как это работает, но сейчас из нас двоих старший – он. А я безответственное существо. Потому что он молча берет всю ответственность на себя и не спрашивает. Даже сейчас, когда он зол на меня. И вполне имеет на это право.

Эта мысль даже ослепляет меня так, что я жмурюсь.

Черт.

Я стискиваю челюсти, пытаясь унять усилившуюся дрожь. Бесполезно. Всё тело мелко, унизительно вибрирует, как будто меня подключили к неисправному трансформатору.

– Тебя трясет, – негромко говорит Егор из темноты.

– Переживу.

– Не факт.

Я открываю глаза. Его лицо едва выхватывается светом затухающей керосинки. Скулы резкие, тени под глазами, влажные волосы растрепаны. Его самого заметно знобит. Только он, как всегда, делает вид, что это не имеет значения.

– Мне не нужны ваши комментарии, Егор Борисович, – выговариваю я, стараясь, чтобы зубы не стучали на каждом слоге.

– А что тебе нужно?

Я уже собираюсь привычно отрезать что-нибудь колкое, но тут меня скручивает новая волна дрожи. Такая сильная, что я сжимаюсь в комок и едва не прикусываю язык.

Он тихо ругается себе под нос, поднимается и подходит.

Я напрягаюсь мгновенно. Всем телом. Он замечает это, конечно. Присаживается на корточки рядом. Чертовски тяжелый взгляд.

– Подвинься.

Ответа он не ждет. Просто усаживается вплотную ко мне, игнорируя мое возмущенное фыркание.

– От пола сильно тянет, – вердикт в духе “капитан-очевидность”. – Садись ко мне на колени. Чуть выше от пола и теплее.

Я хочу съязвить. Но зубы снова выбивают дробь.

Он не торопит. Просто вытаскивает из-под меня овчину и кладет к себе на ноги и похлопывает, будто кошку подзывает. Во мне вскипает подобие возмущения: отказать резко и презрительно. Как и подобает женщине с остатками самоуважения.

– На пять минут, – хочу, чтобы звучало строго, но давлюсь словами.

– Конечно, – спокойно соглашается он, хотя по его лицу ясно: он мне не верит.

Сено шуршит так громко, что каждое движение моей позорной капитуляции слышно, наверное, соседям. Мысленно ору все матерные слова, которые знаю.

Осторожно опускаюсь боком к нему на бедра. Стараюсь не прикасаться. Не чувствовать. Не думать. Но между нами сразу оказывается слишком много тела и слишком мало воздуха. И это прикосновение отдается резкой обжигающей болью по всей коже сразу.

Он дрожит как-то странно, волнами. И за каждым таким пиком обмякает и чуть шевелит плечами, словно старается больше расслабиться.

Я знаю: он следит за мной из-под слегка прикрытых глаз. Чувствую каждым нервом.

– Так лучше? – спрашивает коварный, расстегнув свою куртку.

Не сразу, но меня накрывает от запаха его тела. От парфюма остались лишь отголоски. Скорее, это горько-сладкий пот со следами дыма, специфический запах оружия, которое он все это время таскал за поясом, чуток жженой резины… Очень странная смесь, которая делает его присутствие невыносимо реальным.

От его груди, живота, бедер идет густое, живое тепло, и мне стыдно за то, с какой жадностью я к нему тянусь.

– И так нормально было, – шепчу я.

Но не проходит и минуты, как я понимаю, что этого мало. Ноги по-прежнему ледяные. Пальцы на ступнях, кажется, вообще уже не мои.

Я медлю ровно секунду.

Потом, проклиная себя, вытягиваю ноги и укладываю их поверх его ног. И мне неизбежно приходится передвинуться ближе. Он резко втягивает воздух. Так резко, что я тут же поднимаю голову.

– Что?

– Ничего.

Лжет.

Теперь я чувствую его намного острее. Каждый вдох. Мышцы живота то каменеют, то расслабляются, когда я невольно шевелюсь, устраиваясь удобнее.

Его руки в карманах. Он корректен и не касается меня даже пальцем. Но сама эта сдержанность действует хуже объятий.

Секунда за секундой лед, сковывавший внутренности, по капле вытекает. Сначала я замечаю, что Егор перестал дрожать. А потом то же самое понимаю про себя.

Через минуту я уже признаю, что тепло сильнее гордости. Через две – что тело вообще не спрашивает у меня разрешения. Через три – что я сижу у него на коленях уже целиком, поджав ноги, укутанная в одеяло, манто и его куртку, и мне впервые за много часов не больно. Не холодно. Не страшно.

То есть страшно, конечно. Но иначе.

Борта его куртки расходятся чуть шире, и я перестаю сопротивляться. Я думаю о том, что мне следовало бы немедленно отодвинуться. Хоть на миллиметр. Хоть для приличия. Но вместо этого я закрываю глаза и кладу голову ему на плечо.

И в ту же секунду почти ненавижу себя.

Потому что именно так все и начинается. С тихого ужаса от того, что тебе хорошо в чьих-то руках. Что ты согреваешься о чужое тело. Что вместо сопротивления в тебе вдруг поднимается доверие. Потом желание.

А дальше ты уже живешь не из себя, а из чужого взгляда, чужого голоса, чужой воли. И это конец.

С Егором я испугалась этого почти сразу – еще тогда, после Олега, когда меня впервые потянуло спрятаться в нем, как дети прячутся под одеяло от грозы. Если я однажды позволю себе спасаться через мужчину, я потеряюсь окончательно.

Сердце больно дергается от вины за то, что в прошлый раз от этого небытия меня освободила смерть мужа, а не моя собственная.

Наверху вдруг что-то шуршит – тяжело, с размахом.

Я вскидываю голову. Там, под самым потолком движется черная тень, а потом два тусклых янтарных отблеска. Гипнотическое мерцание. То появляется, то исчезает. И сухой, царапающий звук.

– Что это? – дергаюсь так резко, что почти полностью разворачиваюсь к Егору и вжимаюсь в него грудью.

Он тут же перехватывает меня. Одной рукой за спину, другой – за плечо.

– Тихо. Тихо, – его голос вдруг становится совсем низким, густым, успокаивающим. – Это Луша.

– Кто?..

– Сова, – он едва ощутимо гладит меня между лопаток. – Хозяйка этого сарая. Сто лет живет под крышей. Пугает наглецов, которые суются без приглашения.

Утыкаюсь лбом ему в шею, судорожно вздыхаю и выдыхаю самый последний страх в него. Пусть. Раз уж он принимает все на себя, маленький испуг ему не повредит.

Усталость разъела во мне последние замки. Его тепло медленно расползается по мне, как обезболивающее. Голова тяжелая. Веки опускаются. Он поправляет край пледа у меня на спине, и я вместо того, чтобы отстраниться, придвигаюсь ближе.

Я почти благодарна ему за это молчание. За то, что он не требует. Не пользуется. Просто сидит и держит. И этим самым ломает меня сильнее любых слов.

Потому что все уже очевидно.

Мужчина, который ради меня бросается в ловушку, лезет в коллектор, целует меня, по самое “не могу” в вонючей жиже, чтобы нас не услышали, прикрывает собой, подставляет спину вместо табуретки, терпит мой яд, сносит холод и молчит, – либо безумен, либо любит.

И, к моему несчастью, Егор не похож на безумца.

Луша тихо ухает сверху, словно подтверждая.

Я шевелюсь. Медленно поднимаю голову.

Он опускает на меня взгляд, и от этого взгляда у меня на секунду перестает работать все – дыхание, воля, разум.

В подрагивающем свете лампы я вижу его профиль, напряженную линию рта, щетину на скуле, жилку на шее. Жмурюсь и тянусь к ней, туда, где под кожей часто и сильно бьется пульс. Потом выше. Под челюстью. Мои губы вздрагивают от колких коротких шипов, но упрямо прижимаются в поисках тепла. И зарываться носом в эту царапучую ложбинку – сродни хтонической магии. Это почти не поцелуй. Скорее проверка: жив ли он, жива ли я, не сошла ли я окончательно с ума.

Сама не понимаю, что делаю.

Просто в какой-то момент между нами становится слишком много недосказанного, и мое тело принимает решение раньше головы. Я веду себя так развязно, будто это мой мужчина, и я вольна сделать с ним все, что пожелаю.

Егор вздрагивает всем корпусом. Его рука на моей спине резко сжимается. Вторая перемещается выше, к затылку. На одну мучительную секунду я уверена, что сейчас он ответит, и пути обратно не будет.

Я чувствую, как он поворачивает голову. Как его дыхание обжигает мне висок. Как подо мной напрягается всё его тело, будто удерживаемая взрывная волна.

Моя броня срабатывает быстрее, чем разум.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо, и хрипло, почти зло шепчу:

– Не воображай лишнего. Ты сейчас просто вместо грелки.

Яд – моя последняя санитарная зона. Пока я злая, я жива. Пока спорю, пока кусаюсь, пока не даю ему ни сантиметра внутренней территории, я еще принадлежу себе.

Он убирает руки. Ссаживает меня со своих колен.

– Пять минут вышли, – он резко поднимается.

Шорох от его движения больше похож на растертый по грубым доскам росчерк. Будто кто-то поставил галочку под последним пунктом неведомого плана. Я открываю рот, но не нахожу ни единого слова, которое не звучало бы жалко.

Егор берет с верстака сигареты, зажигалку. На секунду замирает у двери, будто борется сам с собой. Потом все-таки бросает, не глядя на меня:

– Ты устала, Настя. Поспи.

Дверь скрипит, впуская в сарай новый глоток стылой ночи, и закрывается за ним.

Я остаюсь одна.

Только Луша под крышей тихо переступает по балке – единственный свидетель того, как я за пять минут умудрилась все испортить.