Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Резиденция посла на Софийской набережной сияет огнями. Подъезд перекрыт, но нашу машину пропускают по спискам.

– Анастасия Петровна, – он оборачивается. – Дальше пешком. Контроль за сто метров отсюда.

Киваю. Надо так надо.

Судорожно тяну в себя воздух, как перед погружением. И только перед тем как войти в зону контроля, останавливаюсь.

– Подожди секунду.

Достаю телефон. Делаю последний снимок на сегодня. Сапфир в идеальном декольте на фоне колонн резиденции, подсвеченный вечерними огнями. Кадр получается идеальным: камень сияет, как живой, а на заднем плане – символ британской дипломатической мощи.

Отправляю Егору.

Без подписи.

Один клик – и оно улетает в пустоту эфира.

– Чтобы ты знал, в какой канаве меня искать, – бормочу себе под нос и прячу телефон в клатч. – Идем, – надеваю свою лучшую улыбку и беру Барса под руку.

И мы шагаем в свет.

29 Егор. Опальный

29 Егор. Опальный

Это не первая моя ночь в машине. Было время, я жил, ел и спал на колесах. Но эта – тревожная.

На стоянке уже меняются смены, в окнах “Балчуга” гаснут и загораются огни, по набережной редеет трафик, потом снова начинает густеть, а я все так же сижу за рулем и смотрю на вход, на боковой выезд, на зеркала, на отражения в стекле соседней тачки. На все сразу.

Спать нельзя.

Утром успеваю развести людей по оговоренным точкам. Двоих отправляю в институт – объявить о начале реституции и подготовке к изъятию камня. Раздаю вводные кратко, без лирики. Но они – народ тренированный. Повторять не приходится.

Дожидаюсь отчетов, сам кратко отчитываюсь о ситуации в центр. Все, как по маслу.

Но к обеду усталость все равно берет свое. Не сном – короткими провалами, в которых мозг не выключается, а просто на секунду перестает отличать реальность от галлюцинаций. Эти рваные картинки – пограничная зона, где контроль жестко сбоит. Мне чудится лицо Насти, ее губы, с которых срывается мое имя, и я тут же прихожу в сознание.

Ее голос в этом пограничном мареве звучит слишком реально. "Егор..." – и я дергаюсь, едва не впечатываясь лбом в руль.

Внутри то самое чувство, когда во сне падаешь с высоты и просыпаешься за долю секунды до удара. Только я уже расшибся.

Простую ложь она, может быть, и простила бы. Но теперь она уверена, что я с самого начала планировал подставить ее.

Как назло, Барс молчит. Это и бесит, и тревожит. От него я жду хоть что-то. Любой знак. Сухое “выдвигаемся”, “она в номере”, “объект у меня в поле”. Ничего.

Небо над Москвой мутное, серое, как грязный свинец. Я прикрываю глаза на секунду – только на секунду – и в этот момент слышу тихое, почти издевательское пиликанье.

Чертов Вагнер с его “Полетом валькирий” в 16-битной аранжировке. Сегодня звучит, как издевательство. Достаю из бардачка доисторический кирпич, на котором только шахматы и примитивный экран. Иногда мы с Костей гоняем там партии, когда надо передать что-то так, чтобы умные системы не навострили уши.

Я смотрю на дисплей.

“Гроссмейстер, ваш ход!” и мигающий значок усилителя.

Сознание мгновенно собирается в точку.

Сейчас не время для игр. В желудке толкается легкая тошнота. Вставляю в ухо наушник и нажимаю воспроизведение. В голове звучит синтетический монотонный голос. Костя пропустил запись через вокодер, чтобы никаких следов. И я уже кожей чувствую его мандраж.

– Режим ожидания окончен. Ты чертовски вовремя, Гроссмейстер. Запускаю протокол "Цугцванг".

Своя кровь. Наверняка, подставляет за меня под топор свою голову, и все же рискует прислать весточку путем, где не просто никто не запеленгует, так еще и не догадается искать. Гаджет работает на доисторических частотах. Видимо, за моей спиной происходит что-то серьезное.

Жертвую ферзя, и снова звучит победоносный вагнеровский скрежет. А следом течет инфа, от которой у меня шерсть становится дыбом.

– Настя идентифицирована как спящий. Вошла в особняк Харитоненко с камнем на шее. Ты полностью отстранен, без глаз и ушей. Хотели поставить главным Барса, но он несанкционировано сопровождает объект. Все на ушах. Молочаев подал наверх рапорт. Приложено видео. Параграф “госизмена”. За тобой идут.

Запись обрывается и самоуничтожается.

Это длится не дольше вдоха, но я успеваю почувствовать, как под ногами уходит пол. Несколько секунд я не двигаюсь. Просто сижу, глядя в лобовое стекло. Без мысли. Без плана. Такого со мной не делали давно.

Потом проверяю связь.

Основной телефон мертв. Служебный мертв. Каналы лежат. Меня действительно выключили.

Последнее, что успело прийти, – фото от Насти. Белая пелерина, низкое декольте. Огни резиденции за спиной. И на груди – сапфир.

У меня на секунду темнеет в глазах. Не может быть. Я не мог так ошибиться. Все это время я думал, что твердо стою на земле, что правда моя, и эта женщина – моя. А оказалось, что я топчусь на зыбучих песках.

Дергаюсь, чтобы позвонить Барсу, и тут же вспоминаю, что связь мертва.

– Твою мать, – говорю я вслух.

Палец зависает над экраном дольше, чем должен. Вот этого времени мне и не прощают. Стираю фото, хотя это, скорее всего, бесполезняк. При таком раскладе брать меня будут не для разговора по душам.

Тошнота проходит. Вместо нее – абсолютная пустота и звонкая тишина в голове. Цугцванг – это когда любой ход ведет к ухудшению позиции. А значит, дальше игра пойдет не по правилам.

Внутри просыпается злая ирония. За мной идут? Пусть попробуют взять.

Вдох. Выдох. Медленно. До самого низа. На следующем вдохе легкие наполняет странная эйфория, похожая на смесь ярости и – неожиданно – облегчения. Система только что списала меня в расход. Значит, с этой секунды я ей больше ничего не должен. Кроме одного: выжить достаточно долго, чтобы успеть первым.

Красивое чувство. Почти свобода. Слишком часто за ним идет смерть.

И сейчас, когда мои руки развязаны, первым делом надо доставать Настю из беды. Пусть она предательница. Но она моя предательница. И я не позволю этим ублюдкам тронуть ее хоть пальцем. Ни нашим, ни чухонским.

Никто не имеет права к ней прикасаться, пока я не посмотрю ей в глаза. Она обманула систему? Плевать. Она обманула МЕНЯ. Сначала вытащу. Потом посмотрю ей в глаза. А дальше пусть попробует солгать снова.

Проверяю подаренный накануне “глок”. Полный магазин. Патронник. Нормально. Служебное – тоже. Из-под сиденья вытаскиваю плоский аварийный кейс. Наличка. Чистый паспорт. Карта. Ключ. Все на месте.

Снова выдираю батарею из телефона и бросаю тут же. Открываю дверь тихо, почти без щелчка, и выскальзываю из машины в тень под деревьями.

Воздух сырой, холодный, пахнет рекой, бензином и мокрой корой.

Сначала – зеркала, чтобы не вертеть головой как сова. Отражения. Витрина киоска через дорогу. Хромированный бок припаркованного автобуса. Слепая зона справа. Темный сектор слева. Движение на въезде.

И ровно в этот момент на горизонте в потоке машин появляется черный вэн. Отсюда не видно, но я уверен, что он без опознавательных знаков. Идет ровно, без рывков, без суеты. Это по мою душу.

Ухожу к реке. Сначала быстрый шаг. Через стоянку, мимо такси, к углу, в поток туристов – рюкзаки, фотоаппараты, кто-то с бумажным стаканом, кто-то с картой. Отлично. Вхожу, стараюсь никого не задеть плечом: мне нельзя оставлять в чужой памяти даже мимолетное раздражение. Я просто еще одна куртка в толпе. Серое пятно на фоне ярких рюкзаков.

Через минуту уже иду в другой куртке – вывернул ее наизнанку. Затылок покалывает – верный признак чужого взгляда. Хочется обернуться, проверить дистанцию, но я давлю это желание. Резкое движение – и они поймут, что я вскрыл их игру. Нужно дотянуть до метро.

Ловлю отражения – в черном боку припаркованного “Мерса”, в стеклянной витрине сувенирной лавки, – но все равно не вижу, что там за спиной происходит. Если вэн затормозил, значит, высадка. Если поехал дальше, значит, ведут по камерам.

Шаги пружинят, подстраиваюсь под темп прохожих, чуть расслаблено. Достаю мертвый смартфон. На черном стекле – вся улица за спиной. Чувствую себя волком, который слышит дыхание псов, но еще не выбрал место для драки.

Плавно меняю траекторию, забирая вправо, к витринам. Пять секунд. Десять. Двое повторяют маневр, не сбивая шага. "Топтуны". Работают чисто, на дистанции. Третий не светится. И это хуже всего. Значит, ведут не ногами, а еще и глазами сверху.

Дворы отпадают – там меня прижмут к стене за три минуты. Мой шанс – толпа.

У "Кофемании" парень в ярком жилете как раз возится с подножкой скутера.

– Извини, бро, государственная нужда, – шепчу я скорее себе, чем ему.

Перехватываю руль, впечатываю в его ладонь пятитысячные – столько этот драндулет не заработает за неделю. Пока он хлопает глазами, прыгаю в седло.

Скутер глохнет на первой секунде, и у меня внутри все обрывается. Со второй попытки мотор все-таки подхватывает.

Щелчок визора – и я исчезаю. Был подполковник, стал анонимный винтик в системе доставки углеводов.

Впереди – Васильевский спуск и зубастые башни Кремля. Самое охраняемое место в мире. Мои преследователи думают, я крыса, которая ищет нору. Хрен вам. Я – призрак.

Влетаю на мост на скутере, прижимаясь к правому краю. Визор опущен. Под шлемом – пот и ледяное спокойствие. Камеры фиксируют желтый короб доставки, а не врага государства. Мимо проносится патрульная машина с мигалками – они спешат к "Балчугу", к моей пустой машине.

На середине моста, там, где течение самое злое, я просто разжимаю пальцы. Не глядя. Без замаха. Смартфон соскальзывает с ладони и исчезает в серой мути Москвы-реки. Точка на их мониторах замирает, а потом гаснет. Теперь я для них – цифровой труп. Плеск тонет в гуле машин, и это единственный звук, который мне сейчас нужен.

Зарядье встречает меня человеческим морем. Идеально. Прямо в этой толпе я перережу поводок, на котором они меня держат

В самом "Зарядье" только сувениры и мороженое по цене патрона. Мне нужно на Китай-город.

Там, в лабиринтах переходов, еще живет дух девяностых: стеклянные витрины с б/у смартфонами и симками, оформленными на каких-нибудь мертвых душ из Твери.

Сбрасываю курьерский короб в техническом коридоре парковки. Шлем оставляю – в нем я слишком заметен без скутера. Накидываю купленную в киоске толстовку с надписью "Moscow" – маскировка под провинциала работает безотказно.

Пересекаю Варварку. Прямо в переходе у метро нахожу павильон "Ремонт и Скупка".

– Дай любой кнопочный, – бросаю продавцу, не глядя в лицо. – И симку с безлимитом. Без оформления.

Пачка мятых купюр на прилавок. Продавец поднимает глаза. Всматривается в мое лицо на секунду дольше, чем мне нравится. Потом сгребает деньги. Для него я еще один бегун, которому нужно позвонить любовнице.

На выходе я сначала набираю дядю Колю. Большой палец на секунду висит над вызовом. После такого звонка мир уже не собирают обратно.

Он берет не сразу.

– Слушаю.

Голос хриплый, собранный. Старый волк. Никаких “алло” и прочей гражданской ерунды.

– Батя, – без вступлений рапортую я, – если не вернусь, компромат на Молочаева – на Альфе. В доме. Есть веские основания считать, что отца убрал он.

На том конце повисает тишина.

Не растерянная. Очень плохая.

– Подтвердишь? – спрашивает он наконец.

– Если выживу.

– Понял.

Он не спрашивает, где я, что случилось и насколько все плохо. Именно за это я его и уважаю всю жизнь.

Сбрасываю. Одно дело сделано.

Теперь – вход.

Резиденция – это крепость за чугунным забором, но у любой крепости есть ахиллесова пята. Дренажная система.

Если верить чертежам, которые я изучал перед началом всей этой операции, подвал особняка Харитоненко, как и посольства, “дышит” через технический коллектор сектора “Б”. А если не верить, я просто упрусь лбом в бетон уже под камерами.

Чертежам три года. За три года умные люди умеют заколотить любую дыру.

Но в другие двери меня не пустят. Значит, второй номер, который мне нужен, – Саймон.

Но сначала экипировка. В том же переходе у Китай-города, где брал телефон, цепляю взглядом развал рыболовного хлама.

– Фонарь. Налобный. И батарейки, – бросаю продавцу.

– Ходунки брать будете? – лениво уточняет тот. – Распродажа. Сезонная.

Продавец кивает на стопку болотных сапог.

– Сорок пятый и… тридцать девятый, – на автомате заказываю я. – И термоноски. Четыре пары.

Парень вскидывает брови, но тактично удерживается от комментария. А я зависаю. Барс. Выходит, я его подставляю. Понимаю это слишком ясно. И это решение мне не нравится. Но если я начну спасать всех, не вытащу никого.

Прости, Барс, но ты сегодня – мой громоотвод. Пока ты светишься в зале своим квадратным подбородком, они думают, что ситуация под контролем. Ты – их иллюзия безопасности.

Сапог для тебя нет. И плана эвакуации тоже.

Ты останешься там до упора. Будешь "пасти" пустую зону, когда я уже выдерну её из толпы. Дам тебе фору в пять минут, а дальше – крутись сам. Ты профи, ты выплывешь. А мне нужно вытащить ее живой.

За Барса я тоже распишусь потом. Если доживу.

– Пакет? – продавец протягивает пластиковый мешок.

Я смотрю на гору барахла на прилавке, матерюсь сквозь зубы.

– Давай вон тот, черный, – тыкаю пальцем в сторону рюкзаков. – Мне нужен самый крепкий.

Смышленый малый достает из-под прилавка другой, хорошо прошитый, сделанный под американца.

– Этот.

Бьем по рукам.

Укладываю все плотно, закидываю на плечи, затягиваю грудную стяжку. Теперь я снова сбалансирован.

– На бал с подарками, – бормочу себе под нос. – Как приличный гость.

Мне плевать, согласится она или нет. Я ее просто выведу оттуда, даже если мне придется связать ее по рукам и ногам.

Так. Теперь пора потревожить Саймона.

Когда-то он был Сёмой из Одессы, носил поддельный "Ролекс" и верил, что любую проблему можно заговорить до смерти. Десять лет назад я вытащил его из такой мясорубки, где от него должна была остаться только мокрая тень на асфальте.

Сёма оказался способным учеником: он выбрал не просто выжить, а стать невидимкой.

Сейчас он – "тень" в резиденции британского посла. Не на парадной лестнице, разумеется. Такие, как Саймон, обитают в слепых зонах камер, между этажами и в серверных, где гудят кондиционеры и пахнет разогретым пластиком и металлом. Он знает изнанку этого дома лучше, чем архитектор. И он мой единственный билет внутрь.

Он отзывается быстро.

– Ателье на Пятницкой, слушаю, – голос Саймона звучит буднично, но напряженно.

– Мне нужно перешить подкладку на старом кителе, – ровно отвечаю я.

Тишина на том конце становится осязаемой. Пароль из нашего общего прошлого, когда Семен еще только учился “исчезать”.

– Ты с ума сошел? – шипит Саймон. – Здесь сейчас МИ6 стены простукивает!

– Значит, простучи им в ответ, Сема. Через пять минут мне нужен открытый коллектор в секторе “Б”. Без камер и датчиков движения.

– Это самоубийство!

Он не преувеличивает. По тому, как у него дрожит голос, я понимаю: внутри у них и правда жарко.

– Нет, Сема. Самоубийство – это если ты сейчас откажешься, а я нажму “отправить письмо”, и твоя уютная прачечная с двойной бухгалтерией превратится в тыкву. Тебя не просто вышвырнут. Тебе аннулируют вид на жительство в два счета. И те джентльмены, с которыми ты пьешь виски по пятницам, забудут твое имя раньше, чем ты доедешь до Хитроу.

Слышно, как он сглатывает.

– Полчаса. Мне нужно увести смену на перекур и обезличить ключ.

Прикидываю, сколько времени мне нужно. Полчаса – это не так много. Но сейчас каждая секунда на счету. Впрочем, раньше я вряд ли доберусь.

– Добро. Время пошло.

Даю отбой.

Пересекаю парк по нижней кромке, прижимаясь к тени. Под Большим Москворецким мостом всегда пахнет сыростью и старым бетоном. Здесь, в слепой зоне камер, есть технический лаз "Мосводостока", который я приметил еще на зимних учениях, когда отрабатывали антитеррор.

Уже стемнело, и ночное небо режут башни Кремля, подсвеченные мощными софитами и вечно праздничной иллюминацией. Мокрый гранит набережной блестит, как чешуя огромного змея.

Я стою в тени под мостом. Ветер с реки пахнет битым льдом и бензином. В окнах резиденции напротив – чужой праздник, золото и хрусталь. А у меня под ногами – ржавая решетка и вечная тьма.

Оглядываюсь. Чисто.

Спрыгиваю на узкий бетонный козырек над самой водой. Под подошвой срывается мокрая крошка, и на секунду меня ведет в сторону.

Отличное начало. Достаю из рюкзака налобник, щелкаю кнопкой. Холодный диодный свет выхватывает склизкую лестницу, уходящую вглубь.

Переобуваюсь быстро, почти не глядя. Дорогие ботинки летят в рюкзак – они мне еще понадобятся. Вхожу в "болотники". Резина обжигает холодом, но теперь я защищен.

Изнутри сразу тянет плесенью, ржавчиной и тем воздухом, в котором легко сдохнуть тихо и некрасиво.

– Не подведи, Саймон, – шепчу я и лезу в черную глотку коллектора.

30 Анастасия. Выход

30 Анастасия. Выход

Когда мы с Барсом переступаем порог особняка, у меня на секунду перехватывает дыхание.

Это не просто особняк. Это храм, где молятся власти. Высокие сводчатые потолки с нервюрами уходят вверх, в полумрак, где теряются тяжелые кованые люстры. Их свет падает вниз приглушенно, нехотя, оставляя углы в глубоких тенях. Стены из темного дуба, резные панели, витые колонны. Пахнет старым деревом, воском и цветами – огромные композиции из белых роз и гортензий обрамляют центральную лестницу.

Парадная лестница широкая, с коваными перилами, ступени устланы бордовой дорожкой. Посредине, перед первым маршем, установлены огромный портрет нового короля Великобритании и небольшая витрина с подсветкой. В ней – копия сапфировой броши королевы Виктории. Камень переливается мягким синим светом, окруженный россыпью бриллиантов. Цветочные композиции вокруг создают иллюзию, что драгоценность выросла здесь сама, как экзотический цветок.

И как только я делаю несколько шагов вперед, эта власть начинает всматриваться в меня.

Люди оглядываются, возможно, на породистый шорох моего платья. Потом, разглядев, поворачиваются всем корпусом. По залу идет еле заметная волна шепота, и я понимаю, что уже поздно делать вид, будто я истинная дискретно элегантная леди. Я всем обещала фурор. Так что расправляю плечи и надеваю свою лучшую улыбку.

Барс, как назло, не держит меня при себе. Он пропускает меня на полшага вперед и движется рядом той особой походкой, которой мужчины выдают не любовника, а охранника: чуть позади, чуть в стороне. Я буквально кожей чувствую, что его глаза не на мне, а скользят по их тошнотворно любимому периметру. Он рушит всю нашу легенду. Бездарно и беспощадно.

– Талия, – шепчу я, не поворачивая головы и не шевеля губами.

Он будто не слышит.

Именно сейчас, конечно.

К нам подходит распорядитель с длинным жезлом, украшенным лентами в цвета королевской семьи, – худой, безупречно прямой, с парадными буклями и такой гордостью на лице, будто вся жизнь его с самого рождения посвящена служению короне.

– Ms. Steblova welcome, – произносит он с легким поклоном и жестом приглашает нас в сторону арки. – The White Hall please.

Белый, он же бальный зал, встречает нас музыкой, теплом и сотней взглядов.

Здесь все светлее, но не проще. Высокие окна, зеркала, золоченая лепнина, хрусталь, мерцание драгоценностей, скольжение шелка. Стройно звучат скрипки, виолончель и рояль. Музыканты в костюмах викторианской эпохи играют что-то из Моцарта. Стильно и атмосферно.

И когда я вхожу, несколько человек улыбаются мне, словно старой знакомой. Шепот. Женщины склоняются друг к другу, мужчины провожают меня глазами.

Потом кто-то начинает аплодировать.

Я не сразу понимаю, что это мне.

Инициативу подхватывают еще двое, потом еще, и на миг мне кажется, что пол уходит из-под ног. Аплодисменты катятся по залу, нарастают, и я чувствую, как щеки заливает румянцем. Только не от смущения, а от ужаса. Волна приветствия, которую я очевидно ничем не заслужила и от которой у меня внутри все сжимается.

С разных сторон доносится “Браво!”, “Поздравляем!”, даже краткое салютующее “Ура!”

Какая-то девочка умудряется сделать книксен.

Я улыбаюсь.

Что мне еще остается.

Возможно, в этом платье и в белом горностае на плечах я действительно похожа на императрицу, явившуюся не вовремя и не к тем людям. Возможно, Лолита опять оказалась права: это платье обязывает. Оно не терпит ни оправданий, ни робости, ни попыток сделаться меньше. В нем нельзя ежиться. Остается только делать вид, что все эти взгляды тебе положены по праву.

Я поднимаю голову чуть выше и принимаю приветствия с тем выражением, которое всю жизнь ненавидела в великосветских дамах и которым сейчас спасаюсь: легкая благосклонность пополам с ледяной вежливостью.

– Спасибо.

– Благодарю.

– Очень любезно.

Мне нужна опора. Желательно живая, теплая и изображающая страсть, а не ходячая инструкция по эвакуации. Но пытаться взять Барса под руку – безуспешная затея.

Он все равно встает так, чтобы чуть прикрыть меня собой, и смотрит по сторонам, а не на меня. Будто я не женщина в вечернем платье, а груз, который надо довести живым.

– Андрей, – цежу я сквозь улыбку. – Любовник. Ты меня любишь. Мы неразлучны.

Он послушно делает полшага вперед, выравниваясь со мной, но уже через пару минут опять оказывается чуть позади. Я готова его убить. Если нас отсюда выпустят, разумеется.

Слева от колонны вдруг выныривает миловидная женщина лет тридцати пяти, в серебристом платье. Она смотрит на меня так, будто я нереальна. Мечта, явившаяся вживую.

– Вы ведь Анастасия Стеблова? – тараторит она, протягивая мне руку. Ресницы у нее дрожат от восторга. – Я вас узнала по платью!

Я на секунду теряюсь, но все же подаю ей руку в ответ – левую. Правая у меня занята белым клатчем, и я держу его так, будто от природы левша. К тому же кисть еще побаливает. Белые атласные перчатки до локтя скрывают повязку и все, что не стоит видеть чужим глазам.

– Это настораживает, – говорю с улыбкой.

– Нет, это восхитительно! – шепчет она заговорщически, сжимая мои пальцы. – Я подписана на Лолиту. Обожаю ее. У нее сегодня весь день в сторис просто пожар, а когда она выложила ваш силуэт со спины, я сразу поняла: это будет кто-то, кого запомнят все.

– Надеюсь, не криминальная хроника, – не очень удачно отшучиваюсь я.

Но женщина смеется так, будто мы уже подружились.

– О, нет, что вы. Хотя… – она бросает взгляд на мое манто, на сапфир, и ее улыбка становится почти детской. – В вас есть что-то опасное. Такое… королевское. Простите, это ужасно бестактно, но вы выглядите так, будто можете одним взглядом отнять у женщины мужа, а у мужчины – душевный покой.

– Какая редкая дипломатичность для этого дома, – неожиданно, но я даже ни капельки не смущаюсь.

– Меня зовут Кира Лютенс, – быстро добавляет она, будто хочет загладить только что сказанное. – Я в комитете попечителей у фонда “Белая камелия”. Мы делаем закрытые вечера – искусство, мода, благотворительность, без скучных речей и с приличным шампанским. Если после сегодняшнего вас не разорвут на цитаты и обложки, я лично обижусь на весь московский свет. Можно я потом вам напишу? Нам очень нужна такая женщина, как вы. Не просто красивая – с лицом, в котором читается история.

Последняя фраза цепляет меня чуть сильнее, чем должна.

С лицом, в котором читается история.

Если бы она знала.

– После сегодняшнего вечера я бы не стала строить долгосрочных планов, – роняю легко, хотя у самой поджилки дрожат.

– Вот именно поэтому и надо строить, – парирует она. – Иначе за вас их построят другие.

На секунду мне хочется саркастически рассмеяться. Или спросить, не работает ли она случайно на тех, кто способен вот так легко распоряжаться людскими жизнями. Но эта легкокрылая дамочка, конечно, не виновата в том, что творится в моей жизни.

– Анастасия, можно одно селфи с вами?

В ее взгляде есть что-то такое по-детски восторженное, что отказать не могу. Она становится рядом, тянется ко мне щекой и направляет камеру смартфона на нас чуть сверху. Улыбаюсь в ожидании щелчка и даже искренне радуюсь: шумиха вокруг моей персоны все же продолжается. Пусть будет личное фото, раз уж тут нет журналистов. Я даже не думала, что это камерное мероприятие.

Новая знакомая делает несколько кадров и показывает мне:

– Вам нравится? Можно запостить с моего аккаунта?

– Конечно, можно. И обязательно тегните меня. – чуть пожимаю ее локоток. – Вы очаровательны, Кира.

– А вы сенсация, Анастасия, – шепчет она, отступая на шаг. – И, между нами, Лолита еще никогда так не нервничала за свое платье.

Она исчезает так же быстро, как появилась, оставив после себя тонкий шлейф пудрового аромата и странное ощущение, будто меня только что не просто поприветствовали, а внесли в список главных событий вечера.

Я чувствую на себе десятки взглядов и понимаю, что на самом деле выдохнуть не получится.

Но все идет по плану. Я ведь этого и хотела? Выходит, мой план сработал. Меня увидели. Обо мне говорят. И даже пишут.

Железная рука, сжавшая мое сердце, отпускает, и я дышу свободнее.

Мой взгляд ловит пожилой мужчина, отделяется от группы гостей и направляется ко мне. Высокий, сухощавый, в безупречном смокинге, с орденской колодкой на лацкане. Он улыбается, протягивает раскрытую ладонь.

– Позволите, Анастасия Петровна? – произносит он с такой теплой уверенностью, будто мы действительно давно знакомы. – Какая честь.

Он склоняется и целует мои пальцы. Я понимаю по его лицу, что не вспомню.

Он тоже понимает это и спасает меня.

– Брайан Харрис. Атташе по культуре, – представляется он. – Мы встречались на таком же приеме несколько лет назад. Вы были с Сергеем Николаевичем. Кажется, тогда мы обсуждали реставрацию икон и спорили о том, допустимо ли спасать предмет, если при этом теряется его изначальная фактура.

Сергей.

От одного имени внутри будто тихо проворачивается нож.

– Конечно же, господин Харрис, как я могу забыть, – вру я с максимально естественной улыбкой. – Рада вас видеть.

– Позвольте украсть вас на минуту, – он делает шаг назад и с легким поклоном разворачивается к дверям. – В Золотую залу. Пока официальная часть не началась. Выпьем шампанского за успех вашего дела.

Моего дела?

Улыбка на моем лице не дрогнет, даже если меня сейчас ударить.

– С удовольствием.

Мы идем медленно. Атташе держится безупречно, не навязчиво, на почтительной дистанции. Люди, идущие нам навстречу, раскланиваются с ним и со мной, как будто я действительно вхожа сюда годами, как будто весь этот вечер – естественное продолжение какой-то давно начатой партии, в которой я одна не знаю правил.

Барс движется рядом, чуть сзади, слишком молчаливый, собранный и отстраненный.

Золотая зала оказывается теплее и камернее Белого зала. Здесь больше мягкого света, больше старинных зеркал, больше золота в отделке, от которого даже воздух кажется более густым. На столиках – шампанское, крошечные закуски, тонкий фарфор. В дальнем конце комнаты кто-то смеется вполголоса. Невозможно беззаботно для места, где меня вот-вот может стошнить от ужаса.

– Вы сегодня затмили всех, – говорит Харрис, берет с подноса два бокала и один протягивает мне. – За успех вашего дела, Анастасия Петровна.

Делаю глоток. Искры пузырьков щекочут нёбо.

– Простите, какого именно дела?

Он улыбается почти по-отечески.

– Ах, ну как же. Реституция, разумеется. Все СМИ сегодня гремят новостями о том, что Анастасия Стеблова нашла легендарный сапфир. Неужели в самом деле? Хотя кто же станет сомневаться, если об этом уже пишут и говорят все.

Мир на секунду теряет звук. Кто? Как? Я ведь еще не подписала заключение. Марк? Через мою голову он не мог. Егор? Но тогда не понятно, в чью пользу, ведь он и так владелец камня.

Я смотрю на пузырьки в шампанском и понимаю, что сейчас либо уроню бокал, либо глупо рассмеюсь.

– СМИ любят спешить, – произношу я наконец. – Иногда сенсации разгоняют раньше подтверждения фактов.

– О, безусловно, – кивает он. – Но в данном случае факты, как я понимаю, подтверждены. Ведь новостные ленты должны быть особенно деликатны с информацией касательно такого высокого международного уровня. Если речь действительно о “Синем Монахе”, то вопрос ведь не только в его идентификации, но и в юридической судьбе предмета. Спор обещает быть весьма изящным. Для России это утраченная императорская драгоценность. Для Британии – камень, который, если верить документам, был приобретен короной вполне законно, просто так и не успел покинуть пределы России.

Он чуть склоняет голову и жестикулирует, будто делится со мной красивой исторической подробностью. А я мысленно приказываю себе стоять ровно, хотя в обычной обстановке этот разговор меня давно бы опрокинул. Мне хочется возразить, что это ложь, и сослаться на архивы. Но это означает выдать себя с головой.

– Согласитесь, в подобных обстоятельствах слово “реституция” может означать весьма разные маршруты, – он делает маленькую паузу, наблюдая за мной поверх бокала. – Такие вещи, знаете ли, редко принадлежат только одной истории. Особенно если за них уже однажды заплатили.

Значит, они уже в игре. Не “если камень найден”, а “когда вы нам его вернете”.

– Как удобно, – пытаюсь отшутиться, но получается саркастично. – Стоит фамильной драгоценности всплыть на поверхность, и у нее тут же находится несколько историй, несколько хозяев и несколько версий справедливости. Я бы на месте всех заинтересованных сторон сначала убедилась, что предмет существует в той форме, в какой о нем сейчас так охотно рассуждают.

Вежливость в моем голосе держится на одном упрямстве. Еще чуть-чуть – и я начну оглядываться, как человек, который внезапно понял, что разговор давно идет не при нем, а о нем.

Меня стремительно переигрывают, а я совершенно не готова защищаться. Харрис, кажется, это прекрасно понимает, хотя и не считает меня дурочкой. Что, пожалуй, еще неприятнее. И вряд ли он допускает, насколько наивной я могу быть.

– О, конечно. И все же слухи восхитительны, не правда ли? – он наклоняет голову. – Говорят, камень изменил форму, но сохранил сердце.

У меня леденеют ладони и, кажется, сползает улыбка с лица. Усилием воли возвращаю ее обратно.

Он делает вид, что не замечает, и продолжает по-светски непринужденно:

– И, если верить новостям, сегодня даже была сорвана попытка его изъятия. Неловкая ситуация. Особенно когда предмет представляет интерес сразу для нескольких сторон, каждая из которых уверена, что действует в интересах истории. Как такое могло случиться? В наши-то дни!

Меня не предупреждают. Меня знакомят с расстановкой сил, когда торг уже начался.

Я не успеваю ничего ответить – все мысли врассыпную. Впрочем, достаточно времени этот атташе мне не дает. Добавляет с успокаивающей ноткой:

– К счастью, дипломатия существует именно для того, чтобы подобные недоразумения не портили вечер.

Что я понимаю приблизительно так: не дергайтесь, дорогая, мы предпочитаем изымать красиво.