Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

21 Егор. Две змеи

21 Егор. Две змеи

Может быть, ошибся оператор, подтвердив серебристый “Лексус”, но когда из-за поворота навстречу нам вырулил черный баварец “Семерка” с тонированными стеклами, я напрягся не на шутку.

Машина агрессивная. В таких часто ездят “решалы” или оперативные службы в штатском, которым важна скорость. И если за Настей присылают “Семерку” вместо оплаченного “Лексуса” – это послание в духе: “Мы знаем, кто ты, и мы не экономим.”

Единственная надежда, что это не бриты. Те обожают “Рендж Роверы” и ни при каких обстоятельствах не сменят привычный клиренс внедорожника на низкую посадку.

Пришел седан, а значит, никто не собирается съезжать с трассы и уходить от меня по лесам и оврагам. Одной проблемой меньше.

Конечно, у меня не было иллюзий о том, что мы сможем улизнуть. Но получить такой откровенный хук я не ожидал. На трассе мы, возможно, будем держаться ноздря в ноздрю, но если водила решит поиграть в “шашечки” в городской полосе, я уже проиграл.

Остановить Настю я не могу. Все равно не поверит никаким моим доводам. Поэтому позволяю ей сесть в “такси” и выдохнуть. Одна надежда на то, что это наши, и что ей не причинят вреда, потому что все вопросы у них – ко мне.

С этой мыслью падаю на хвост “Бэхе”, вгрызаюсь след в след. И когда он без видимых причин перестраивается и ускоряется на магистрали, у меня каменеют все мышцы и челюсти сжимаются так, что чуть не крошатся зубы. Если ему удастся украсть у меня эту женщину, меня порвет на тысячу осколков.

Жму руль со всей дури, будто хочу раздавить его к чертям. Обычно податливый и невесомый, сейчас он кажется вязким. Я чувствую каждую тонну веса, которую пытаюсь перебросить из ряда в ряд, всем телом. Это не езда, а борьба с инерцией и гравитацией, черт возьми.

Выжимаю из машины все, что можно. Электроника сходит с ума, пытаясь удержать меня в полосе и настойчиво дергая ремень безопасности, словно умоляет меня остановиться. Я вырубаю всё к чертовой матери. Сейчас мне нужны только мои руки и этот мотор.

“Как ты там?” мысленно спрашиваю Настю. “Цела? Дышишь? Тебя не трогают?”

Меня бесит ее упрямство. Какого черта было артачиться?! Я бы довез, куда надо, и пальцем бы не дотронулся, слова бы не сказал. Так нет же! Дурацкая гордость и преступная легкомысленность – вот её нынешний план спасения.

И, конечно, баварец меняет маршрут. Навигатор мигает, требует развернуться.

Во рту сухо, как в пустыне. Я не чувствую веса своих рук, только пульсацию в висках, которая отсчитывает секунды до момента, когда эта черная тварь впереди вдруг решит закончить игру. Пусть только вздумает – разнесу его в щепки.

Дурак. Какой же я дурак. Верил, что смогу просто довести ее до дома. В нашей работе „просто“ – это эпитафия.

Но то, что “таксист” позволяет мне следовать за собой, немного охлаждает мою голову.

Когда мы въезжаем во дворы, до меня, наконец, доходит, куда. Конечно, она не решилась возвращаться домой. К кому же ей еще идти, если не к этому плотоядному кащею Эйсману. Ведь я опасен для ее жизни.

Замедляюсь и ухожу из зоны видимости.

Так и есть. Настя выходит из “такси” и оглядывается. Ищет меня и не находит. Бежит к подъезду, жмет кнопку домофона. Фиксирую время. Две минуты. Дверь открывается.

У Эйсмана заспанный вид, но вряд ли он с такой скоростью способен вскочить с постели, одеться и спуститься. Значит, ждал.

Хорошо.

Пока он выходит к машине, Настя скрывается в подъезде, не дожидаясь его. Еще бы. После всего пережитого едва на ногах стоит.

Смотрю на Эйсмана через лобовое. Лощенный, собранный... бесит. Вижу, как он сканирует двор взглядом опытной ищейки. Мы с ним одной породы, и оба знаем: сейчас он – ее крепость, а я – изгой на обочине. Тот, кто добровольно передает лучшую из женщин с рук на руки своему врагу. Желчь подступает к горлу, но я заставляю себя сидеть смирно.

Он, конечно, падла редкостная. Но я уверен в одном: он не отдаст ее никому.

И этого пока достаточно.

Жду еще семь минут. Пять минут нужны ему, чтобы подняться в квартиру и закрыться на десять замков, и две страховочные.

Настя выбрала меньшее из зол, и это бьет по самолюбию сильнее, чем необходимость сделать шаг назад. Практически самоустраниться. Я сам ее туда толкнул. Своим гиперконтролем, своей никому не нужной правдой... и своей работой.

Остается только признать: таким как я чувства заказаны.

Проверяю время и только потом беру в руки мобильный. Экран вспыхивает. Три пропущенных с “красного” номера. Один от куратора. Девять шифрованных сообщений.

Не всё сразу. Сначала проверяю входящий канал – не висит ли хвост. Пинг подтверждает: геоточка засвечена. Они знают, где я.

Плевать. Нажимаю вызов.

Один гудок. Ответ почти мгновенный.

– Ты охренел?

Без приветствия. Без формальностей.

– Здравствуй, – говорю спокойно.

– Ты убрал человека из своей же группы. Ты подставился под камеры. Ты выключился с радаров. Мне пришлось закрывать три дыры за сутки. Ты вообще понимаешь, что делаешь?

Молчу. Он продолжает:

– Ты больше не охотник, Волгин. Ты уже сам дичь. И если ты не умеешь держать эмоции под контролем, тебя спишут быстрее, чем успеешь моргнуть.

– Я закрыл утечку, – держу ровный тон, хотя на самом деле пристально рассматриваю окна пентхауса. – Олег работал на сторону.

– Доказательства?

– Достаточно.

– Для тебя – возможно. Для системы – нет, – слышу, как он выдыхает. Сдержанно. Зло. – Где ты был?

Пауза.

– Вне зоны покрытия.

– Геометка говорит обратное.

Значит, они уже прогнали данные.

– Я был вынужден вставить батарею, – отвечаю. – Если бы не это, никто бы не обнаружил.

– Был хвост?

– Нет.

Молчание. Он взвешивает.

– Ты становишься проблемой, – наконец произносит он более спокойно.

Я усмехаюсь беззвучно.

– Я ею был всегда.

– Ты должен был просто активировать спящих, а не устраивать личную вендетту.

– Это не личное.

– Конечно, – сухо отвечает он. – Поэтому ты стал прятать профессора, как сокровище, от пиратов.

– Она под угрозой.

– Все под угрозой, когда ты рядом.

Я не отвечаю. По сути, он прав.

– Документы у тебя?

– Какие именно?

– Не играй со мной.

Я смотрю на окна квартиры Марка.

– Возможно.

– Уничтожь всё, что может связать нас с переогранкой.

Переогранка.

– А если я хочу понять, кто списал связанный с этим объект пять лет назад?

На том конце линии становится тихо.

– Не лезь в это.

– Почему?

– Потому что это не твой уровень допуска.

– Значит, твой?

Он не отвечает.

– Ты заступаешь за флажки, – наконец говорит он. – Сдай назад, пока я не аннулировал твой допуск. Завтра брифинг. Будь там вменяемым, или я сам тебя упакую.

Связь обрывается.

Кажется, я разозлил не только осиное гнездо, но и собственную стаю.

Что ж. Мне не впервой выживать в одиночку. Но первый раз я рискую самым ценным. Допускать такое нельзя. Поэтому сначала качусь к дому Насти. Надо оглядеться на местности и проверить, все ли зачистили.

Двор выглядит спокойно, лишних глаз нет. Но это не значит, что никто не наблюдает. Подхожу к подъезду. Первая преграда. Нет, надо было все же сначала смотаться домой и взять ключи, а не вламываться, как вор. Но времени в обрез.

Достаю граббер и прикладываю к домофону. Маленький девайс, не привлекает внимания, открывает любой электронный замок. На узкой полоске дисплея бегут строки кода, перебирая протоколы шифрования. Через три секунды прибор отзывается тихой вибрацией в пальцах, дверь открывается с тяжелым металлическим “вздохом”.

Неслышно поднимаюсь по ступеням. На весь подъезд пахнет ванилью и корицей. Чья-то воскресная выпечка даже поднимает настроение. Вот, как должен пахнуть настоящий дом. А не то стерильное пространство, в котором обитаю я.

Следующая станция – дверь квартиры. Вставляю жало электропика в личинку замка. Повезло. Надежная финская классика. Секунда, вторая. Щелчок. Сопротивление исчезает. Тихо поворачиваю ручку, чтобы не клацнул язычок. Свидетели мне ни к чему.

Закрываю за собой дверь и жмурюсь, как от вспышки. Здесь всюду этот ее парфюм, пахнущий солнцем и ветром. Только теперь к нему примешался еще и запах дезинфектора.

Вхожу в гостиную и застываю. Куратор не соврал: зачистили в ноль. Ни щепки, ни осколка, ни капли крови на ковре. Стерильно, как в операционной.

Провожу ладонью по косяку. Настя... Двадцать лет я представлял, как войду к тебе гостем, которому ты рада, а вошел взломщиком. Весь этот уют – книги, дурацкие безделушки, запахи – теперь кажется издевательством.

Это я привел слежку и киллеров. Непростительная оплошность. Если бы я мог себе представить, чем закончится моя попытка “вывести ее на чистую воду”! Идиот. Меня научили подозревать всех, в первую очередь безвинных. И я рад стараться.

Захожу в спальню. Кровать заправлена с армейской тщательностью. Парни выдают себя, надо сказать им. Хорошо, что не расческой выглаживали кантик. Сажусь на край. Матрас под моим весом даже не скрипнул, а в голове – ее шепот из прошлой ночи.

И теперь она у Эйсмана. Потому что он – тихая гавань, а я – ураган, который сносит все на своем пути. Поэтому я должен убраться от нее как можно дальше.

Сжимаю кулаки так, что суставы каменеют. Уж кому-кому, а этому кащею я тебя не отдам. Я верну тебе дом. Даже если мне самому в нем никогда не найдется места.

Делаю еще один круг по квартире, заглядываю в каждый угол, в каждый шкаф. Наверняка дом нашпигован жучками. Займусь этим. Но не сейчас.

Аккуратно закрываю за собой. Вовремя. Потому что несколько секунд спустя открывается дверь напротив, и оттуда выходит пожилой дядька.

– Анастасия Петровна вернулась? – он обеспокоенно вглядывается мне в лицо.

– Нет еще… – копаюсь в ворохе имен в поиске нужного. – Виктор Иванович?

– Да, – старик останавливается, как вкопанный. – Мы знакомы?

– Косвенно. Анастасия Петровна рассказывала, – улыбаюсь я и протягиваю раскрытую ладонь. – Егор. Не переживайте. Она скоро вернется. Сам привезу.

У деда крепкая рука – жмет, как боец. Старая школа. Такие не звонят в полицию, такие достают из сейфа наградной „Макаров“. Мне почему-то важно, чтобы он тоже хранил ей верность. Ей всегда должно быть, на кого опереться.

Старик смотрит с подозрением, но в моих глазах сейчас – та самая “государственная” уверенность, которая успокаивает гражданских лучше любых удостоверений.

Разворачиваюсь и иду вниз, чеканя шаг. Только ощутив холодную кожу сиденья, выдыхаю. Идиот. Засветился, наследил в подъезде... Но, черт возьми, мне нужно было услышать, что ее здесь ждут. Что ее дом – всё еще ее крепость, а не просто зачищенный квадрат из отчета.

Инстинкт самосохранения орал: „Уходи, тень!“ Гордость перевесила. Я хотел, чтобы этот старик запомнил мое лицо. Чтобы, когда придут другие – настоящие чужаки – он почувствовал разницу.

Все. Теперь на базу. Жму педаль газа и выруливаю прочь.

Когда я подъезжаю к гаражу, на крыльцо выходит Барс. Помятый. Взгляд мутный. К перевязи на плече прибавился массивный пластырь на бритом затылке.

– Егор Борисович! – шагает он навстречу и тут же останавливается, нерешительно переступает с ноги на ногу. – Все благополучно?

Руки не протягивает. Понимаю. Совесть заела.

– Где ты был, когда Олег навел ствол на Анастасию Петровну?

– В отключке, шеф. Получил рукоятью по башке... не успел среагировать.

– “Не успел” – это надпись на могиле, Барс. Имей в виду. Ты подставил ее. Ты подставил меня.

Пауза. Смотрю на него в упор, взвешивая все “за” и “против”. Добить его или дать шанс?

Мне нужен кто-то, кто присмотрит за Настей, пока я не имею к ней доступа. Кто-то, кого она уже знает и не испугается.

Вводить нового человека в игру опасно. Особенно теперь. В принципе, у меня нет другого выбора.

Вижу, что Барс кипит яростью на самого себя. Для нашего брата нет ничего хуже, чем “проспать” объект. Дать ему сейчас шанс вернуть честь, он землю будет грызть, но не моргнет больше.

– Сначала выспись и приведи себя в порядок. У тебя есть пять часов. Потом берешь пакет с вещами. Ключи. Едешь к Эйсману. Говоришь Анастасии Петровне, что ее квартира в порядке. Там безопасно. Меня не интересует, согласится она или нет. С этой секунды ты – ее тень. Если она споткнется – ты подставляешь ладонь. Если к двери подойдет кто-то, кроме соседа Виктора Ивановича – стреляй на поражение. Проспишь еще раз – лично вкопаю в целину. Понял?

Она меня за это возненавидит еще больше. Пусть. Живая ненависть лучше красивых некрологов.

– Понял, Егор Борисович. Не подведу, – его глаза все еще смотрят серьезно, но теперь в них появился осмысленный блеск. – Разрешите идти?

Отпускаю его и проверяю телефон. Там сообщение от механика: фото коврика у заднего сиденья. На нем несколько листков. Это те самые, что Настя прихватила из Гохрана, догадываюсь я. Надо их забрать и глянуть, что там.

И прежде, чем успеваю открыть дверь, нахожу их аккуратно сложенными в почтовой корзинке у входа.

Заявка на торги, опись приемки и еще один бланк, сильно пострадавший от сырости. Еще один акт в череде многих. С припиской: “Объект утрачен вследствие деградации структуры и порчи временем.” Интересно, как может деградировать один из самых прочных ккристаллов в мире. Но самое интересное – чернила и дата. Июнь, пять лет назад. Теперь все встает на свои места. Тот, кто делал пометку, знал, что “Синий Монах” перестал существовать.

И в углу жирное пятнышко. Вроде бы ничего особенного. Но кому придет в голову ужинать при заполнении бланков? Крайне нетипично для архивных червей.

Присматриваюсь, кручу листок под лампой. Бинго! Свет падает под углом, и пятно оживает. Две змеи, кусающие друг друга за хвосты и переплетенные друг с другом в форме восьмерки.

Где-то я уже видел этот символ. На секунду закрываю глаза.

Кабинет с голыми белеными стенами. Стол, шкаф, деревянные стулья. Зеленая лампа. Если расслабиться, свет слепит, поэтому приходится сидеть “руки по швам”, чтобы не терять взгляд человека, сидящего напротив.

Дядя Коля. Друг моего приемного отца, который подобрал меня под дождем пару часов спустя после скандала. Я сидел на чемодане в детской песочнице и размышлял, куда податься на ночь, когда рядом тормознула черная бронированная машина, и дядя Коля поманил меня.

Вот, в его кабинете я и видел похожий оттиск. Только чернильный.

„Не лезь“, – снова звучит в ушах голос куратора.

Теперь это предупреждение пахнет опасениями. Куратор явно знает, чьи это змеи. И он не хочет, чтобы их узнал я. Видимо, именно этот документ о “деградации” я и должен уничтожить.

Ну уж нет.

Прячу листок в герметичный файл и потом в сейф. Затираю фото с находкой из системы и кэша в три прохода: если куратор решит проверить мой трафик, он найдет там только пустоту. Это не просто акт о списании. Это ребус, ответ на который стоит дороже, чем весь сапфир вместе с его легендами.

Мне ничего не остается, как ждать, когда куратор совершит ошибку. Если проснулись такие гады, значит, тихая жизнь закончилась для всех нас.

Надо поспать. Если получится.

Ложусь на кровать, не раздеваясь. Настя сейчас на Остоженке, и я надеюсь, что Эйсман действительно так хорош в защите, как я о нем думаю. Закрываю глаза, но вместо сна вижу только две змеи, бесконечно пожирающие друг друга в свете зеленой лампы.

И я точно знаю, что одна из них – моя.

22 Анастасия. Старая кость

22 Анастасия. Старая кость

Петр Саввич ушел, но Марк обратно не вернулся.

У меня есть время перевести дух и обдумать события последних дней. Все клубится и никак не складывается в четкую картинку. Разрозненные события образуют хаос, от которого ломит виски.

Тогда я хватаю последнее за хвост и начинаю раскручивать.

Петр Саввич пришел следом за мной, а значит, его предупредил Марк. Они родственники. Значит, Марк, скорее всего, знал, что произошло в архиве. Но не знал, что я прихватила несколько последних страниц.

Интересно, а он знает о том, что произошло на заднем дворе Гохрана? Или только он информирует старика, а тот его не ставит в известность, просто не видит в этом нужды? Во всяком случае, он не спросил, что у меня с рукой. Знал?

Правды ради, после всего, я бы и сама забыла о ней, но в запястье все еще вспыхивает боль.

Какой странный был у него взгляд, когда щелкнула входная дверь. Будто он знал, что сейчас меня будут препарировать, как лабораторную мышь, и предвкушал удовольствие. Даже не подумал успокоить меня и сказать, кто пришел. От этой мысли меня передергивает.

Теперь тишина, повисшая после ухода старого архивариуса, вообще не кажется исцеляющей.

Жду.

Минуту. Пять. Десять.

В какой-то момент мне начинает казаться, что в квартире кроме меня – никого.

Сбрасываю плед и осторожно опускаю ноги на пол. За границами мягкого и теплого персидского ковра – черный полированный лабрадорит с синими искрами. Выглядит, как застывшая бездна. И такой же холодный. По спине пробегает неприятный озноб.

– Марк? – звук рикошетит от лепнины на потолке, как мячик.

Никто не отвечает, и я решаю проверить, куда он запропастился.

Раньше мне нравилось бывать здесь. Марк превратил эти стены в странный гибрид хай-тека и ар-деко. Кругом матовое, глухое мерцание вороненой стали и холодного золота. Встроенные ниши с невидимой подсветкой. Древние монеты, византийские печати, фрагменты необработанных алмазов. И новейшая техника.

Каждая вещь знает свое место.

Кроме меня.

Выхожу из гостиной, пересекаю прихожую, заглядываю в спальню. Тут тоже тяжелые бархатные шторы. Ими легко сделать полный блэк-аут, если нужно. На хозяйской кровати вылизывается кот-ориентал с ярко-зелеными, как колумбийские изумруды, глазами и огромными ушами-локаторами. Удивительное существо по имени Кассий.

Заметив меня, он издает утробный звук, похожий на вопрос, и перетекает с постели на пол. Подходит. Обвивает мои ноги хвостом.

– Ты единственный человек кроме меня, которого этот зверь признает за своего, – как-то обронил в разговоре Марк. – А ведь кошки не ошибаются. Ты знаешь?

Не помню, что я ответила тогда, но мне тоже приятно почесать за ухом этого недотрогу и послушать его сухое, будто сдержанное мурчание.

Вместе мы обходим квартиру и выходим на кухню. Кот тут же проверяет свою миску, а я оглядываюсь. И тут тоже пусто.

Я уже собираюсь вернуться обратно в гостиную, как замечаю странно подвижную тень на полу террасы.

Сердце подпрыгивает и пускается в галоп. На цыпочках подхожу к двери. Вечный педант Марк на этот раз оставил щель. Видимо, для своего хвостатого любимца. Приоткрываю ее еще на пару сантиметров, и слышу голоса.

Марк. И Петр Саввич.

Они где-то рядом, но на улице гуляет ветер, поэтому слова долетают до меня приглушенно, как сквозь вечность.

– … как пес трясешься над старой костью уже который год. Пора признать: кость не хочет, чтобы ее грызли , – усмехается старик.

Я замираю, вжавшись в косяк. Сердце выдает очередной кульбит. Я боюсь даже моргнуть. Потому что звук ресниц сейчас кажется громче выстрела.

– Она не кость, – холодно отвечает Марк.

– Неужели? – Петр Саввич закашливается от смеха. – Она сделала свое дело и больше не нужна. Только мешается под ногами.

Я снова попадаю в параллельную реальность. Голова отказывается верить, что это он обо мне.

– Я имею на нее право! – реплика Марка звучит запальчиво. – В конце концов, она под моей защитой!

Старик тихо фыркает.

– Ты защищаешь не ее, а свою одержимость. Это все, на что ты способен.

Пауза. Кажется, скрипит плетеное кресло.

– Помни: камень должен быть у меня самое позднее к четырнадцатому, – продолжает Саввич.

Я машинально повторяю дату про себя.

– Ты получишь его, – обещает Марк.

– Если мальчишка не вмешается.

Мальчишка. Отчего-то я сразу понимаю, о ком речь.

– Я держу ситуацию под контролем.

– Хватит. Ты держишь под контролем свою похоть. Максимум.

Я отшатываюсь от услышанного, пятка цепляет кошачью миску. По квартире разносится звон посуды.

Оба голоса на террасе мгновенно замолкают. У меня перехватывает дыхание.

– Ты слышал? – тихо спрашивает Петр Саввич.

Кто-то из них поднимается с кресла и, видимо, направляется сюда. И я понимаю, что сбежать не успею. Через секунду меня застукают. А я застыла без единой мысли, как выпутываться.

– Это Кассий, – после короткой паузы отвечает Марк.

Кот, который шарахнулся от меня из кухни, слышит свое имя, делает крутой разворот и с громким криком просачивается сквозь щель на террасу.

Я едва удерживаюсь, чтобы не выдохнуть вслух.

– Чертово животное, – ворчит старик.

Голоса снова удаляются.

Паника бушует во мне ледяным огнем. Я аккуратно прикрываю дверь, как было, и бросаюсь назад в гостиную, едва не опрокинув напольную вазу. Сердце колотится так, что кажется, его слышно на всю квартиру. Залетаю на диван, кутаюсь в плед и зажмуриваюсь.

“Спокойно. Дыши спокойно”, приказываю я себе.

Стараюсь максимально расслабиться, представляю себе, как растекаюсь по поверхности тяжелым свинцом. Вот, когда прана-яма показывает себя во всей красе. Дыхание становится глубоким и медленным.

Через минуту дверь в гостиную тихо приоткрывается. Я слышу шаги. Кто-то останавливается рядом.

Я изо всех сил стараюсь не выпадать из состояния тягучей субстанции, продолжаю растекаться, но все равно всхрапываю от испуга, когда кто-то склоняется надо мной.

– Спит, – тихо говорит Марк.

Удаляющиеся шаги. Дверь закрывается.

Я еще какое-то время лежу неподвижно, а потом усталость накрывает меня, как огромная толща снега.

Я то проваливаюсь в поверхностный сон, то снова просыпаюсь. Мысли путаются. Мне снится синий монах, который превращается в Егора, а потом в страшного дракона.

Прихожу в себя от ощущения, что за мной наблюдают. И правда: Марк стоит совсем рядом.

– Голубиная почта принесла, – он опирается на спинку дивана, словно хочет запереть меня на этом пространстве, и протягивает мне мой кофр и мобильный. – Камеру, правда, пришлось списать. Груда металлолома.

– Спасибо, – я резко сажусь и забираю телефон, стараясь не коснуться его кожи.

В голове набатом бьет: Старая кость. Как немилосердно. Как пошло.

Марк садится рядом, не оставляя пространства между нами.

– Настя, – тихо говорит он.

Я молча отклоняюсь в сторону.

– Ты должна понять одну вещь.

Он берет меня за больное запястье. Я пытаюсь вывернуть руку из хватки, но он держит крепко.

– Я всегда был на твоей стороне.

– Отпусти, – я морщусь от боли.

Он подается вперед. Его глаза блестят фанатичным, лихорадочным огнем.

– Я заслужил хотя бы каплю благодарности, – его рука ложится мне на колено, пальцы сжимаются, будто проверяют упругость и сохранность его собственности. – Перестань бегать от очевидного. Ты ведь моя. Всегда была моей.

– Марк, пусти, мне больно, – я пытаюсь отстраниться, но он только наваливается сверху, его кофейно-ментоловое дыхание обжигает лицо.

– Перестань ломаться! Ты же наверняка отдалась этому выскочке, да? – он почти шипит, его лицо искажается.

Мне становится по-настоящему страшно.

– Марк…

– Ты даже не представляешь, сколько раз я мог…

Он не договаривает, но ведь и так все понятно.

Его цепкие пальцы скользят по моему бедру выше и пытаются избавиться от пледа, в который я плотно закуталась. Он входит в раж и багровеет. Рвет ткань сильнее, и ему почти удается вытряхнуть меня из кокона.

А я в это время высматриваю местечко понежнее, куда впиться зубами. В шею или сразу в лицо. Без крови я не дамся.

В этот момент раздается переливчатый звонок домофона.

Марк вздрагивает, замирая в паре сантиметров от моих губ и уже обнажившихся зубов, и настороженно оглядывается в прихожую. Звонок повторяется.

– Черт, – он отпускает меня и раздраженно поднимается. – Кого еще принесло…

Он подходит к панели домофона.

– Да?

– Господин Эйсман? – голос консьержа звучит официально-холодно. – Анастасию Петровну ожидают в фойе.

Я не жду ни секунды. Сбрасываю плед и выскакиваю в прихожую. Марк следует за мной, его шаги тяжелые, злые.

– Ты никуда не пойдешь в таком состоянии! – он пытается перехватить меня у лифта.

Я даже не смотрю на него. Лифт открывается, и я залетаю внутрь, нажимая кнопку первого этажа. Марк успевает заскочить следом. Мы едем в гробовой тишине. Я вижу его сжатые кулаки и понимаю: “надежный берег” оказался зыбучим песком.

Внизу, в фойе, залитом ярким светом, у стойки консьержа стоит бритоголовый верзила с пакетом. Руки сцеплены в замок чуть ниже пояса – так футболисты выстраиваются в “стенку”, ожидая штрафного удара. Поза глухой защиты, которую не пробить ни мячом, ни тараном.

И выглядит он, будто только что из драки: на шее свежий кровоподтек, царапины на лбу.

– Анастасия Петровна, – он делает шаг навстречу и протягивает мне пакет и связку ключей. – Егор Борисович просил передать. Ваша квартира зачищена и безопасна. Можно ехать, если вы готовы.

Только теперь узнаю его. Это тот парень, что словил пулю, когда закрывал меня собой. И я хватаюсь за эту возможность, как за спасательный круг.

– Едем, – тут же шагаю к выходу.

– Ты не одета, Настя! – кричит мне вслед Марк. – Твое пальто!

– Оставь себе на память! – даже не оборачиваюсь.

На улице кусачий ноябрьский ветер, но мне плевать. Меня все еще лихорадит адреналин, и я бы сейчас с удовольствием искусала кого-нибудь.

– Вы очень вовремя, – признаюсь я парню, когда он открывает мне дверцу своего авто, и силюсь вспомнить его имя.

Несколько минут едем молча. Он рулит скупыми движениями и постоянно переводит взгляд с бокового зеркала на задний видеообзор, потом на дорогу перед собой – и по новому кругу.

– Анастасия Петровна, – говорит он, не прекращая сканировать окружающее пространство, – у меня инструкция от Егора Борисовича не отступать от вас ни на шаг. Теперь я ваша тень.

Пару минут я силюсь осмыслить услышанное и представить себе хотя бы ближайшие несколько часов в сопровождении такого типа.

– Круглосуточно? – деловито осведомляюсь я.

Он кивает:

– Так точно.

Вжимаюсь в спинку сиденья. Моя жизнь, еще вчера принадлежавшая только мне, превратилась в охраняемую зону. Как он говорит? В “зачищенный периметр”, который нужно патрулировать?

Кожей ощущаю, как привычный мир сжимается до размеров этого автомобиля, где каждый мой вздох теперь – часть чужого протокола безопасности.

Но с другой стороны…

– Как вас зовут? – вздыхаю я.

– Барс.

– А имя у вас есть?

– Барс, – повторяет он терпеливо.

– И где же вы планируете спать? В моей гостиной? Или под дверью? – не могу справиться с волной агрессии.

– Где скажете.

Закатываю глаза. Такой же несносно рациональный, как и Егор.

– Вы теперь будете везде за мной таскаться? – иронизирую я, привалившись головой к стеклу. – И снова под пули подставитесь?

Он пожимает плечами.

– Это моя работа.

Я смотрю в окно и впервые за последние часы чувствую странное, почти болезненное облегчение. Потому что, как бы я ни злилась на Егора… он всё еще пытается меня защитить. Каким бы чудовищем он ни был, он всё еще стоит между мной и этой бездной.