Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

8 Анастасия. Нет, нет, нет

8 Анастасия. Нет, нет, нет

Поначалу общество молча работающего Егора даже мотивировало и давало ту редкую степень концентрации, которой мне так не хватало в суете последних дней. Но когда стрелки часов перевалили далеко за полночь, я понимаю, что мой внутренний ресурс исчерпан до самого дна.

Я измотана не столько распутыванием бесконечных, похожих на липкую паутину последовательностей в ворохе документов, сколько густой, непроходящей тревогой. Она сидит где-то в основании черепа, заставляя меня постоянно прислушиваться к тишине за тяжелыми шторами. Не жужжит ли там очередной дрон? Не затаился ли кто-то в тени осенних деревьев?

Егор предусмотрительно опустил стальные жалюзи еще в начале вечера, но я всё равно подсознательно жду подвоха. Слишком много событий для одного дня.

Этот уютный дом с его едва уловимыми запахами – воска, теплого дерева и чистого белья – постепенно начинает убаюкивать меня. Свет в коридоре, управляемый какими-то невидимыми датчиками, сам собой становится мягче, переходя в глубокий янтарный спектр. Верхний свет в кабинете Егор тоже приглушил, оставив лишь рабочую зону лампы, чтобы ничто не отвлекало от главного.

И расстояние между нами, физическое и ментальное, будто бы начинает стремительно сокращаться, хотя Егор всё так же неподвижно сидит на другом конце массивного стола и лишь изредка, почти бесшумно шуршит клавишами своего ноутбука.

За всё это долгое время он ни разу не поднял на меня взгляд. У меня складывается стойкое впечатление, что он напрочь забыл о моем присутствии, погрузившись в свои суровые мужские расчеты. Я вижу, как он хмурится, как изредка бормочет себе под нос это странное, почти детское «пу-пу-пу», а затем шумно выпускает из себя воздух, словно сбрасывая лишнее давление.

Я ловлю себя на мысли, что изучаю его – линию челюсти, разворот плеч, то, как сосредоточенно он трогает губами кончик ручки.

Странно, что у такого успешного, властного и, чего греха таить, чертовски привлекательного мужчины в доме нет ни малейшего намека на присутствие женщины. Во всяком случае, до сих пор из теней этого огромного особняка никто не вышел, не цокают каблуки и не пахнет духами. Только мы двое в этом коконе тишины.

Мои глаза окончательно теряют резкость. Текст в папке расплывается, превращаясь в серые полосы, сквозь которые проглядывают призраки прошлого.

– Ты голодна? – внезапно спрашивает Егор, не отрываясь от монитора.

Его голос, низкий и густой, звучит в тишине как удар колокола. Вопрос простой, будничный. И именно поэтому он сбивает меня с толку. После той яростной дуэли на сцене, после взаимных угроз и холодного анализа фальшивых документов, этот вопрос звучит почти интимно – как негласное предложение на время вернуться в нормальность, где люди просто едят и спят.

– Что за глупый вопрос, – он, кажется, слышит мои внутренние колебания, так и не дождавшись ответа. – Конечно же, ты голодна. Мы не ели с самого фуршета, а там ты только пригубила просекко. Пойдем.

Я послушно встаю, чувствуя, как затекли ноги.

– Да, – отвечаю я, голос звучит хрипло. – Думаю, ты прав.

Кухня у него оказывается не показной. Никакого дизайнерского спектакля с мраморными островами ради картинки в инстаграме – всё предельно функционально, удобно и до мелочей продумано. Видно, что здесь действительно живут, готовят, завтракают, а не принимают светских гостей.

На высоком столе уже сервировано на двоих. Егор галантно предлагает мне высокий барный стул, а затем поднимает овальный серебряный клош с большого подноса. Вверх взвивается легкое облачко белого ароматного пара. Егор вдруг чуть заметно пожимает одним плечом, глядя на блюда.

– Я не знал твоих предпочтений. Не рискнул отвлекать тебя от папок, пока ты была в потоке, поэтому просто заказал сет-меню на свой вкус. Надеюсь, ты ешь спаржу и рыбу.

– Заказал? Когда? – не могу поверить.

Мы ведь были вдвоем всё это время.

– Почти два часа назад.

– И кто же доставил еду? Я не слышала ни шагов, ни звука мотора под окнами!

– Еду готовит специально обученный человек, – он уклоняется от прямого ответа, и добавляет без тени улыбки, но с какой-то скрытой гордостью. – Видишь ли, я очень ценю тишину. Поэтому мой персонал двигается бесшумно, а доставка осуществляется через отдельный шлюз в цоколе.

– Персонал?! – кажется, мои глаза распахиваются так широко, что это наверняка выглядит кукольно. – Ты хочешь сказать, что в этом огромном доме прямо сейчас есть еще кто-то, кроме нас двоих?

– Обычно пятнадцать человек.

Я невольно сглатываю, пытаясь осознать масштаб его контроля над реальностью. Пока я копалась в бумажках, за стенами шла целая невидимая жизнь, подчиненная его воле.

Тем временем Егор трогает сенсорную панель в двух шагах от стола. Она плавно, с тихим свистом выезжает из стены, открывая ряды винных бутылок в специальном холодильнике.

– Предпочитаешь красное или белое? – он задумчиво блуждает взглядом по этикеткам.

Я слишком долго размышляю, поэтому он сам делает выбор, достает тяжелую бутылку и уходит к кухонной стенке. А я сижу за столом и наблюдаю, как он двигается – экономно, уверенно, по-мужски красиво.

Он не оглядывается, но я чувствую: он каждый момент, ловит мой взгляд на своей спине.

– Если хочешь, ты можешь просто молчать, – проговаривает он, наполняя бокалы. – Здесь это не считается признаком дурного тона. Это разрешено.

Эта фраза меня немного смущает, но он прав: я, действительно, сильно запаздываю с реакцией или вообще не отвечаю на его реплики.

Он ставит передо мной бокал вина. Я даже не успеваю возмутиться, как он берет щипцы, подхватывает нежную зеленую спаржу, вопросительно смотрит на меня и, дождавшись моего кивка, аккуратно кладет на мою тарелку. Пахнет так вкусно – маслом, травами и дымком, – что у меня чуток кружится голова.

От этого простого жеста заботы в груди что-то болезненно сжимается: слишком давно я не делила пространство и хлеб с мужчиной вот так, без светского шума, без необходимости оценивать собеседника или защищать свои позиции.

Мы сидим молча. В какой-то момент я ловлю себя на пугающем ощущении: я чувствую его всем своим телом, хотя он не коснулся меня ни разу. Я ощущаю, как он проходит за моей спиной, как на секунду задерживается рядом, ставя стакан воды. Его присутствие плотное, электрическое. Меня бесит эта иллюзия близости, это предательское влечение, которое просыпается во мне вопреки здравому смыслу. Я сосредоточенно ковыряю вилкой свою порцию и боюсь поднять глаза, чтобы не выдать смятения.

– Тебе не нравится? – его низкий голос снова застает меня врасплох.

– Нет, что ты, всё очень вкусно, – торопливо начинаю оправдываться, всё еще не рискуя встретиться с ним взглядом. – Просто… мыслей слишком много. Тяжело переключиться с документов на реальность.

Эту реплику он оставляет без комментария, и остатки моей напускной уверенности окончательно рассыпаются.

О чем я вообще думала, соглашаясь остаться в чужом доме на ночь? С глазу на глаз с человеком, который завтра может снова стать моим главным врагом? С мужчиной, от которого у меня шерсть дыбом и мурашки табунами по коже?

Не припомню, чтобы у меня хоть на кого-нибудь в жизни была такая острая, почти животная реакция. Я внутренне сжимаюсь всё сильнее, так, что к концу ужина под моими ребрами начинает ныть от спазма.

Егор некоторое время молча изучает мое лицо, словно читает открытую книгу, и в конце концов встает первым, обрывая эту затянувшуюся паузу.

– Если ты закончила, я покажу тебе комнату, где ты можешь отдохнуть.

Мы проходим по длинному коридору, стены которого украшены лаконичной графикой и акварелями в тонких рамах. Поднимаемся на несколько ступеней и сворачиваем направо.

– Вот, – он распахивает массивную дверь. – Это твоя комната. Моя – прямо напротив, – буднично гудит он.

Комната оказывается удивительно простой и светлой. Большая кровать с белоснежным бельем, край одеяла приглашающе завернут. Светильники дают мягкий свет, отраженный от потолка.

– Окно выходит в сад, – замечает Егор. – Но сейчас ставни закрыты. Мера необходимости. Ванная здесь.

Он открывает дверь слева, и там автоматически вспыхивает свет. Я захожу вслед за ним и останавливаюсь как вкопанная. Ванная комната по размерам схожа с гостиной. За стеклянной стеной угадывается бассейн.

Но не это приковывает мой взгляд.

– Полотенца, халаты, тапочки – всё здесь, – перечисляет Егор, но я его почти не слышу. – Ты предпочитаешь душ или ванну?

– Что… это за агрегат?! – наконец выдыхаю я, указывая пальцем на гигантскую черную ракушку из глянцевого пластика.

На его серьезном лице на мгновение мелькает тень улыбки.

– Капсула депривации.

– Точно не секретная камера пыток? – пытаюсь пошутить я, хотя шутка выходит нервной.

Егор даже бровью не ведет. Он нажимает кнопку на боковой панели, и верхняя створка ракушки бесшумно поднимается вверх. Внутри она сверкает безупречной белизной.

– Это единственное место, где я могу позволить себе роскошь... исчезнуть, – отвечает он на мой немой вопрос. – Здесь нет ни гравитации, ни времени, ни уведомлений в телефоне. Только абсолютная тишина. После часа в этой пустоте я выхожу совершенно обновленным.

Я нерешительно наклоняюсь и трогаю стенку изнутри. Ладонь скользит по гладкому борту, как по шелковой простыне.

– Зачем тебе вторая ванна?

– Это не ванна, а инструмент для перезагрузки мозга. В моем бизнесе слишком много суеты и перегруз информацией. А в капсуле мозг переходит в состояние между сном и реальностью – там приходят лучшие решения, – Егор усмехается, наблюдая за моим изумлением. – Хочешь попробовать? Тебе это сейчас нужно. Снять зажим и очистить голову.

– Невесомость, говоришь? – я скептически поднимаю бровь.

– И шикарная кожа в подарок, – серьезно подмигивает он мне.

– А в ней точно надо целый час плавать?

– Совсем не обязательно. Мы можем поставить таймер на пятнадцать минут. Этого хватит, чтобы нервная система сказала тебе “спасибо”.

Он вопросительно смотрит на меня своими темными глазами, а я чувствую, как сгораю от любопытства. В итоге киваю:

– Хорошо. Полчаса!

Я должна была отказаться. Из вежливости. Из здравого смысла. Из всего, что еще оставалось во мне от банальной осторожности. Но тело услышало слово “тишина” раньше, чем разум успел подобрать возражения.

Егор снова усмехается, чуть качнув головой, включает воду и начинает объяснять коротко, четко. Как лечь. Как закрывается крышка изнутри. Где кнопка вызова. В его инструктаже нет ни одного лишнего слова, ни одного двусмысленного взгляда.

Когда дверь за ним закрывается, я остаюсь наедине с этим черно-белым коконом и собственным дыханием. Сбрасываю сапоги и блаженно шевелю пальцами на мягком коврике. Платье падает к моим ногам, я ослабляю бретели и на мгновение замираю, оглядываясь на дверь.

Мне кажется, что он всё еще там. Но тишину не нарушает ни один шорох. Похоже, мне действительно ничего не угрожает. За весь вечер Егор ни разу не позволил себе лишнего.

Мысль о том, что после процедуры я смогу укутаться в огромный махровый халат, отзывается в теле ощущением блаженства. Я сбрасываю с себя всё. События этого сумасшедшего дня дико давят на плечи, и я жажду этой пустоты.

Вода принимает меня сразу. Соленая, плотная, она выталкивает мое тело на поверхность. Сначала я инстинктивно сопротивляюсь, пытаюсь балансировать, но через минуту напряжение начинает уходить. Нажимаю кнопку. Крышка бесшумно закрывается, и я оказываюсь в кромешной, абсолютной тьме. Не вижу ничего, даже собственной ладони, которой вожу перед лицом.

Звуки исчезают. Даже стук сердца становится далеким эхом. Через пять минут я перестаю чувствовать, где заканчиваются мои руки и где начинается вода. Границы тела стираются. Я действительно зависаю где-то между небом и землей.

Облегчение приходит внезапно. Мысли, которые до этого бились в голове в хаотичном танце, вдруг начинают выстраиваться в логические цепочки. Формулировки из папок... даты... повторы имен... Становится совершенно ясно: это не отдельные эпизоды. Это узор. Глобальная сеть, слишком аккуратная и выверенная. В голове щелкает и стыкуется новая реальность. Я улавливаю ту самую нить! Теперь я знаю, как размотать этот клубок. От понимания и ощущения контроля над ситуацией, внутри становится удивительно спокойно. Егор оказался прав: в этом состоянии мозг работает как совершенный компьютер.

При этой мысли в моей голове возникает его лицо. Егор. Отчего мне кажется, что я знаю эти черты вечность? Я всматриваюсь в его воображаемые темные глаза, и мне чудится, что они смотрят на меня тепло, с участием. Будто весь его ледяной холод – это лишь напускное.

Его образ проступает в темноте так отчетливо, будто тишина сама вылепила его из моей усталости. Темные глаза. Линия рта. Запах табака и брусничного дыма, которого здесь быть не может.

Я не сразу понимаю, что мое тело откликается. Сначала – дыхание. Потом – кожа. Потом этот медленный жар, от которого хочется одновременно спрятаться и потянуться навстречу.

И вот это уже пугает по-настоящему.

Шок от этой дикой фантазии буквально выбрасывает меня из медитации. Я дергаюсь, теряю равновесие в плотной соленой среде. Невесомость превращается в хаос.

Тьма мгновенно становится враждебной. Горькая вода хлещет мне в лицо, заливает глаза, лезет в горло. Я захлебываюсь, кашляю, пытаюсь сесть, но руки скользят.

Где кнопка?! Темнота становится душной. Дыхание сбивается.

– Нет… – хриплю я.

А потом, чувствуя, как паника сжимает горло, кричу на пределе голосовых связок:

– Егор!

Крышка распахивается почти мгновенно. Ослепительный свет бьет по глазам. Прохладный воздух врывается внутрь.

– Я здесь. Всё хорошо. Смотри на меня! Дыши, Стаси, дыши! – его глубокий баритон прорывается сквозь шум в ушах.

Я цепляюсь за его крепкие руки. Дрожь колотит всё тело. Поднимаю голову и вижу его лицо – оно совсем рядом. Он стоит на коленях на мокром полу, и в его глазах я вижу такую концентрированную тревогу, что на миг забываю обо всем.

Он помогает мне подняться, перехватив под локти. Я буквально вишу на нем, пока он переводит меня под душ. Теплая вода обрушивается на меня, смывая соль. Егор не отходит ни на шаг. Он стоит рядом под струями, его рубашка намокает, прилипает к плечам, став почти прозрачной. Он смотрит мне в лицо. Только в лицо. Так упрямо, будто это тоже часть спасательной операции.

Я теряю всякий стыд, рассматривая его. Голова кружится от этого запредельного напряжения. Когда он выключает душ, в ванной воцаряется звенящая тишина. Егор протягивает мне полотенце. Наши пальцы соприкасаются, и по моему телу проходит волна жара. Он начинает бережно промакивать мои плечи, его руки слегка дрожат – я вижу это, и это открытие поражает меня больше всего.

– Всё в порядке? Ты можешь идти? – голос его становится еще ниже, если это вообще возможно.

Я не могу разжать челюсти, чтобы ответить. Мы стоим друг напротив друга в этом облаке пара, и кажется, что дороги назад нет. Это признание, к которому мы оба не готовы.

– Тебе нужно прилечь, – говорит он наконец, делая над собой усилие.

Я киваю, пытаюсь сделать шаг к спальне, но колени не держат. Я пошатываюсь, и в ту же секунду Егор подхватывает меня на руки, и я слышу, как его сердце колотит в мои ребра – тяжело, неритмично, выдавая его с потрохами.

– О боже… Нет, нет, нет… Егор, отпусти, я сама… – шепчу я, глядя на его губы.

Они плотно сжаты. В этот момент я понимаю: он на грани. Он борется с собой.

Он вносит меня в спальню и осторожно опускает на кровать.

Его руки остаются на мне на секунду дольше, чем нужно. Всего на секунду. Но этой секунды хватает, чтобы воздух в комнате стал густым и почти непригодным для дыхания.

Он смотрит на меня так, будто еще одно движение уничтожит все барьеры, что мы оба пытаемся удержать.

9 Егор. Барьер

9 Егор. Барьер

Черт, как я это выдержал?! Самая изматывающая победа в моей жизни – закрыть дверь её спальни и остаться по эту сторону, когда всё во мне требует вернуться.

Она шептала “нет” так истово, так отчаянно, будто я уже овладел ею. Черт, как же как же близко я был к тому, чтобы в ту секунду оправдать её опасения.

Закрываю дверь. Медленно, почти не дыша, пока стальной язычок замка не встает в паз с едва слышным, сухим щелчком. Пальцы сводит судорогой – я до сих пор чувствую под ними влажную, горячую, пахнущую солью кожу Анастасии.

Её “нет” всё ещё вибрирует в воздухе. Это был приказ женщины, которая из последних сил удерживает остатки собственного достоинства и моей вменяемости.

Дом снова собирается в привычную конфигурацию. Едва слышный, механический гул вентиляции, мерцание синих датчиков движения на стенах, тишина... Обычно это успокаивает. Сегодня бесит. Подчеркивает, что в этом доме под контролем абсолютно всё, кроме меня самого.

Иду к узлу безопасности. Вызываю начальника смены по внутреннему закрытому каналу.

– Доклад, – бросаю коротко.

Ответ приходит мгновенно:

– Двадцать минут назад зафиксирован новый дрон. Дальний периметр, высота сорок метров, тепловой след скрыт. Покрутился над северным крылом и ушел в сторону леса. Попытка взлома внешнего шлюза серверов зафиксирована три минуты назад. Шли агрессивно, через тройной каскад прокси, но мы их отсекли на втором контуре. Работают чисто, Егор Борисович. Это не любители и не папарацци. Это высшая лига.

– Усилить ночной режим. Внутренний контур – полная блокировка, без моих распоряжений никаких перемещений. Если кто-то еще захочет “поздороваться”, я хочу знать об этом раньше, чем он решит, что его не заметили.

– Принято, Егор Борисович.

Я отключаюсь и стою несколько секунд неподвижно, глядя на индикаторы на стене. Кто-то пытается запугать Анастасию и одновременно предупредить меня. Дать понять, что мой дом – не крепость. Но ради чего? Чтобы я отдал камень? Или чтобы она замолчала навсегда?

Достаю из кармана брюк старую, потертую зажигалку. Щелкаю крышкой – раз, другой. Дешевая сталь, облезлый бок, покрытый мелкими царапинами. Медленно провожу подушечкой большого пальца по корявой, выгравированной вручную надписи на боку: “Дыши”.

Она меня забыла. А я до сих пор таскаю этот кусок металла с собой.

Перед глазами стоит её взгляд, расширенные зрачки, туго натянутая на вдохе ткань полотенца. Я видел, как она смотрела сквозь мою намокшую, прилипшую к телу рубашку. Она ведь тоже чувствовала этот разряд. Она наверняка понимала, что я на грани.

Нет. Она права. Не сейчас, когда над ней висит угроза, а я подсовываю ей ложь, проверяя, выдержит ли. Не так. Но от этого не легче.

Ночь обещает быть бесконечной. Закрываю глаза.

Вдох. Выдох.

Надо раскидать эту головоломку, иначе я сойду с ума.

В кабинете до сих пор держится слабый след её духов. Лишний фактор, который мешает думать.

Беру чистый лист бумаги и начинаю чертить варианты. Нас четверо. Анастасию я вычеркиваю сразу. По этой линии бьют через нее, не она бьет. Фото с дрона по-настоящему напугало ее, иначе я бы почувствовал фальшь.

Остаются двое.

Если это психологическое давление через службу безопасности дома – выигрывает Машков. Страховая премия растет, бонус в его карман. Но он же не дурак. От токсичных активов избавляются, и это – упущенная выгода для маклера.

Если это попытка показать мне, что я “не тяну” периметр, что мой дом проницаем – значит, Эйсман демонстрирует зубы и снова заявляет права на женщину.

Третья версия мелькает на периферии сознания и тут же уходит. Настоящие хищники не предупреждают. Они забирают своё молча. Для них – слишком рано.

Кто-то решил поиграть в большую игру и нанял дорогих специалистов. Меньшим они бы меня просто оскорбили.

Достаю телефон с зашифрованным каналом связи и набираю номер, записанный под двумя восьмерками. Он отвечает на третьем гудке – всегда вовремя, всегда спокойно.

– Слушаю тебя, Егор.

– У меня внешнее наблюдение, – я не вдаюсь в подробности, он и так поймет масштаб. – Профи. Использовали дрон с подавлением шума и удаленный доступ к камерам. У них есть фото из моего кабинета. Личное.

Слышу, как на том конце линии со щелчком открывается старая бензиновая Zippo. Единственный звук, который мой куратор позволяет себе в моменты высшего напряжения. Глубокий вдох... Я почти физически чувствую этот стерильный, специфический запах его “Семерки”. Он всегда курит, когда понимает, что ситуация выходит из-под контроля.

– Значит, ставки выросли быстрее, чем мы ожидали, – выдыхает он дым. – Кто знал про сапфир, кроме протокола?

– Ты, я, маклер Машков. И Эйсман, её коллега.

Куратор длит молчание еще на одну затяжку.

– Ищи в окружении женщины, Егор. Она – самое удобное звено в этой цепи. Через неё проще всего бить по тебе. Твой интерес к ней слишком очевиден для тех, кто умеет наблюдать. Послушай моего совета: не оставляй её одну. Она нужна живой и вменяемой. Те, кто прислал фото, не будут ждать официального отчета. Им нужно, чтобы она либо замолчала, либо заговорила под их диктовку.

– Понял. Что по прикрытию?

– Только неофициальное. Я пришлю пару человек для внешнего наблюдения, если станет совсем жарко. Но внутри дома ты сам за себя.

Он отключается первым.

“Не оставляй её одну”. Как будто мне нужно было официальное указание.

Убираю телефон и еще раз всматриваюсь в схему. Что ж, поле обозначено. Фигуры на доске. Если кто-то ждет моего неверного шага, значит, он плохо меня знает.

Иллюзия спокойствия в доме так сильна, что мне на миг хочется просто лечь и расслабиться. Но я знаю: это ловушка.

Возвращаюсь к ванной комнате. Поверхность капсулы уже сухая, свет ровный, будто полчаса назад здесь не было никакой паники. Но я до сих пор чувствую, как она вцепилась в меня и как ее дрожь утихла, только когда я заговорил.

Самое опасное – это не дрон. Самое опасное то, что случилось со мной после того, как я взял её на руки. Я потерял бдительность. Забыл про дистанцию. Прикасался к ней дольше, чем того требовала ситуация. И в какой-то момент поймал себя на том, что считаю не секунды, а ее вдохи.

Я возвращаюсь в кабинет, еще раз проверяю логи. Маршруты, звонки, пересечения. Ничего нового. Глухо. И это настораживает сильнее, чем открытая угроза.

Игра только началась. После дрона оставлять ее одну в комнате с окном – идиотизм. Даже при закрытых ставнях. Даже в моем доме. Особенно в моем доме.

Я мог бы поставить человека у двери. Но после сегодняшнего она проснется, увидит охранника и решит, что снова оказалась под надзором.

Поэтому иду сам. Открываю дверь, прислушиваюсь.

В комнате царит густой полумрак. Она лежит на боку, завернутая в махровый халат, подтянув колени к груди. Поза эмбриона. Она защищается даже во сне.

Снимаю рубашку, остаюсь в одной футболке. Ложусь на самый край кровати, осторожно, чтобы не качнуть матрас. Оставляю между нами честных тридцать сантиметров “нейтральной полосы” и все мои красивые принципы. Не брать. Не удерживать. Не делать ее своей.

Кладу телефон на тумбочку экраном вниз, так, чтобы рука накрыла его в доли секунды.

Несколько минут просто слушаю её дыхание.

Потом она едва заметно подается назад. Сама. Настолько слабо, что я не имею права считать это приглашением. И всё равно считаю. Ее спина касается моей груди, и во мне что-то сдается без боя.

Утром она, скорее всего, уничтожит меня за это. И будет права. Но сейчас ее дыхание наконец становится ровным. А значит, я хотя бы не зря нарушил собственное правило.

– Прости меня, – шепчу я ей в затылок, почти касаясь губами волос.

Я знаю, что она не слышит.

На тумбочке беззвучно, мертвенно-белым светом вспыхивает экран моего телефона. Новое сообщение.

Я вижу его.

И не двигаюсь.