Текст книги "Царский изъян (СИ)"

Автор книги: Елена Клир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

40 Анастасия. Без выбора

40 Анастасия. Без выбора

Я бы с удовольствием осталась на месте из чистого упрямства. Но записка в руке жжет сильнее любого приказа.

Николай выходит из сарая, и я плетусь за ним, стараясь держать спину прямо, хотя в этих берцах, наверное, больше похожа на цаплю, чем на человека. Они хлябают на ногах, цепляются за каждую неровность. И я почти благодарна Николаю за то, что он не оглядывается. Его взгляда в сарае мне хватило.

Я ведь даже не представляю, как выгляжу после этой ночи.

В доме нас встречает тепло. Настоящее, обволакивающее, тяжелое, от которого сразу начинает ломить щеки и лоб. Мы проходим через веранду и темный коридор, пахнущий добротным деревом, дымом и чем-то старым, исконным, деревенским. Николай открывает дверь в небольшую комнату и указывает на кровать.

На покрывале уже лежат аккуратной стопкой полотенца, длинное темное платье и шерстяная шаль. Рядом – меховые тапочки. Полотенца пахнут цветочной свежестью и чем-то неуловимо сладким, женским, что на целую вечность исчезло из моей жизни.

– Это вещи моей жены, – произносит он и будто прочищает горло. – Покойной. Должно подойти. Ванная там.

Я прослеживаю его жест и машинально провожу пальцами по мягкой шерсти. В комнате все устроено с такой бережностью, что становится неловко дышать.

– Спасибо, – пытаюсь улыбнуться и одновременно сгораю со стыда.

Он коротко отмахивается, как будто благодарность его не интересует.

– Согреешься, приведешь себя в порядок. Потом поговорим.

Хочу спросить, о чем именно. Имею право. Но сдерживаюсь. Что-то в его лице подсказывает: сейчас он все равно ничего не скажет. А если и скажет, мне это не понравится.

– Давно хотел посмотреть, – задерживается он в дверях, – ради кого Егор так бездарно рискует головой.

Дверь за ним закрывается.

Я еще секунду стою неподвижно, чувствуя, как кровь гулко стучит в висках. Слова Николая вибрируют в воздухе, как звук камертона.

Я смотрю на свои грязные руки, на содранные костяшки – память о сапфире, который я только что затолкала в старое седло. Если бы этот старик знал, что Егор рискует не только из-за меня, но и из-за того, что спрятано в десяти метрах отсюда в сарае...

Последняя фраза Николая одновременно обжигает и пугает. Кто он такой для Егора? Не отец же. Но перед ним Егор держится так, будто этот человек вправе решать его судьбу. Я слишком хорошо знаю такую выучку.

Сама стояла по струнке перед Сергеем, не смея шелохнуться и опустить подбородок. Кажется, я начинаю понимать.

Захожу в ванную и закрываю дверь на щеколду. Пальцы мелко дрожат, когда я включаю воду.

Тут уютно и чисто. Светлая плитка, простое зеркало, раковина, душ с потрескавшейся лейкой. Я поднимаю глаза на свое отражение – и меня пробирает настоящий шок.

Размазанная тушь под глазами похожа на боевой грим, на щеке – полоса сажи, губы искусаны. Николай прав: ради такой рисковать головой – чистое безумие.

Господи.

На меня смотрит женщина, которую я бы сама на улице постаралась обойти стороной. Волосы спутаны в серое от пыли гнездо. Мое скандальное платье, самое дорогое, что когда-либо создавала Лола – чистая катастрофа. Я выгляжу не как светская львица и не как женщина, которую недавно целовали так, что подкашивались ноги, а как женщина, которую ночь пережевала и выплюнула.

Меня мутит. Я отворачиваюсь и почти срываю с себя грязную одежду.

Горячая вода сначала обжигает, потом начинает возвращать меня в тело. Я остервенело смываю грязь, тру до красноты. Содранные костяшки, ссадины и раны ощущаются остро, как прививка против иллюзий. Сегодняшняя ночь стекает с меня темными струйками. Мне не нужно снова видеть свое отражение, чтобы понимать: от моей привычной оболочки почти ничего не осталось. Такое нельзя показывать никому.

Сергей всегда говорил, что женщина его круга должна выглядеть так, словно ее только что достали из футляра. Любая царапина на мне раздражала его почти как личное оскорбление.

И теперь, глядя на синяки, я чувствую себя вещью с дефектом, которую прячут подальше.

После слов Николая мне чудится, будто он примеряет меня к какой-то невидимой мере. Стою ли я той цены, которую за меня платят. А я стою здесь, “битая”, ободранная, и всё, что я могу – это надеть чужое платье, чтобы прикрыть свой позор.

Стою под душем дольше, чем нужно, просто потому, что не хочу выходить в тот разговор, который ждет за дверью. Не хочу слышать, что именно Николай знает про Егора. И про меня. Я не знаю, какую игру он ведет. Но если он думает, что я – просто еще одна “заготовка”, которую можно сломать об колено, как это делал Сергей, он ошибается. Я уже ломалась. И знаю, что после этого остаются опасно острые края.

Но вода не может прятать меня вечно.

Натягиваю платье. Простое, темно-синее, мягкое, чуть великовато в плечах, но в талии садится, почти как родное. Шаль обнимает плечи тяжело и ласково. В зеркало на меня смотрит уже не бродяжка, а почти приличная женщина. Уставшая. Бледная. Настороженная. И все же женщина.

Это почему-то унижает еще сильнее: отмыта не для себя самой, а для допроса. Как минимум.

Когда я выхожу на кухню, меня едва не сбивает с ног аромат яичницы с салом и луком. Запах такой простой и вкусный, что у меня мгновенно сводит желудок.

Николай стоит у плиты с закатанными рукавами и ловко орудует сковородой. На столе уже накрыто, чайник гудит и выпускает клубы пара. Он оборачивается на мои шаги, окидывает меня быстрым взглядом и будто отмечает про себя, что теперь со мной можно разговаривать.

– Садись, – он машет головой в сторону стола. – Завтракать будем.

В его голосе слышится деловая необходимость вместо радушия. Что ж. В конце концов, меня он не звал в гости. Скорее, я досадная необходимость.

Сажусь на край стула. Шаль сползает, я машинально поправляю ее, и тут до меня доходит, насколько абсурдно всё это выглядит со стороны: чужой дом, чужая кухня, платье умершей женщины, а хозяин жарит мне яичницу так буднично, будто я здесь не пленница, а человек, которого придется терпеть до вечера.

Чтобы скрыть смущение, плотнее кутаюсь в шаль. А она пахнет не мной. И даже не домом. Она пахнет женщиной, которую здесь помнят лучше, чем успели узнать меня.

Николай ставит передо мной тарелку. На ней яичница с перышками зеленого лука и петрушки. Такую же порцию водружает на свою сторону стола. Потом ставит кружку и только после этого наконец садится напротив.

Я жду.

Он тоже, похоже, ждет секунду, давая мне сделать хотя бы пару глотков. Очень предусмотрительно.

– Ешь, – он кивает на тарелку. – У нас мало времени. А на пустой желудок правда всегда звучит страшней, чем есть на самом деле.

Не знаю, что ответить, поэтому просто берусь за угощение.

– Давно хотел посмотреть, – повторяет он спокойно сказанное полчаса назад, дождавшись, когда я проглочу первый кусок, – ради кого Егор решил угробить карьеру. Никак не складывается. Риск – вижу. Последствия – вижу. А ради чего все это – нет.

Я замираю с вилкой в руке.

– Не ерзай. И не надо делать такое удивленное лицо, – он отправляет в рот кусок яичницы с такой невозмутимостью, будто мы обсуждаем погоду.

– Я… не понимаю.

– Это поправимо, – говорит он без малейшего сочувствия. – Только предупреждаю сразу: услышанное тебе не понравится.

Волны мурашек прокатываются по позвоночнику до макушки.

– Кто вы такой? – спрашиваю я. – И что вообще происходит?

– Имя мое ты знаешь. И этого достаточно для начала. А происходит то, что мой лучший боец влез туда, где за ошибки не увольняют, а хоронят. И было бы из-за кого.

Я смотрю на него в упор, уверенная, что ослышалась.

– Простите… вы о чем? Какой боец?!

– Егор Волгин.

Вилка звякает о тарелку.

– Но... Вы, верно, что-то путаете. Егор – очень богатый человек, один из самых влиятельных в городе. Известный меценат…

– Ты правда думала, что он зарабатывает выставками и благотворительными ужинами? – Николай издает короткий, лающий смешок, который больше похож на кашель. – Все его фонды, коллекции и меценатство – это ширма. Для публики.

Он отставляет пустую кружку и подается вперед. Теперь его лицо – в десяти сантиметрах от моего, его глаза сканируют малейшее движение. Мне хочется отмахнуться от него, как от жирной назойливой мухи.

– О чем вы говорите?

– О сапфире. О твоем покойном муже. О цепочке людей, которые слишком долго считали себя неприкасаемыми.

Я не двигаюсь. Даже моргать забываю.

– Это бред, – говорю наконец.

– Возможно, – равнодушно отвечает Николай. – Только улик хватит, чтобы людям ломали жизнь без права собрать ее обратно.

У меня пересыхает во рту.

– Вы хотите сказать… что Сергей…?

– Твой Сергей был куда сложнее, чем тебе хотелось верить. А после его смерти кое-что из его хвостов потянулось к тебе.

– Неправда. Егор…

– Егор – бывший лучший “чистильщик”, которого я знал. Хладнокровный, расчетливый. До вчерашнего дня. А теперь он в розыске, его счета заблокированы, и через два часа на него спустят всех собак ведомства.

Я чувствую, как проглоченный кусок встает комом в горле. Ароматная яичница вдруг кажется на вкус, как пепел.

– Я не просила его об этом, – мой голос звучит глухо.

– Конечно, не просила, – Николай криво усмехается, с осуждением глядя мне в глаза. – Такие, как ты, никогда не просят. Вы просто случаетесь. Как стихийное бедствие. После вас приходится долго разгребать. Но мне нужно понять одно: ты того стоишь? Или он просто купил себе билет в один конец за красивую пустышку?

Он берет кружку, делает глоток и смотрит на меня поверх ободка спокойно, почти скучающе. Как врач, который уже поставил диагноз и теперь просто ждет, когда пациент перестанет спорить.

А я вдруг с пугающей ясностью понимаю самое ужасное.

Если это правда – хотя бы наполовину, – Егор с самого начала знал, что будет. Но тогда кто я для него?!

Женщина, которую надо спасти? Случайная спутница в чужой игре? Объект? Связь? Ключ... След...

Инструмент.

Меня ведет судорогой от макушки до пят.

Значит, всё это время я грелась на груди у человека, который, возможно, с самого начала должен был меня сдать. Который просчитал мой каждый вздох, каждый поцелуй и каждую слезу как часть оперативной комбинации.

Я смотрю на Николая, и мой страх перед ним внезапно выцветает, сменяясь чем-то ледяным и очень прозрачным. Если я для них инструмент, они зря забыли, что инструмент тоже может ранить.

– Если я, как вы говорите, пустышка, то к чему это все? Зачем разыгрывать гостеприимство? Не проще было бы оставить меня в сарае под замком до прихода полиции? Или это такой своеобразный допрос?

Он молчит и рассматривает мое лицо, будто там можно что-то прочесть, чего я ему не скажу.

– Мне кажется, вы просто боитесь признать, что ваш “лучший боец” оказался человеком, а не просто функциональной единицей, – я поднимаюсь, маленькая пушистая шаль соскальзывает с моих плеч, но сейчас поднимать ее – огромная ошибка, поэтому я даже взгляд не опускаю. – И знаете что? Вы даже мизинца Егора не стоите. Как бы вас ни раздувало.

Николай поднимается следом за мной, массивный и грозный, как таран. Он шагает ко мне. Видимо, рассчитывает запугать меня. Но я только выше вздергиваю подбородок.

– Это он-то человек?! – звучит угрожающе тихо. – Из-за тебя, ведьма, он подставил под удар группу. Из-за твоей истерики он засветился перед теми, перед кем не должен был засвечиваться никогда. Он не человек, он смертник. И если мне придется выбирать между его жизнью и твоей “правдой”, Стаси...

Меня прошивает током с головы до ног. Так меня называли единицы. Их можно пересчитать по пальцам на одной руке. Я вглядываюсь в его плоскую физию и силюсь вспомнить, кто же это такой. Слишком нереальным кажется мне, что Егор докладывал ему такие подробности… Значит, этот человек бывал у нас дома.

– Я вам еще никакой правды о себе не доверяла, – медленно проговариваю слова, а мысли хаотично мечутся по прошлому в поисках похожих черт. – Так что выбирать вам не придется. Расслабьтесь. Просто выбирайте его жизнь при любом раскладе.

Николай молчит. Долго. Просто смотрит, как я стою перед ним с ободранными руками и этим фальшивым вызовом в глазах. А потом достает телефон, нажимает одну кнопку и кладет его на стол экраном вверх. На экране – таймер. Цифры равнодушно отсчитывают секунды назад.

– Сто двадцать минут. Если через два часа он не явится... я выполню приказ.

– Какой приказ? – страх, который мне до сих пор удавалось задвинуть подальше, начинает выкручивать суставы.

– Ликвидировать свидетелей, Стаси. Не делай такое лицо. Ты ведь знала, за кого выходила замуж и с кем ложишься в постель сейчас. У тебя осталось сто девятнадцать минут. Иди, жди своего героя. Если он еще жив.

41 Анастасия. Доверься мне

41 Анастасия. Доверься мне

За последние часы мир успел переломиться дважды.

Нервы на пределе. И уютная атмосфера в комнате жены Николая, куда он меня отправил, нервирует. Эти занавески в цветочек, рюши, подушечки – все это бесит. С трудом верится, что рядом с Николаем могла жить женщина, любившая такое.

Это кажется такой же ложью, какая пронизала мои последние двадцать лет. Ну, хорошо. Может, не ложью, а полуправдой. Что, наверное, еще хуже.

Я получила ответ на вопрос, кто такие “наши” для Егора. И он мне не нравится. Но теперь мне, наконец, ясно, откуда у него такой стиль вождения и снайперская точность. Откуда привычка мгновенно оценивать пространство, ледяной самоконтроль в самые страшные секунды и звериное чутье.

Меценат.

Господи, какая же я дура. А тело, предатель, до сих пор помнит его как убежище.

Я закрываю глаза и вижу, как он двигался в коллекторе, будто таких адских кишок в его жизни было уже не десять и не двадцать. Как прикрывал меня, как заставлял пригнуться, как слушал темноту, как командовал. Как тащил меня по грязи и не дал ни на секунду остановиться. Сколько раз я принимала это за просто мужскую силу, за опыт, за внутреннюю собранность. Какая глупость.

Все паззлы встают на место. Только от этого не легче.

Потому что вместе с этим на место встает и другое: каждый его шаг рядом со мной был просчитанным. С самого начала.

И все же, одна мысль о том, что он может не вернуться, бьет под дых сильнее всех его признаний.

Комкаю ткань платья, стягиваю все туже вокруг плеч, будто это меня спасет. Пальцы судорожно терзают тонкую шерсть.

Николай уверен, что Егор всем пожертвовал ради меня. Полез под статью, угробил себе карьеру. И рисковал головой бездарно, как сказал сам Николай. Если это правда, то зачем?

Обрываю себя, и очень вовремя. Потому что в этой точке я уже оправдываю его. Готова простить, списать всё на обстоятельства, на службу, на страшную необходимость. А у меня нет на это права. Он мне лгал.

И все равно, стоит мне закрыть глаза, я первым делом вспоминаю не ложь, а то, как рядом с ним переставала дрожать.

Деревянные половицы скрипят внезапно. Я вздрагиваю так сильно, что кровать подо мной всхлипывает. Поднимаюсь навстречу неизвестности.

Егор вернется, если жив.

Если жив.

Прошло пятнадцать минут или полжизни? Подхожу к окну. Там, глубоко внизу, темный двор и лишь квадратное пятно света с моим силуэтом внутри. Возвращаюсь к кровати. Сажусь, снова встаю.

Почти убеждаю себя, что он не придет, когда за дверью наконец раздаются быстрые шаги. Я еще не знаю, он это или нет, а тело уже в ожидании: подскакивает, собирается, тянется к двери раньше меня.

Сердце застывает: а вдруг это совсем не он. Как сказал Николай? Ликвидировать свидетелей?

Дверь распахивается.

Егор. Живой. Колени едва не подкашиваются. И этого достаточно, чтобы я предала все свои клятвы сразу.

Я не успеваю ни подумать, ни обидеться, ни вспомнить, что вообще-то должна быть холодной и гордой. Просто бросаюсь к нему, как будто кто-то толкает меня в спину. Вцепляюсь обеими руками, утыкаюсь лицом в его куртку, в него – живого, теплого – и меня тут же прорывает. Вдруг осознаю, что все это время даже не дышала по-настоящему.

Слезы бьют без предупреждения.

– Ты… – выдыхаю я в него рваные клочки воздуха из сведенной судорогой груди, – ты… сволочь… Господи, где ты был… как же я тебя ненавижу…

Кулаки сами начинают молотить его по груди, по плечам, но пальцы все равно цепляются за него так, будто – отпусти я сейчас – он снова исчезнет. Сил нет, но я бью его так отчаянно, как будто этим можно отыграть и страх, и ожидание, и весь тот ужас, который я успела себе придумать.

Он не пытается уклониться.

Только швыряет пакет на кресло и сжимает меня так крепко, что выжимает из меня остатки дыхания. Прижимает к себе всем телом, как в тиски, и я вдруг понимаю, что он тоже дрожит. И от него все еще несет плесневыми стоками коллекторов.

Его губы вжимаются в макушку, потом касаются виска.

– Всё хорошо, – шепчет он низко, прямо в волосы. – Я здесь.

– Ты… лгал… мне… – бормочу я сквозь слезы и всё равно продолжаю в него вцепляться, как ненормальная. – Ты чудовище… Как ты мог… кто ты вообще такой…

– Всё потом.

– Ничего не потом! – снова бью ладонью ему в грудь. – Николай мне всё рассказал! Ты… ты…

– Настя, перестань, – твердо приказывает он. – Сейчас не время.

– У тебя всегда не время!

Он берет меня за предплечья и почти насильно отодвигает на шаг. Лицо у него серое от усталости. Под глазами тени, на скуле свежая ссадина, волосы мокрые, в грязи. А взгляд – тот самый, рабочий, собранный, который меня одновременно бесит и вгоняет в страх.

– Быстро переодеваешься, – кивает на пакет. – Всё, что нужно, – там. Надо уходить.

– Да ты издеваешься? – у меня снова срывается голос. – Опять бежать?! Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Кто ты? Что это всё значит? Я для тебя что – операция? Улика? Приманка?

– Настя.

– Забудь мое имя, пока не объяснишься!

Он закрывает глаза на секунду, будто считает до трех. Потом открывает и смотрит уже жестче.

– Переодевайся.

– Да пошёл ты…

Он разворачивается и уходит. В ванную.

Я, конечно, спешу за ним, не затыкаясь ни на секунду.

– Нет, ты мне сейчас объяснишь! Прямо сейчас! Ты всё это время водил меня за нос? Ты следил за мной эти двадцать лет? Ты использовал меня? Ты…

Он на ходу сбрасывает куртку, стаскивает толстовку с популярным логотипом, потом рубашку, и я обрываюсь на полуслове.

На левом плече у него чернеет огромная гематома, покрывающая лопатку и растекающаяся почти до талии. И по руке ниже локтя – та же беда. И на этом темном полотне жемчужно-серыми росчерками проступают старые шрамы, будто тьма не смогла прокрасить их, разливаясь. Кожа натянута, в ней ближе к краю угадываются багрово-синие разводы. Такое не получают, случайно стукнувшись о дверной косяк. Такое носят на себе сквозь дикую боль.

Я застываю.

И в ту же секунду вспоминаю, как в нас ударил осколок кирпича. А потом, как я висела на нем в коллекторе. Как он тащил меня на спине. Как подталкивал вверх, когда я застревала в скользком узком стоке. Как я цеплялась за него, как за стену, как за единственную опору в том аду. Как он подсаживал меня плечом. Этим самым плечом. А я всего лишь испугалась в тот момент.

Меня будто обливают ледяной водой изнутри. Все обвинения в одну секунду теряют форму. Остается только животный, почти унизительный порыв – подойти, прикоснуться, помочь, снять с него эту боль хоть чем-нибудь.

Он всё это время был травмирован. И ни словом не обмолвился, и не дал даже заподозрить хотя бы о дискомфорте.

Я делаю полшага вперед, раньше, чем успеваю себе запретить. Мне хочется дотронуться. Осторожно, кончиками пальцев, проверить, не горячая ли кожа, насколько воспалено место ушиба. Мне кажется, ему должно быть невыносимо даже стоять. Но я не знаю, имею ли право. После всего.

А он, кажется, вообще не замечает меня. С той же деловитостью стягивает с себя остальное.

Меня шокирует даже не нагота сама по себе. А полное отсутствие смущения. Просто тело, которое надо быстро отмыть, привести в рабочее состояние и снова заставить двигаться.

Вода шумит, ударяясь о плитку и о его плечи. Он опускает голову, подставляя под струи затылок. Проводит ладонями по лицу, по шее, по груди, коротко морщится, когда горячая струя попадает на гематому. Вот только этого одного движения достаточно, чтобы понять: нормальный человек лежал бы пластом.

Я стою, не двигаясь, и чувствую, как во мне одновременно поднимаются жар и стыд.

Да, я все еще смотрю. Будто глазами можно удержать его в живых.

На его спину, на дорожки воды по пояснице и ямочкам на ней, на то, как под кожей ходят мышцы, на это жесткое, сильное тело, которое только что снова вернулось ко мне из какого-то адского ада. И на то, как чудовищно неуместно это сейчас, посреди всей нашей катастрофы.

Он поднимает голову и ловит мой взгляд в зеркале.

– Настя.

Только имя. Спокойно. Без издевки. Одно имя – и у меня внутри почему-то становится тише. Что бесит почти так же сильно, как его ложь.

Я дергаюсь, будто меня поймали за чем-то неприличным.

– Я… – Господи, да заткнись уже. – Переодеваюсь.

– Умница.

И это короткое слово добивает меня окончательно.

Я выхожу из ванной и закрываю за собой дверь.

В пакете действительно всё уже собрано. Термобелье. Толстые носки. Брюки и куртка защитного цвета, похожие на охотничью экипировку. Свитер. Удобные ботинки по ноге. Всё сухое, теплое, безошибочно подобранное под задачу. Кажется, это из тех вещей, что он заказывал для меня, когда все еще выглядело, как будоражащая воображение авантюра. А теперь это выглядит как упаковка для объекта, который надо доставить из точки А в точку Б. Живой.

Меня снова кольцом сдавливает злость.

Даже заботиться он умеет так, что хочется его убить.

Тороплюсь. И тело с благодарностью принимает новую одежду. Она облегает плотно, сразу возвращая ощущение собранности. Брюки удобные, куртка тяжелее, чем кажется. Когда обуваюсь, наконец чувствую под ногами не два чужих ведра, а свои собственные, устойчивые шаги.

Подхожу к трюмо, где стоит шкатулка со всякой женской мелочевкой. Выуживаю первую же годную заколку и педантично зачесываю волосы, чтобы не торчало ни волоска.

– Благодарю, мадам, – удовлетворенно киваю отражению, и только потом понимаю, что разговариваю с покойницей вслух.

Когда Егор выходит из ванной, он тоже собран. Чистая черная водолазка, темные штаны, куртка, волосы мокрые. Лицо отмыто от грязи, и от этого он выглядит не мягче, а только опаснее. Резче. Настоящее лицо без маски делового человека и цивильного благотворителя.

Я не успеваю открыть рот.

Он подходит вплотную, берет меня обеими руками за плечи и сжимает крепко, но не больно.

– Слушай меня внимательно, – говорит он. – Всё так, как ты поняла. И не так. Я соврал тебе. Да. Отвечу за это. Вымолю прощение. Всё что угодно. Но потом. Когда всё закончится.

У меня дрожит подбородок. От злости, от облегчения, от того, что он стоит здесь и говорит со мной так, будто конец света можно еще отложить.

– А если не закончится?

– Закончится.

– Ты не можешь этого знать.

– Могу, – говорит он с той спокойной уверенностью, от которой всегда хочется или влепить ему пощечину, или сделать, как он велит.

Я смотрю на него, с трудом удерживаясь от новых обвинений. В голове одновременно пульсируют сотни фраз. Но я не успеваю произнести ни одной.

Егор вдруг замирает. Всё его тело в одну секунду вытягивается, собирается в струну, голова слегка поворачивается к двери, взгляд уходит куда-то сквозь стену.

Он слушает.

Я тоже машинально замираю, подстраиваясь под него прежде, чем успеваю это осознать, хотя сначала не слышу ничего.

Потом – далекий, едва уловимый звук. Что-то металлическое. Короткое.

Егор тихо, яростно чертыхается себе под нос.

– Твою мать.

– Что?..

Во мне мгновенно обрывается всякое ощущение стабильности. А Егор шагает к окну.

– Обещаю: это в последний раз, – он распахивает раму.

В комнату вваливается ночной холод. Мне становится по-настоящему страшно.

– Егор…

Он оборачивается. В полутьме глаза у него почти черные.

– Доверься мне, – говорит он очень тихо. – Просто делай, что я скажу, и я обещаю, что вытащу нас из этого дерьма.

Господи.

После всего, что я узнала, после всей его лжи, после того, как у меня под ногами только что развалился целый кусок мира, он требует от меня именно этого. Доверия.

Наверное, если бы было время, я бы расхохоталась ему в лицо. Но времени нет. Это видно по нему слишком ясно.

Я молча киваю.

Он одним движением оказывается на подоконнике, потом на узком карнизе снаружи. Протягивает мне руку.

– Не смотри вниз.

Очень смешно.

Я встаю на подоконник, чувствую, как в животе открывается пустота. За окном – черный двор, сырой воздух, едва заметный свет откуда-то сбоку. Кирпичная стена шершаво цепляет ладони. Карниз узкий, унизительно узкий. Я прижимаюсь к стене так плотно, как будто хочу в нее врасти.

– Хорошо, – говорит он снизу и сбоку одновременно, его ладонь касается моего плеча. – Отлично. Дыши. И ничего не бойся.

Я не дышу. И все равно двигаюсь – только потому, что его голос сейчас крепче этого чертова карниза. Медленно, боком, переставляя ноги так осторожно, будто от этого зависит не только жизнь, но и остатки достоинства. Под пальцами что-то крошится. Куртка цепляется за гвоздь или скол, я не понимаю. Сердце стучит в ушах.

Егор уже доходит до края. Легко, быстро, как кошка на заборе. Оборачивается ко мне.

– Сейчас я спрыгну, – шепчет он. – Потом ты.

– Ты с ума сошел.

– Поздно обсуждать.

И, не дожидаясь моего согласия, прыгает вниз.

У меня вырывается короткий сдавленный звук.

Он приземляется почти беззвучно, сразу распрямляется и поднимает руки вверх.

– Настя. Прыгай.

– Нет.

– Тогда просто разожми руки и падай спиной назад. Я поймаю.

– Ты в своем уме?!

– Не важно, – коротко бросает он. – Давай.

Я вцепляюсь в край стены так, что пальцы сводит судорогой.

Разжать руки и упасть к человеку, который мне лгал, но которому почему-то все еще верит позвоночник, каждый нерв, сердце. К человеку, которого я, кажется, всё равно люблю. К человеку, который может меня спасти. Или добить. Или, что хуже всего, снова поймать – и снова не отпустить.

– Настя, – говорит он уже жестче. – Сейчас.

Я медлю.

Ровно ту самую секунду, которая оказывается фатальной.

Где-то слева вспыхивает свет. Резкий белый луч полосует стену, двор, его плечи. Снизу раздается короткая команда. Чужой мужской голос.

Я вскрикиваю.

Пальцы сами разжимаются. Срываюсь тяжело, безобразно, как мешок. На секунду мир переворачивается. Потом меня жестко, почти грубо ловят. Его руки врезаются под колени и в спину. Удар проходит через его тело обратно в мое.

– Бежим! – рявкает он мне в ухо.

Он ставит меня на ноги, толкает вперед, к темному углу сада, к ограде. Я едва успеваю сделать два шага, как из темноты уже выныривают фигуры в черном. В балаклавах.

Егор разворачивается раньше, чем я успеваю понять, откуда они взялись. Одним движением заслоняет меня собой. Первый нападающий налетает почти молча – только хриплое дыхание и шорох подошв по влажной земле. Егор бьет его коротко, жестко. Тот складывается пополам. Второй получает локтем в шею. Третий уже сбоку. Быстро, слаженно.

– Назад! – бросает Егор мне, не оборачиваясь.

Я отступаю, спотыкаюсь о корень или камень, не понимаю. Под ногами скользкая земля. Всё происходит так быстро, что мозг отказывается соображать.

Егор дерется молча. Страшная, экономная работа тела. Он действительно покупает мне секунды слишком высокой ценой. Времени слишком мало. Нападающих слишком много.

Кто-то хватает меня сзади за капюшон.

Я рвусь, выкручиваюсь, раскачиваюсь, почти падаю, чувствуя, как ткань душит горло. В следующую секунду меня дергают так резко, что я лечу назад, врубаюсь в преграду и хлопаюсь в грязь, на колени. Ладони обжигает мокрой землей.

– Егор! – кричу я, уже не разбирая, от страха или от злости.

Он успевает обернуться.

Именно это его и губит.

На него наваливаются сразу двое, потом третий. Он сдавленно вскрикивает, скидывает одного, почти выворачивается, бьет еще кого-то в висок, но в следующую секунду чей-то удар приходится ему в больное плечо. Я вижу даже сквозь хаос, как он на долю мгновения белеет лицом.

И все равно не падает.

Еще нет.

Меня прижимают к земле сильнее. Чья-то ладонь в перчатке вдавливает мою голову вниз. Щека утыкается в холодную влажную грязь. Во рту вкус сырой земли и железа.

Я успеваю только повернуть лицо набок.

В нескольких шагах от меня Егор всё еще стоит на одном колене и всё еще дерется, хотя на нем уже висят четверо. Кто-то снова бьет его в левый бок, и я вижу, как его глаза медленно закатываются, мелькая белками. Голова безвольно откидывается, обнажая горло, и от этой беспомощности меня прошивает ужас.

Именно этот кадр и остается у меня перед глазами, когда ночь окончательно схлопывается в крики, фонари и черные маски.