Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

38

– С чем тебе бутерброд? И не кури, тут нечем дышать!

Аппетитные запахи дразнили обоняние, Лера на кухне шуршала пакетами. Многообещающе шелестела тонкая промасленная бумага, и каждый разворот выпускал на волю дивный аромат его любимого сыра, чего-то копчёного и ни с чем не сравнимый густой, обволакивающий запах кофейных зёрен.

– Где-то была кофемолка… Папа, давай я тебе кофейную машину куплю, как у нас?

– Какую кофейную машину?

– Это очень удобно: заправляешь капсулы получаешь кофе. А то геморройно молоть зёрна, ждать…

Слышал он про такие штуки. Прямо автомат Калашникова, только успевай заряжать. А что делать, если «патроны» кончатся или машина сломается?

– Да на фиг, я уже к растворимому привык.

– Чёрт, ни одного чистого ножа. Посиди в комнате, пока я помою посуду.

С бутербродом в одной руке, второй Алик удачно схватился за подоконник и наконец сел. Мой диван – моя крепость. Утром он проснулся в тревоге, но сон улетел и забылся, оставив смутную, непонятную тяжесть. Из кухни неясно доносилось дочкино ворчание, заглушаемое плеском воды.

Полжизни за глоток, угрюмо думал он, жуя бутерброд. Осторожно откусил свисавший ломтик ветчины. Какие «полжизни», сколько суждено ему просидеть на этом диване?

– Не, ну реально жесть с этими самолётами.

В раковину журча просочилась струя воды, стало слышнее.

– Ты звонила в аэропорт?

– Я смотрю в Сети.

Тятя, тятя, наши сети. Ваши сети – наши дети. Про заныканную за Грибоедовым бутылку Лера не знает. Он откроет и примет, когда она уедет; а зажуёт кофейными зёрнами.

– Папа… хочешь, вместе поедем?

…

– Боюсь только, давка там, а от парковки пилить далеко. Лучше жди тут. И побрейся!

Алик провёл рукой по колкому подбородку.

– Клубнику привезла – кажется, импортная. Пахнет аптекой. Твоя сестра клубнику любит?

Из всего запретного больше всего Алик любил клубнику, которая сразу яростно отпечатывалась на его лице сыпью. Сердобольная Маня нет-нет да и совала ему в рот шершавую ягоду. Раз в неделю разрешали съесть яйцо, и до чего ж обидно было, когда скорлупа прорезал́ а белок и вязкая жёлтая капля ползла по пальцам. Диатез, проклятие детства. Организм с необъяснимым упрямством отторгал самое вкусное: шоколад, мандарины, клубнику… Мандарины были редки – сказочные птенцы жар-птицы, ёлочное счастье в пакете из слюды; но клубника, в изобилии созревавшая под неусыпным оком дачной хозяйки, над которой она нависала толстым корпусом, подняв круглый, похожий на перевёрнутый кувшин, зад, – эта клубника для маленького Алика была недосягаема. Не из-за хозяйки – та нередко протягивала щербатое блюдце с вымытыми ягодами, но подстерегал диатез. Алик представлял диатез в виде грызущего зверька – сыпь от съеденной ягоды зудела, вспухала волдырями, которые к утру твердели. Нянька смазывала болячки зелёнкой, Ника рисовала зелёнкой рожицы на его собственной. Сосед, тринадцатилетний мальчик из Москвы, дразнил его «курочкой Рябой», хотя у самого всё лицо было в прыщах. Никто не любил московского воображалу, кличку не подхватили.

…но как часто возникало во сне блюдце со щербинкой, на котором яркие клубничины в капельках воды пахли влажной землёй. От них шла нежная прохлада.

До леса злобный диатез не дотягивался. Здесь Алик объедался черникой (она пахла мхом), объедался до фиолетовых ладошек, которые Маня отмывала долго и старательно. Земляника, смиренная родственница царственных хозяйкиных ягод, тоже не будила диатез. А потом таинственная детская хворь отстала от него, чтобы вернуться позднее под названием аллергии, которая сберегла его от Жоркиной судьбы, но не от собственной.

…Надо же, куда увела купленная клубника Лера говорила по телефону, звякали тарелки, часто чмокала дверца холодильника, а шестидесятидвухлетний старик водил электробритвой по лицу, обратив его, по многолетней привычке, к зеркалу. Много бы дал он, чтоб увидеть не вялую колючую щёку, нет, а шестилетнего мальчугана с перемазанным черникой ртом, но где там: зеркало висело высоко и в лучшем случае показало бы тёмную макушку с торчащим вихорком.

– Мы с тобой придём с утра самыми первыми и соберём ягоды, – шептала в темноте сестра.

– Маню возьмём?

– Мане тяжело ходить по лесу. Мы лучше ей черники принесём.

Алику ни разу не удавалось наполнить ягодами кружку, Ника подсыпал́ а в неё несколько горстей, и он, сопя от ответственности, нёс по лестнице няньке свой трофей. Однажды упал, споткнувшись, на верхней ступеньке и больно расшиб губу, но намного больнее было сквозь слёзы видеть, как разбегавшиеся матовые ягоды неслышно скатывались по ступенькам вниз-вниз-вниз, а кружка лежала на боку.

Преимущество детства: когда не осталось никого из свидетелей, оно всё равно всегда с тобой, и в нём можно спрятаться, как в нахлобученном на лоб капюшоне.

Сестра – единственный свидетель его детства. Только зачем ему свидетели?

Говорят, с возрастом голос не меняется, но вряд ли он узнал бы Никин голос, не скажи ему Лиля, кому звонила. Нет, не узнал бы.

Войдёт. Ахнет и кинется обнимать. Он почувствует её взгляд (всегда чувствует, когда на него смотрят), а потом сядут за стол, она будет задавать вопросы. Когда выпьют, напряжение спадёт. За встречу, за приезд. И Лера поможет: угощайтесь, то-сё. Какие-то вопросы повиснут и забудутся, на другие он ответит. Главное – всегда переводить стрелку на прошлое. Сестра спросит о матери. Что ей рассказать – об инфаркте, который случайно обнаружили год спустя?

«Раньше инфаркт называли разрывом сердца, – мать усмехнулась. – Вот и хожу с разорвавшимся». Выстаивала – на каблуках! – долгие часы в бутике с дорогой косметикой. Ей уже было за шестьдесят, а кожа прекрасная, и даже самые капризные дамы клевали, ведь пожилая продавщица вызывала гораздо больше доверия, чем девушки с одинаковыми надменными личиками-бутонами. Лидия с обаятельной улыбкой протягивала крохотную, с ноготь, скляночку: «Попробуйте!» Дарила надежду. Скептически настроенные невольно прислушивались, а некоторые проникались верой в могущество кремов.

Что сестра знает в своей Америке про здешние девяностые? – Ни черта. Многие пенсионеры возвращались на работу, если было куда вернуться. Привычные КБ исчезли вместе с советской властью (для Леры слово «КБ» так же непонятно, как «промокашка»). На пустырях и между домами стремительно возводились офисы – многоэтажные, нарядные, сияющие, и секретарши в них были под стать зданиям: такие же новенькие и модные, словно штампованные детали интерьера, произведённые вместе с офисами.

Подвернувшийся бутик избавил мать от унижения конкурировать с офисными красотками.

Пенсии на жизнь едва хватало, лишних денег не было, да что лишних – экономила на самом насущном. И в бутик заглянула в надежде на шальную скидку: вдруг шампунь?.. О большем и не мечтала – подняли цены на коммунальные услуги. На прежней квартире платить было бы не так обидно, но квартира канула в карман Влада. Стал ли плешивый барыга от этого счастливей?

…В магазине случился праздник: жвачные сыновья поступили в институт. Валюха ходила именинницей. Она поделилась радостью с Аликом: «Ученье не хворь, не помрут, а корочки пить-есть не просят». Она попробовала всплакнуть: «Это Жорику спасибо, сидел с ними над уроками. Потому и школу кончили», – но слёзы не состоялись. Валентина продолжала: «Что я, зря горбачусь? Одеты-обуты, слава богу; вон какие бугаи вымахали! Хватит и на институт». От распиравшей материнской гордости она расщедрилась на премию всем грузчикам. Обмыть решили по-людски, в ресторане «Арарат» – точнее, в одноимённой примыкавшей к нему закусочной, где вместо белейших скатертей и хрусталя на столах лежала клеёнка, на которую ставили привычные толстые стаканы и тарелки. Здесь можно было полноценно выпить и закусить сидя, без спешки не то что в рюмочных. Собирались втроём, однако Серёга в последний момент сцепился с Димычем, и компания распалась. Алик отправился домой, однако ноги сами собой привели к «Арарату», как в книжке про чувака, который шёл на Красную площадь, но каждый раз оказывался на Курском вокзале.

На асфальте сверкали лужи – следы рухнувшего с неба ливня. Алик обогнул очередную (в ней колыхался рыжий кирпичный дом), и в эту секунду подкативший автомобиль обдал его как из ведра.

– Ба, ка-акие люди! – Сеня Дух, выйдя из машины, развёл руками. – Да ладно: вода не г<… >но, не воняет. Идём, я угощаю. Заодно просохнешь.

За столиком Сеня посетовал, что Лёнчик сидит дома со сломанной рукой, «он бы чисто подрулил». Подошедший официант покивал на лаконичный Сенин заказ, торопливо поклевал ручкой блокнот и пропал. Уже другой, помоложе появился внезапно, словно ждал за тяжёлой занавеской, и поставил бутылку коньяка – не «Арарат», а круглобёдрую, как «Плиска», название похоже «Круиз…», а дальше не было видно.

– Желаете фен? – Официант, глянув на Алика, спросил у Духа.

– Не понял. Мы что, в парикмахерской? – удивился тот.

Официант принёс ворох крахмальных салфеток. Алик покосился, но применить не решился. Коньяк оказался получше армянского.

Сеня наколол на вилку лепесток бастурмы густого свекольного цвета.

– М-м-м… Сказка. Ешь, не бои́сь, для шашлыка места хватит. Они готовят куда лучше, чем в «Кавказе», – Сеня презрительно кивнул в сторону, – хотя твой партнёр больше любил «Кавказ». Они всё пережаривают до углей.

Алик пожал плечами.

– Знаю. Каждый вечер туда заходит.

– Заходил. Ну, будем здоровы! – с опозданием оповестил Дух.

– Они что, закрылись?

Алик выпил. Хорош «Круиз», мягко идёт. Он с детства помнил ресторан «Кавказ», потому что рядом находился цирк, и каждый поход для него был праздником, а для сестры «скукой смертной». Это не поддавалось осознанию.

Дух удивлённо поднял брови.

– Тошниловка на месте, только что мимо проезжал. Это кореш твой закрылся.

– Как?!

– Я слышал, Костя-цыган предложил разрулить по понятиям, а Влад начал бодаться за бабки. Цыгане ребята гордые, вспыльчивые. Вот и грохнули его «мерина». С ним внутри.

Он ухватил ломтик лимона, высосал и отбросил бесцветное колёсико.

– Ты что, не знал?

Алик помотал головой. Перед глазами пылала горящая машина, Влад… наверное, всё случилось быстро, он же сказал «грохнули». Вместе с долларами за квартиру, проданную матерью. Грины не принесли Владу счастья.

– Сам виноват: не жадничай. Всех тёлок не пере<…>шь, все бабки не загребёшь.

Он налил Алику рюмку с краями.

– Выпей. Шашлык стынет.

– Пап, я поехала. Через пару часов жди, не раньше, всюду пробки.

Скорей бы хлопнула дверь. Настало твоё время, Грибоедов.

Алик открыл нижнюю створку секции, нащупал высокий корешок и просунул ладонь за книги. Заждалась, голубушка.

…от первого же глотка стало легко, внутренний напряг отпустил, и время свистануло назад, как плёнка в кассете, вернув Алика в давний тот «Арарат», а напротив сидел Сеня, жуя сочный шашлык. И медовый цвет коньяка, и багрово-коричневая бастурма, и масляно поблёскивающая долма – всё помнилось отчётливо, ярко, как и та сверкающая лужа с колыхавшимся внутри домом.

Я здесь – или там, и почему судьба меня сталкивала с этим парнем? Из-за него я выучился играть на гитаре, благодаря ему остался жив – и Лёнчик меня не замочил, и цыгане не спалили в машине вместе с Владом. Может, ангел-хранитель таким и должен быть, с аппетитно жующим ртом и тёмными, чуть припухшими глазами под светло-русым ёжиком, с тяжёлой тускло-жёлтой цепью на запястье вместо былой фенечки?

Он не рассказал матери про Влада, решил – потом. И потом не рассказал, ибо всё, решительно всё вышибло – Марину срочно отправили в роддом. Сумка со сложенными вещами осталась дома. «Поедешь за нами – привези, не забудь», – напомнила радостно.

Ведо́мый нежным её голосом, он помчался в роддом. И не пил ничего, кроме кофе, да и хорошо, что не пил – остановил его строгий голос из окошка: «Вы куда, папаша?» Рано примчался. Сказали, что позвонят, и напомнили, что забирать жену надо не с пустыми руками: «Приданое для ребёнка принесите».

Дома принял, конечно.

…Бутылку прятать Алик не стал – как-никак, сестру ждал из Америки, не каждый день такое происходит. Он закурил. Ждал, но думал не о сестре, и если бы не Лерины хлопоты, полностью завязнул бы в катящемся к концу памятном июле, когда стоял и курил под окнами роддома, медля войти. Марину привезли прямо из поликлиники – снова резко подскочило давление, ребёнок лежал неправильно. Вид роддома успокоил. Он выглядел совсем не страшно – чистота без пронзительной вони хлорки, как было в советские времена, кровати хитрые, с рычагами. Медсестра пообещала звонить. Ещё не было карманных телефончиков, а если были, то не у него, да и стоили несусветных денег. Идите домой, папаша, сказала медсестра, и он ушёл с облегчением.

А дома рассматривал «приданое», смешные крохотные одёжки, перебирал их осторожно грубыми руками, будто листал книгу на давно забытом языке. Казалось, дочкино младенчество прошло бесследно, хотя держал ведь её на руках, совал в рот пустышку, купал – словом, проделывал всё положенное, но руки не помнили нежную тёплую кожу, как не запомнился первый лепет.

С дивана придушенно заверещал телефон. У Леры ключи, она звонить не станет, а сигарету гасить жалко. Всё равно не успеть.

…а тот звонок врезался прямо в сон. Алик схватил трубку, и голос, назвавший его по фамилии, велел приехать. Прежде чем он успел спросить о Марине, в трубке запикало. Тёмное окно; сколько времени? Дрожали руки, колени; рот заполнил резкий мятный холод зубной пасты. Троллейбуса не было, да и не могло быть в этакую рань, и если бы не мигнул зелёной лампочкой «жигулёнок», тащиться бы пёхом через мост.

…Снова звонит. Отложили самолёт?

Осторожно, чтобы не пнуть этот чёртов столик, он добрёл до дивана, но поздно – телефон умолк. А чтоб тебя… Саднило лицо, раздражённое бритьём, и это так же действовало на нервы, как пронзительный вкус зубной пасты в то рассветное утро.

В окошко высунулась пухлая рука в белом рукаве, протянула бумаги: «Врач сейчас освободится».

– Моя жена родила?..

– Подождите.

Тревога имела вкус пасты. Дико хотелось курить, а выйти было страшно: вот-вот из коридора появится врач, и можно будет узнать про Марину и мальчика. Хорошо, что «приданое» захватил – вдруг сегодня забирать?

– Волгин?

На шапочке врача болтались завязки. «Сюда, пожалуйста, – кивнул он и пропустил

Алика в дверь с матовыми стёклами. – Вы присядьте…»

39

Чем меньше времени оставалось до Города, тем бо́льшая растерянность охватывала Веронику. Ни звонков, ни сообщений от Алика. Что могло случиться? Заболел, потерял телефон? – он всегда был рассеян. И поправила себя: в детстве, потому что про «всегда» ты ничего не знаешь. Изнутри всё настойчивее пробивалась мысль – абсурдная, зряшная, но навязчивая до головной боли; мысль, которую не хотелось облекать в чёткую форму – тогда от неё не избавишься… Да и некогда: через два часа самолёт, последний на этом затянувшемся пути, – вполне достаточно, чтобы позавтракать и привести себя в порядок.

Она выбрала столик, уместила сумку на соседний стул и положила телефон экраном вверх, чтобы сразу поймать звонок. Шесть утра в Нью-Йорке, Валерка раньше всех встаёт. С

работы пришлёт короткую записку, как обычно.

Есть не хотелось. Опустошив бутылку минеральной воды, заказала неизбежный кофе и круассан – вдруг аппетит появится. У соседнего столика расположилась семья с двумя мальчиками лет шести или семи, все светловолосые до белизны. Пока женщина рылась в сумке, муж изучал меню. Наверное, собрались в отпуск.

Она вытащила папку, но не открыла. Как ни подбирай обстоятельства, какие извинения ни находи, пора трезво признать: Алик тебя не ждёт. Иного объяснения не находила. Мог бы написать: «до встречи». Или просто: «Не прилетай».

Ничего. Ни одного слова, ни единого ответа на её сообщения.

Снова проверила. Почти всё от детей. Аманда, бывшая коллега, переезжает во Флориду; приложен снимок побережья. Мейл от Инки: «Мысленно вместе». Приглашение от Джуди на день рождения. Больше ничего.

…Брат молчит, потому что не хочет встречи. Однако он тебя и не звал, продолжала толкаться та, непрошеная; ты сама вызвалась приехать. И решила, что он помчится в аэропорт?..

Ника, сестрёнка!

Брат, без которого ты жила все эти годы, десятилетия. Полубрат, с энтузиазмом говоривший по телефону с полусестрой, ничего, по сути дела, не рассказав. Не считать же легенды про Афганистан, которого в его жизни не было. Ложь. Ради творчества? – тогда это делают в рукописи, а не в живой беседе. Ты трезвый человек: ложь есть ложь.

Однако он обрадовался, разве нет?

Обрадовался, но ни разу не позвонил сам. Ни разу.

Вместе с головной болью всплыло воспоминание о сне: дверь открывается, слышен осторожный голос: «Ни-и-и-ка-а…» – и маленький Алик, в коротких штанишках и рубашке с пятнами черники, просовывает голову в её жизнь из далёкого детства. Но куда вела та дверь – в кабинет, откуда вышел с портфелем папа Михайлец, или в комнату на Второй Вагонной с удобным закутком у окна? Нет, Вторая Вагонная была намного раньше, она принадлежит её собственному детству, когда брата ещё не было на свете.

До чего же болит голова.

Дверь открылась из давнего прошлого в её сегодняшнюю жизнь, и мальчику в осточертевших уже коротких штанишках нечего в ней делать. Алик это понял раньше и оборвал связь.

И не надо уверять себя (что ты и делаешь), будто он хотел увидеться: ты объявила, что приедешь, поставила его перед фактом и не дождалась ответа, по умолчанию решив, что он будет рад. Была уверена, что осчастливишь, не услышала его реакцию – слышала только слова.

Словесная трескотня заслонила самое главное: ни брат, ни она не готовы к встрече. Ты отфильтровала его слова, нашла ложь – и удобно назначила ложь его творческой фантазией. Ты жадно слушала, что-то коротко отвечала, но ведь он почти ни о чём не спрашивал. Отвык, стеснялся – неизбежная ржавчина в отношениях с человеком, которого долго не видел и не слышал, как ты себе объясняла.

Но… ты могла наткнуться на другой незапертый ларчик, который не сумела открыть ему твоя жизнь неинтересна, сколько ни тычь пальцем в телефон. Много ли запомнилось из телефонных разговоров? Афган; Алик возвращался к этой теме снова и снова. Жена, дочка – скороговоркой, пунктиром, – опять Афган и темнота. Первая мысль: посттравматический синдром. И ты решила, что лучше всё выяснить при встрече, не подумав, что встреча грозит вам обоим тем же синдромом. Роман оказался прав: нужна была подготовка, разгон, иначе неизбежен шок.

Третьи сутки судьба ставит рогатки на твоём пути, давая понять, что дорога закрыта, дальше тупик, DEAD END. Едва не потеряла телефон – первое предупреждение. Не помогло чтобы достучаться, призвали туман, отложили рейс: посиди в гостинице, отдохни и возвращайся в свою нью-йоркскую жизнь. И сейчас ты, материалистка, считаешь всё это стечением обстоятельств. Одностороннее ожидание затянулось.

Новое сообщение. Роман: «Долетела?».

Сейчас, в аэропорту, Вероника вдруг вспомнила, как он объяснился старомодными словами: я прошу твоей руки. Вспомнила собственную растерянность: она привыкла к «парню из троллейбуса», привыкла к его звонкам, к ненавязчивому присутствию и безошибочному дару пропадать из поля зрения, устраняться. Но замуж, но прочно связать обе жизни в одну…

Роман не уговаривал, не настаивал. Он бесконечно тронул её фразой из позапрошлого века: я прошу твоей руки. Без иронии, которая позволила бы улыбнуться и свести всё к шутке;

слова прозвучали просто, искренне. Я прошу твоей руки. Роман не просил сердца в придачу как в старомодной формуле. Сердце просить невозможно.

Объявили посадку на Прагу.

…Ника решилась. Нельзя бесконечно сидеть на развалинах мёртвой любви.

Вот моя рука. Теперь можно было улыбнуться. Они улыбнулись одновременно.

Брак был неравный, она отдавала себе в этом отчёт. Не картина с юной невестой в жемчуге и слезах (или в жемчуге слёз) – неравный иначе: Роман вложил в их союз намного больше, чем Ника, отдав и руку и сердце. Зная об её прошлой любви, он сказал: моей хватит на двоих. Без патетики, обыкновенным голосом, но так убедительно, что нельзя было не поверить. И к тому времени, когда появилась Одноклассница, жизнь уже состоялась.

И сейчас продолжается. Хоть и не вместе, но и не совсем отдельно. Третий ларчик.

Ты не должна перед братом исповедоваться, подумала с досадой. Кратко, как в конспекте: женились – жили – разошлись. Если вообще спросит.

И вдруг остановилась, поражённая простой мыслью: если заранее редактировать, о чём и сколько говорить, разговора не получится. Не получится встречи, о ней стыдно будет вспоминать. А раз так, то зачем она нужна, зачем ты это затеяла?!

Продолжалась посадка на Прагу.

Как глупо. Могли бы встретиться в Праге, на нейтральной почве, ведь Город у каждого из них свой. Как и детство. Как и жизнь. Как и прошлое. Прошлое – единственная недвижимость человека, которую нельзя продать и передать по наследству. Как черепаха таскает свой панцирь, так человек обречён носить своё прошлое внутри. Единственное достоинство такой собственности, что она не разрушается временем и не требует ремонта – просто умирает вместе с тобой. Нельзя передать прожитую жизнь – о ней можно только рассказать, вписать в семейную историю, где брату принадлежит отдельное место.

Мейл от Наташки: «Бабушка в госпитале. Травма спины».

Дома половина седьмого, Роман наверняка в госпитале. Ника проглотила две таблетки, послала короткое сообщение и отложила телефон. Алисе Марковне девяносто один, она ровесница матери (как Роман не стал ни Ромой, ни Ромкой, так свекровь при любой температуре отношений неизменно оставалась Алисой Марковной).

Алиса Марковна всегда была требовательной бабкой, а не ласковой бабушкой; дети уважительно прислушивались к её мнению, да и было за что уважать: химик старой школы, владела немецким, а новый для себя английский осваивала с нуля, на курсах для эмигрантов. Уверенная, властная, привыкшая держать аудиторию в сосредоточенной тишине, она сама превратилась в студентку, а вечерами смотрела по телевизору сериалы, поначалу не понимая слов, но легко предугадывая развитие банального сюжета. Илья Борисович английским владел неплохо, за что был скоро изгнан с курсов, которые посещал из солидарности с женой. Первое время они жили все вместе в большой неудобной квартире с существенным достоинством: квартира была дешёвой.

От Романа: «Ждём рентгена».

Трудно было представить свекровь в инвалидном кресле, но если и так, то это не надолго – победит она болезнь и немощь; она всё побеждала, даже английский. И после курсов работала в супермаркете – развозила в тележке разбросанные продукты: майонез, оставленный кем-то среди коробочек с чаем, упакованные креветки в отделе свежей выпечки, консервы рядом со стиральным порошком… Илья Борисович мечтал продолжать дело всей жизни – преподавать историю, но в Америке никого не интересовала судьба революционных стрелков его республики, которую никто не знал. Он ездил в публичную библиотеку – пещеру Али-Бабы по богатству материалов, – и делал длинные выписки в блокноте тревожного жёлтого цвета; вместо заклинания «сезам, отворись» на двери висела табличка “This Reading Room Is Only Open for Research and Quite Study”. Табличка возвращала ему чувство причастности к привычному прежнему миру науки. С блокнотом, болтавшимся в пластиковом пакете из супермаркета, Илья Борисович приезжал домой, где жена смотрела мыльную оперу, листал выписки и ждал завтрашнего свидания с библиотекой.

Спустя несколько лет они поселились отдельно. Мало-помалу на новом континенте удалось почти полностью воссоздать если не прежнюю жизнь, то её американскую модель: с концертами (пенсионерам скидка), посещением музеев днём, когда мало народу, долгими прогулками в Центральном парке. Нашлись и друзья – бывшие однокурсники, общение с которыми радовало, придавало сил. И всегда Илья Борисович находил время для библиотеки.

…откуда Роману и позвонили, сообщив адрес больницы.

Через несколько дней были похороны. Рабочие деловито закапывали могилу, Роман поддерживал под руку мать, хотя та стояла прямая, как всегда, и не отрываясь смотрела сухими глазами, как уменьшается горка земли рядом с ямой. Ника ёжилась от ветра, думая ни о чём и обо всём сразу. Незаметный Илья Борисович, всегда в тени, на втором плане, трезвые гробокопатели (это с трудом умещалось в голове), как же теперь свекровь…

Илья Борисович, который жил деликатно и так же деликатно, никого не затруднив, умер. Был предан жене, любил Алису Марковну, музыку и историю. Умер от инсульта; в Америке его по старинке называют ударом, stroke.

Алиса Марковна крепче. Ей тоже было нелегко остаться без аудитории, но в ней не было влюблённости в науку, свойственной мужу. Только раз боль её победила – в бесполезной больнице, при виде неподвижной фигуры под простынёй. «Илюша!..» – она рванулась к кровати и всё поняв, вцепилась в металлическую спинку.

…Могилу засыпали. Когда уходили, Ника обернулась. Прямоугольные надгробья были ровно распределены по территории. Посмотреть сверху – как печенья, воткнутые в огромный песочный торт. Ряды надгробий уходили вдаль, за ними высились сизые силуэты небоскрёбов, с беспощадной наглядностью демонстрируя соседство жизни и смерти. Солнце сместилось, и небоскрёбы посинели, выступили резкие грани. Манхеттен. Где-то там и любимая библиотека Ильи Борисовича.

На кладбище Нике приходилось бывать и позднее, на похоронах коллеги. По пути к выходу Ника остановилась у мраморного прямоугольника с высеченным именем, датой рождения и чёрточкой, повисшей во времени. Сюр какой-то, бред… «Это практично, – пояснила сотрудница, – моя мать тоже позаботилась заранее, ведь недвижимость дорожает!» Недвижимость дорожает, и живые предусмотрительно оплачивают своё последнее пристанище. Никакого сюра: простой расчёт не обременять расходами детей. Наверняка сохранились и старые кладбища, с традиционными памятниками, склепами и даже скамейками, но Веронике не случилось их увидеть, и с тоской вспоминался маленький семейный некрополь в Городе, привычный и уютный символ покоя, без могил «на вырост».

После похорон Алиса Марковна поселилась у них. Она не плакала, не пускалась в воспоминания – просто вернулась в своё прежнее «я», когда жизнь её была посвящена сыну. Теперь она сосредоточилась на нём полностью, и не было рядом Ильи Борисовича.

Дети разъехались по колледжам, ушли в свою жизнь.

Охрана окружающей среды не распространяясь на Никину домашнюю жизнь – ею правила свекровь. У мамы больше нет никого, говорил Роман, ей необходимо время. Здесь она чувствует себя нужной.

…то ли в результате последнего обстоятельства, то ли по совокупности с внедрением Одноклассницы Ника перестала себя чувствовать нужной. И пришло решение жить – или пожить – отдельно. Чтобы не передумать, сначала сняла квартиру и только тогда сообщила мужу. После растерянного молчания Роман сказал: зря ты это затеяла…

Инке позвонила на третий день: «У меня поменялся телефон». Неожиданно разревелась и захлёбываясь, выталкивая жалкие слова, рассказала. В ночном Аахене Инка терпеливо пережидала паузы.

– Всё?

Ника всхлипнула.

– Грех, конечно, но… зря ты это затеяла, Подгурская.

Те же слова сказал Роман.

– …чтобы вот так, из-за бабы… Что ты прицепилась: одноклассница, подумаешь! У тебя тоже одноклассники были. Помнишь Сашу? – фамилия на Ш…

– Зачем он врал, что случайно встретил в метро, ведь они переписывались в «Одноклассниках»?!

– И ты могла Сашу найти – как его фамилия, напомни? В соцсети кого угодно найдёшь. И потом, – Инка помолчала, – ты же биолог, должна понимать: это чисто возрастное. Тётка в пятом десятке, например, вдруг осознаёт свою неотразимость, встаёт на каблуки, напяливает обтягивающую маечку и с хохотом идёт покорять мир. Насмешку принимает за кокетство, недоумение за восхищение. Климактерические неврозы, спроси моего Норберта. Не все стареют достойно – не хватает мужества. Труднее всего красивым – они быстрее сознают, что жизнь иссякает. Утекает вместе с гормонами.

Ника подумала: вдруг и мать так же осознала возраст? Ушёл муж, предала подруга, свет-мой-зеркальце беспощадно… Не потому ли появился «дядя Витя»?

– Может, ты и права. – Инка помедлила. – Время покажет. Только не вздумай разводиться Лора, считай, за углом ждёт. У Романа кризис среднего возраста. Кризис пройдёт, а Лора внедрится…

– Поздно, ему ведь…

– Ничего не поздно. Как у кого. Как увидишь, что мужик ходит гоголем и бреется дважды в день, так и знай: тот самый возраст догнал.

– Свекровь высказалась: прощать надо. Ты бы простила?

Молчание затянулось.

– Алло?

– Да. Сама прощаю.

После долгой паузы:

– Девчонки эти… Медсёстры, практикантки, молодые резидентки. Молодые, понимаешь? Он там бог, его на пьедестал ставят. А я встречаю в тапках, в руке чашка с травяным чаем и под глазами круги. Но он домой возвращается, ко мне. Мы срослись.

Инка мечтала полюбить, быть верной единственному мужчине и родить троих детей. Влюбилась в «марсианина», развелась и срослась с немецким богом нейрохирургии; ни одного ребёнка родить не смогла.

Финский папа за соседним столиком посмотрел на часы, и семейство дружно снялось с места.

Брат не отвечал. Шестой гудок, седьмой… Это не удивило и не встревожило.

…Свекрови девяносто один. В этом возрасте на машинах ездят, в театры ходят. Она скроена из очень устойчивого материала. Но в воображении против воли вставал Манхеттен на горизонте и растерянный Роман.

Чем дольше длится жизнь, тем чаще возникает нужда приезжать на кладбище, тем больше имён обводишь чёрными рамками в записной книжке. Сужается круг, и на похоронах мелькают одни и те же люди, только их становится меньше. Скорбь на лицах сменяется радостью встречи. Проводы делаются короче, люди с облегчением отходят от могилы, и по пути к машинам уже слышен задавленный смешок от воровато рассказанного анекдота. Что это, чёрствость или равнодушие? Ни то ни другое; просто в старости чужие похороны не только печаль – это торжество собственной жизни, поэтому на поминках царит оживление: с разгоревшимися от ветра щеками и вилкой в поднятой руке весело говорят о покойнике, перебивая друг друга, вспоминают смешные случаи. Первую рюмку выпивают озабоченно, молча и строго, не чокаясь, после чего – дань отдана – застолье неизбежно становится праздником. Если здесь кого-то не хватает, так разве что самого покойного; ну, да сколько там осталось до встречи…

На табло высветился её рейс: вылет по расписанию. Буквы и цифры выглядели чужими, бессмысленными, как и всё вокруг: аэропорт со снующими людьми, разноязыкая речь, опостылевший кофе. Ника медленно опустилась на сиденье. Никакого зеркала не надо – с возрастом научаешься видеть себя со стороны: лицо, опавшее от усталости, тёмные провалы под глазами, сухие губы. Ничего комплиментарного. Затянувшееся время подходит к концу, оставаясь безразмерным – за несколько минут увидишь и своё сегодня, и все прожитые дни. Рождение и смерть – пункт отправления и пункт назначения, но понастоящему знач́ има только дорога от первой точки к последней, промелькнёт ли она за окном поезда или за иллюминатором «боинга».