Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

34

Алик долго стоял в пустом цехе. Разом отнялось всё: руки, ноги, способность соображать. Ему бы ликовать – страшный Лёнчик уехал, его оставили в покое. Но радоваться не было сил. Он с удивлением обнаружил, что несмотря на дрожащие колени, двигаться может, и толкнул дверь, выйдя в угрюмое тёмное утро, не согретое дневной суетой. Люди, словно сговорившись, штурмовали троллейбусы; трясясь от озноба, с руками в холодных карманах, он пошёл пешком. Угрюмый город, угрюмые лица встречных, и только на рекламах улыбающиеся лица: вложи! Создай! Дерзай! Идиотские призывы для идиотов. Он безотчётно повернул к центру – хоть одно живое лицо увидеть. Скидка, соблазняла витрина, десять процентов. Скидка, скидка, скидка, наперебой взывали другие. Себе в убыток торгуют, он усмехнулся в воротник. В канале неподвижно стояла чернота. Рядом с киоском, всегда оживлённым, высилась башенка часов, составленная из кубиков с буквами; он тоже в детстве строил такие башни, которые всегда бесславно падали, в отличие от этой. На его памяти часы стояли всегда, здесь назначали свидания. Вот и сегодня несколько мужчин выжидательно посматривали по сторонам, девушки любят опаздывать. Парень в лёгком плаще дул в поднятый воротник и поминутно перекладывал худосочные гвоздики из одной мёрзнущей руки в другую. Чем-то он напомнил Алику себя самого в юности. Тот глянул на часы, и Алик машинально поднял глаза. Десять минут восьмого. Вечер?!

Вечер.

Утро давно кончилось, убитое страхом, в каменном промёрзшем мешке цеха. Дня в этот день не было, только страх и беспомощность, и собственная ничтожность перед ужасным Лёнчиком, и ненависть к себе за всё пережитое. Домой, домой.

С остановки, дразня, вильнул и резво покатил автобус. Алик чертыхнулся и двинулся к мосту. Встречный остановился, закуривая.

– Сигаретки не найдётся?

Тот протянул пачку, щёлкнул зажигалкой и заспешил дальше.

Почему запомнился тот вечер, выросший прямо из утра, минуя день? Алик сделал осторожный глоток: осталось мало, надо беречь. Если закусить дымком да затянуться поглубже, то кайф обеспечен.

…а потому запомнился, что жизнь ему, считай, подарили. Ту встречу он вспоминал часто, Лёнчика с неизменным содроганием, а Сеню… Бандит и рэкетир, Сеня Дух остался для него навсегда парнем с гитарой. Мог ведь в асфальт закатать или… Да что угодно мог бы, но не иссволочился – человеком остался. Жорку помнил.

Он думал об этом, идя по мосту, минуя фонарь за фонарём. Давно докурил сигарету, которую стрельнул, и прохожих больше не попадалось: ехали машины, нужно было вовремя прижаться к решётке, чтоб увернуться от шквала ледяной воды – с каким удовольствием они норовили промчаться по луже! Новые русские – или не русские, просто новые, то есть богатые, пьяные собственным благополучием, для полноты которого не хватало пустяка: обдать фонтаном грязи бредущего пешком.

Это Жорка сегодня спас его. Мысль иррациональная, глупая, но правда – ведь если бы Сеня не вспомнил «Дипломата», он и его не вспомнил бы!

Таким Алик явился домой – измёрзший, голодный, в мокрых, набухших от ледяной воды брюках и трезвый, к безмерному удивлению жены: Сенина водка выветрилась. Он жадно давился горячим чаем и рассказывал, рассказывал и не мог остановиться. Согреться не мог – ему бы косяк, один дохленький косячок для расслабухи, но где там. Марина гладила ему руки, повторяла: всё, всё. Всё прошло, больше ничего не будет.

Она не знала, что денег тоже не будет. Всё прошло.

Через несколько дней она устроилась на вторую работу – как уверяла, работка не бей лежачего: расчёт коммунальных услуг в домоуправлении. Радовалась, как ребёнок, получив деньги.

Деньги… Это слёзы были, а не деньги. Одно слово – зарплата. Зряплата, как говорила мать во времена работы в КБ. Они жили теперь, как в советское время – недавнее, в сущности, шесть-семь лет как минуло, – но ставшее чужим отжившим. И для дочки (Лере тогда было пятнадцать) этот шаг назад оказался тяжелее всего. Туфли – четыре Марининых зарплаты – были недоступны, как и вожделенная куртка, как и сумка, как и любимый сыр – Марина пристально следила за скидками, покупала не желанное, а доступное. Лера дулась и взрывалась упрёками: у всех родители как родители, а у меня… Как-то пришла торжествующая: нашла работу в массажном кабинете. На категорическое «даже не думай» ушла, сдёрнув с вешалки старую куртку.

…Чудно́, в самом деле, как одно с другим оказывается связанным! Алик подрабатывал к своей грошовой пенсии, заполняя бумажками конверты – бездумно, механически: плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Какие-то деньги поступали на его тощий банковский счёт, но ни взглянуть, ни проверить суммы он не мог. Плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Приехала Лера – помыть посуду, свинарник твой прибрать – и присела рядом на диван. Запахло влажной тканью и едкой химией.

– Я собрала грязное, сейчас постель поменяю. Посиди на кухне, ладно?

Стук постельного ящика, пауза. Снова хлопнула крышка. Лера что-то бурчала недовольно, как всегда, наводя в свинарнике порядок, и вдруг замолчала. Хрусткий шелест полиэтиленового пакета, вздох и наконец:

– Иди, я поменяла. По-хорошему, надо бы плед отдать в химчистку, но в следующий раз.

И внезапно:

– Пап! Откуда у тебя эта дрянь?!

Объяснил: работа. Монотонная, да, но не выбирать же. Главное, легко.

– Ты знаешь, что это за рекламы?

Голос у неё был накалённый, взвинченный.

– Тогда слушай: «У вас в гостях или у нас. Полная анонимность. Быстрая доставка в гостиницы, квартиры. Сауна, массаж и др. услуги. Медицинские гарантии. Ждём звонков круглосуточно».

Что говорил координатор с ржавым голосом? «Тебе без разницы что. Сегодня одно, завтра другое». Вот и другое. Стиральному порошку не дотянуться.

– Брось эту гадость! Я тебе всё привожу. Нужны деньги – скажи.

Алик усмехнулся.

– Он объяснил, что на курево мне хватит.

– Я купила блок сигарет. Откажись, пап!..

…точь-в-точь как они с Мариной в два голоса просили не ходить в массажный кабинет «Откажись!»

Она отказалась на третий день. Ничего не объясняла, бросила: «Я уволилась».

Умница, обрадовалась Марина. Мы бедные, но гордые.

Да уж, теперь никто из подруг матери не назвал бы его новым русским. Извлекли откуда то старые джинсы, Марина пришила тёплую подкладку под ношеный-переношенный плащ. Алик устроился грузчиком. И не в книжный – магазина как не бывало, теперь там продавали дорогой фарфор, следите за нашими скидками!

Новая работа пахла не типографской краской, а пропиталась тяжким винным духом от нетрезвых грузчиков и пролитого пива.

Валюха встретила его не удивившись, оформила быстро. Всхлипнула, вспомнив о Жорке, и долго таращилась, чтобы тяжёлая краска с ресниц не попала в глаза. Тяжёлые ящики таскали двое, Димыч и Серёга. Димыч, угрюмый мужик, утром выглядел лет на шестьдесят с гаком; опохмелившись и приняв на грудь свою дозу, выплёвывал окурок и молодел лицом от разлившегося румянца, так что казался немногим старше Серёги – сильно пьющего малого лет сорока с лицом, в распоряжении которого было не больше чем полтора выражения. В протоколе написали бы: без особых примет. Алик узнавал его не по лицу, а по древней выгоревшей болоньевой куртке.

В ассортименте магазина прибавились новые названия: спирт “Royal”, водка “Rasputin”. Однако здесь, на окраине, неизменным спросом пользовались дешёвый портвейн и водка под многочисленными псевдонимами. Владельца магазина никогда не видели, и Алик смутно подозревал, что никакого владельца не было, всем заправляла сама Валя. Все уважительно называли её по имени-отчеству, Валентиной Михайловной, один Алик по старой памяти Валей (Валюхой язык не поворачивался). По правде говоря, плотная женщина с уверенной походкой и кольцами на толстых пальцах мало чем напоминала прежнюю Валюху. Сыновья, бывшие школьники, превратились в модно одетых парней с крепкими челюстями, развитыми постоянным жеванием жвачки. Немногословные, широкоплечие, они время от времени возникали в магазине; Валя бурчала, но кошелёк открывала. В тесной комнатушке-конторе подвизался невзрачный мужчинка с близко посаженными глазами и срезанным подбородком, всегда пьяноватый; он заполнял ведомости, вёл неведомо какой учёт, ибо всем шуровала Валюха: принимала товар, лепила ценники на бутылки, в конце недели вывешивала потрёпанное объявление «Сегодня скидки!» и выдавала зарплату, тупым ногтем тыча в строчку ведомости: вот тут распишись. Свет в кольцах переливался радугой.

Многие жили скудно. Не стало необходимости менять рубашки каждый день – натянул старый свитер на выгоревшую майку, и хорошо. Дешёвые сигареты крепче дорогих, а бутылка в магазине всегда найдётся. Стиральную машину теперь включали редко – электричество дорогое, да и счётчик расхода воды красноречиво тикает; можно ведь простирнуть руками в тазу, потом той же водой пол помыть. Экономили на всём, это выматывало Маринины силы.

Неделями ничего не менялось в Аликовой жизни: магазин – отвердевшие мозоли на руках – законная выпивка, когда магазин закрывался на обеденный перерыв. Нередко и в перерыве в закрытую дверь ломились жаждущие покупатели, но никто не обращал на них внимания. Алику запомнилась одна женщина лет сорока в потёртом пальто со свисающим перекрученным шарфом и смятыми серыми волосами – женщина из тех, кто покупает водку для мужей. Она так неистово молотила по стеклу, что Валентина сама вынесла ей бутылку. Сунув деньги, та отошла, но не дальше трансформаторной будки, стоявшей по соседству с магазином, и сорвав фольговую крышку, жадно припала к горлышку.

– Люсинда поправляется, – хохотнул Серёга, – живёт неподалёку. Люська-шалава.

Серый индустриальный район, где кричащая реклама выглядела особенно дико, серые дома, равнодушные и тоже серые лица, привычная ругань. Всё было знакомо по книгам Джека Лондона, и Алик жил эту джеклондонскую жизнь. Иногда звонил матери – с работы, если Вали не было поблизости, бодро произносил одинаковые слова: всё хорошо, как у тебя дела? Мать ничего не знала о переменах в их жизни. Однажды обронила загадочную фразу: звонил твой друг, спрашивал. Откуда я знаю, он имени не назвал… Сказал, позвонит ещё.

Какая-то муть осела в душе от бестолкового разговора, муть и непокой. Не было у него друзей, кроме Жорки. Были друганы добывавшие травку. Самыми надёжными были Матис и Гирт – братья или родственники, прошедшие Афганистан; надёжные ребята.

Всё это крутилось в голове под стук ящиков, окрики шофёра, хлопанье двери в ожидании перерыва, когда со шпоканьем откроют первую бутылку и там же, на пустых ящиках, она пойдёт по кругу. Гирт и Матис, Матис и Гирт – всегда вместе, вдвоём, оба блондины (Гирт чуть светлее), мускулистые, как с плаката, носили в майки с фирменными надписями. Жорка спросил однажды, под крепкий косячок: а как вам удалось, ребята, в одном куске вернуться? Или через госпиталь?..

Парни переглянулись – они всегда коротко переглядывались прежде чем ответить, и в разговоре повисала коротенькая пауза; понимали друг друга без слов, как однояйцевые близнецы.

– Правда, как? – Алик блаженствовал от первого косяка.

– Тебе не надо знать.

Не надо так не надо. Дымок уже потёк, Алик задержал его во рту… вот так… ещё рано; вот теперь осторожно выдыха-а-а-ай.

– Травка помогала, – негромко произнёс кто-то из двоих.

Жорка что-то ответил, но ленивым голосом – он уже поплыл. Ещё затяжка – задержал – пошло́, пошло́, поймал! Говорят, открывается второе дыхание; нет, от хорошего косячка не второе, а третье, четвёртое дыхание появляется, а главное, ты словно в будке с прозрачными стенками сидишь, как в телефоне автомате: всё слышно, но приглушённо, а перед глазами всё другое, не как здесь, а как нигде, потому что образы непрерывно меняются, дразнят, вытягиваются в причудливые формы. За прозрачными стенками звучат голоса, но тебе не надо знать, от этого становится смешно, он смеётся, потому что стенки прозрачные только для него – ни Матис ни Гирт его не слышат. Голоса то приближаются, то слышны где-то в отдалении, гулко, словно в туннеле. Меняются звуки, вытягиваются многоцветные фигуры, собственная ладонь удлиняется на глазах, а снаружи доносятся бессмысленные клочки фраз: в тени семьдесят градусов – комплектация по весу – КамАЗ – погрузка – двести – пломба на груз —

Эти двое смеются, Жорка что-то тихо спрашивает, Алик смотрит на часы: вместо цифр – непонятные знаки, многочисленные стрелки вертятся по кругу в разные стороны, сейчас главное найти ту, серебристую, она расшифрует знаки. Вот мелькнула серебристая, но её прогоняет другая, стрелки кружатся; или кружится голова? Циферблат темнеет, а голоса бухтят: укладывали – форма, фуражка – грузили – вес по норме – пломба.

Жорка рассказал про «груз двести», когда остались вдвоём. Он был взвинчен, говорил быстро-быстро, часто моргал; зрачки превратились в крохотные точки. Гирт и Матис не родственники – просто земляки, местные деревенские парни; познакомились в армии, в Ташкенте. Отправили на войну; в Афгане держались вместе. Крепких ребят поставили на строительство, но вскоре начались потери, понадобилось комплектовать «груз двести». Мало кто выдерживал; эти смогли – не без помощи гашиша.

Жорка продолжал говорить, но уже не с Аликом – яростно кричал в тёмный экран выключенного телевизора.

Друганы никогда сами не звонят – это им звонят. Кому надо, перезвонит.

…От приоткрытого окна шло тепло, скоро август кончится. «Вить, ви-ить! Виить!» Опять птица, для него навсегда безымянная. «Вить, ви-ить!» – о, как требовательно кричит! Нет здесь никакого Вити, где я его тебе возьму?

Я не Витя, меня зовут Алик. А по-настоящему – Олег, но меня так звал только Шахтёр. До чего странно всю жизнь носить чужое имя и, словно мало этого, чужую фамилию – не чужую даже, а ненастоящую, придуманную матерью. Почему? Вроде тряпичного Зайца, который прожил свою игрушечную жизнь безымянным и сгинул.

И важно ли это по сравнению с мировой революцией, как говорил отец?

– Вить, виить? Вить! – не теряла надежды птица.

Ох, и настырная.

Где настоящий Олег Михайлец? В классном журнале?

Он медленно повторил вслух:

– Олег Михайлец.

Если б я с самого начала был Олегом (имя серьёзное, взрослое – не то что малышовое Алик), я прожил бы жизнь, достойную имени Олег. Это была бы совсем другая жизнь, и сейчас я с нетерпением ждал бы встречи с сестрой, а прежде сел бы за руль и поехал в шикарный магазин выбирать ей подарок. Олег бы не только сумел всё это проделать, но и знал бы, что дарят сёстрам: шёлковый шарф, например, невесомый в руках и ласковый на шее, или… в общем, Олегу виднее, в то время как Алик вытащит старый, бессчётное число раз читанный и потёртый альбом древних карикатур.

Ты помнишь, сестрёнка, книжку про Адамчика?

…Психотерапевт пробасила: кого ваша мать любила больше, вас или сестру? Какое тебе дело, молча возмутился Алик. «Хам всегда проигрывает», говорила мать. Он пропустил мимо ушей дурацкий вопрос. Баба гнула своё. Младшие дети, как правило, любимцы. Вы это чувствовали в детстве? То ли работа сволочная, то ли всё ваше племя такое. Молча просидел остаток сессии, по пути домой молчал.

Хорошо бы покурить, опершись на подоконник, как он делал при свете, при живых глазах. Потом уже на ощупь: локти на подоконнике, ветерок обвевает лицо… блаженство. В один прекрасный день явилась дворничиха: соседка пожаловалась – наволочку спалил. Она вывесила бельё сушить, и окурок угодил прямо в ту чёртову наволочку. Наволочка не Москва, сгоревшая от копеечной свечки, к тому же слабо верилось, что чинарик на ветру не погас, а прицельно залетел в трепыхавшуюся тряпку. «С этими лучше не связываться, – вздохнула дворничиха, – наволочке грош цена, да люди скандальные, проще заплатить». Он протянул кошелёк. Та повздыхала, сетуя на бесстыдство некоторых, а потом выпила с Аликом виски, найдя в буфете две стопки. Забытое ощущение из бывшей жизни: невесомая тяжесть рюмки в пальцах.

…а раньше не ценил. На работе пили кто как: найдётся стакан – из стакана, нет – из горла.́ Потом пришли безразлично-вежливые люди провести ревизию, Валя выгнала грузчиков в отгулы. Дома было тускло: дочке грозила переэкзаменовка, и чтобы не слышать Марининых заклинаний «нельзя без образования» и злого Лериного шипения в ответ, он импульсивно, без раздумий, поехал к матери.

– Вспомнил о старухе-матери? Вместе поужинаем.

Кокетничала – в то время Лидия на старуху не тянула.

– Что за гадость ты куришь, – она поморщилась, – есть же нормальные сигареты!

Здесь было спокойно. Мать не раздражалась и не раздражала, поэтому приехал и следующим вечером, и ещё раз, в последний отгул – ревизия заканчивалась.

– Ах, какая жалость, он звонил минут двадцать назад!

Алик начисто забыл о таинственном «друге» и махнул рукой:

– А… кому надо, позвонит, – и потянулся к пепельнице.

Тот и позвонил незамедлительно – прямо в дверь.

…а дальше без глотка нельзя – разворачивалась картина Репина «Не ждали». Сдёрнув кепочку с лысой головы, Влад усердно шаркал сухими ногами по коврику.

Алик отхлебнул виски и не почувствовал, как его перенесло за кухонный стол материнской квартиры. Слепота не помеха, всё видно, плёнку крутят вновь и вновь. Удивлённая мать включила радушие, голос стал певучим.

– Вы заходите, заходите!

– Добрый вечер, я вот к Алику –

– Ну не на пороге же!

– Простите, я на минутку, не беспо…

– Зачем же в дверях, зайдите!

– Не беспо…

Лидия победила, хотя победил Влад, а мать не знала, кого приглашала так приветливо скромный малый, кепчонка зажата в руке, в другой держит «дипломат».

Ещё глоток.

Она сошла с ума – ставила на стол коньяк звенела чашками. Прислушивалась ли к разговору? Наверняка; но был ли разговор? Говорил (вернее, однообразно бормотал) один Влад. Бормотал невнятно, как лектор общества «Знание», проводящий – надцатое по счёту надоевшее выступление. Суть проста: земля круглая, человек человеку друг, всё окей, ты мне должен деньги.

В другом месте Влад сказал бы: бабки. На чужой территории держал лицо.

– Ты мне должен деньги, – повторил уверенней. – В каком смысле, за что?.. За бизнес. Мы же на кооперативных началах – я внёс за себя и за тебя, вот у меня контракт…

Он открыл «дипломат».

– Разрешите взглянуть, – утвердительно произнесла мать. Не глядя на гостя, выключила газ под чайником и бегло пробежала взглядом написанное.

– Филькина грамота.

Выключенный газ уже был приговором, однако Влад не понял – он потянулся за контрактом, и кепка упала на пол. Он нагнулся поднять, вечный барахольщик, и в этот момент бумажка исчезла, словно испарилась. Мать с брезгливым любопытством смотрела, как он заботливо отряхнул кепку и недоумённо шарил глазами в поисках контракта. Поняв, усмехнулся.

– Напрасно вы, у меня второй экземпляр есть. И ведомости с его подписью, – кивнул на Алика. – Можете сами спросить.

– Копии не имеют юридической силы, молодой человек. Особенно с чужой подписью, а подпись моего сына я могу подтвердить – или опровергнуть. То, что вы делаете, называется шантажом.

…Новый глоток – как вода. Мог бы не переводить добро, тем более что плёнка крутилась не раз и не два, но как её остановишь, если незрячими глазами не можешь не видеть?! Очень прочно где-то в голове отпечатался угол рыжего «дипломата», кожаная спина, волчий взгляд из-под натянутой кепки.

Он так и сидел, словно прирос к стулу. Лидия щёлкнула зажигалкой, закурила, и на миг почудилось, что никакого Влада не было, всё как всегда: полыхнул пламенем дракончик, она затянулась и придвинула пепельницу. Сейчас закипит чайник и всё повторится, как вчера и множество давно истекших вчера, yesterday.

Мать поняла больше, чем он. И с безжалостной жёсткостью пояснила простую арифметику. В кооперативе должен быть твой пай. Подписал и не платил – угодил в ловушку; так учат простофиль. Бесплатных пирожных не бывает: угощают – откажись, иначе заплатишь дороже. Подписывал – отвечаешь. Он не отступится: плюгавые злобны. Сколько у тебя на счету?

В ответ на лекцию высказал всё. На счету денег нет, как нет и самого счёта.

– Вообще нет, – он уже кричал, – знала бы ты, как мы живём – ты щебетала с ним – он меня подставил – там афганец один – это Влад ему должен, а не я, – Сеня меня узнал, иначе бы – тяжёлые ящики – каждый день – а меня чуть не убили –

Он давился словами, как рвотой, и не мог остановиться.

– Вот почему ты дрянь палишь. – И добавила неожиданно: – Придётся заплатить.

Столик в обход – кухня – табуретка, раковина; справа сигареты. Последний маршрут? Он глубоко втянул дым. И куда?

…Скрюченная болью, она лепетала, что завтра день её рождения, надо пригласить гостей, она сварит бульон – обязательно, так и передай! – бульон, она ждёт, – и запечёт в духовке курицу – с рисом и шафраном, как я всегда…

День рождения давно прошёл, никаких бульонов она не варила и курицу не готовила. Передай ей, что бульон я сварю, настойчиво повторяла. Кому передать этот бред?.. Глаза матери блестели от жара. Приходила медсестра делала укол. Мать ненадолго засыпала, потом рывком вскакивала: надо поехать в центр, там хороший выбор, а здесь – обводила глазами потолок – и шафрана не купишь. И снова про духовку, бульон и курицу – он должен быть прозрачный, скажи ей, а главное – начинка и темпеле… термена… пература духовки. Слова склеивались, звучали неразборчиво, что-то Алик угадывал, домысливал… И скатерть постиратерть, а бульон остудить, чтобы не лопнула банка на холоде, мне на двух трамваях ехать…

Духовка и скатерть остались в забытом прошлом, как и гости. Посиделки на кухне с подругами скатерти не требовали. Последним её приютом стал закуток с продавленным диванчиком и тумбочкой с чёрными пятнами от сигарет, теперь там свалены опасные и ненужные стулья. Вместо поездки в центр за вожделенной курицей она несколько раз в день предпринимала долгое и мучительное пешее путешествие в туалет и обратно, вцепившись в его локоть; последний маршрут. И цепко, как за его руку, держалась она за жизнь и дождалась-таки своего восемьдесят пятого дня рождения, начисто забыв и о нём, и о курице – желудок не принимал еды, проглоченное отторгал. Скорчившаяся на диване старуха ничем не напоминала ту уверенную Лидию, которая вынесла приговор: «придётся заплатить».

Она могла бы прожить намного дольше, сердце работало идеально. Вышла в магазин – она всегда была сластёной, особенно любила тёмный шоколад, а тёмного в тот день и не было. До магазина пять минут, и кто же знал, что под снегом чёрная полоса хорошо раскатанного льда. Пришла домой с головной болью, голова болела всю ночь, её рвало. Небольшое сотрясение, успокоил врач, его надо вылежать. А сердце хорошее, в её-то возрасте. «Небольшое сотрясение» оказалось обширным инсультом и повлекло за собой пустую комнатёнку, куда Алик старался не заходить.

Однако закуток опустел не сразу: сначала мать стала заговариваться. Были дни, когда Алик с Лерой пробовали вылущить зёрна разума из того, что она говорила. Чётко, мелодичным голосом она цитировала куски из фронтовых писем – и неожиданно спохватывалась: а курица? Надо же заранее, чтобы пропиталась… питалась… и чем только не питались, они не поверят, они ничего не знают. Они даже вшей вывести не сумеют, одеколона днём с огнём… с огнём шутки плохи: выпал уголёк – и нет отреза, а мама берегла на платье… в школьном платье, с одним саквояжем, ушла. Кабы не выпал уголёк, я бы заказала нарядное платье, зачем она в школьном да в школьном… это на Севастопольской, у маминой портнихи, но Севастополь бомбили, там не пройти, хотя до рынка рукой подать…

Алик напряжённо вслушивался, глядя матери в лицо, но хоть её глаза были широко открыты, она смотрела не на него, а – никуда. Вслушивайся не вслушивайся, толку никакого, хоть он переспрашивал, а потом уходил в раздражении на кухню курить. Она засыпала, но во сне продолжалась в её голове наглухо закрытая для него жизнь, прорывавшаяся стонами. Мать уходила туда, куда никому не было доступа, возвращалась в своё, неведомое для него прошлое.

Было легче, когда Лера оставляла их вдвоём. Одна чушь несёт, другая истеризует – нет, увольте. Он не боялся оставлять мать одну, когда надо было выскочить в магазин – спит, и пусть спит. Похватать с полок самое необходимое, не забыв и бухло для себя – и назад, одна она не вставала. Придя, с порога слышал то бурный монолог, то бормотание. Когда затихала, подбегал в страхе: дышит?.. Временами казалось, что он уловил что-то понятное в её путаных словах, но смысл ускользал, а проблески разума тускнели и гасли, прежде чем он успевал обрадоваться.

…на Севастопольскую можно пройти через Одессу, просто пересечь лиман и выйти к морю. Портниху зовут… Анна, что ли? Нет, её зовут… Это не её, это меня зовут! Мама зовёт. Я скоро, я сейчас, я только закажу портнихе блузочку… ну, блузочку шифоновую, папа прислал материал, а то что ж она, в школьном платье останется, как ушла? Мама! Я слышу, мама; подожди… у меня духовка тут и шифон, такой голубенький, помнишь?.. А к рису нужен шифон… или не шифон? Шифрон, от него рис пожелтеет…

Алик холодел. Он срывал пробку, наливал полстакана и выпивал одним духом. В эти три с небольшим месяца он был врачом, нянькой, сиделкой, сторожем – кем угодно, в зависимости от того, что матери требовалось в каждое пробуждение. Ничем не ширялся, даже про марихуану не думал – не нужно было ничего только постоянно быть на стрёме. Спал урывками, иногда задрёмывал в ногах на её топчанчике, вскидываясь при малейшем движении или стоне. Так он маленьким прибегал ночью к ней, сворачивался на широкой тахте, пока не засыпал. Он жил так, словно готовился к этому бдению заранее, давно. Пил только в первые дни, потом и эта потребность отпала. Вернулась, когда матери не стало.

…Сервиз вынуть, – вдруг вскидывалась она, – чтобы по-настоящему… Но что на стол поставить? – Глаза становились ясными. – Что на стол поставить, я спрашиваю? – Сварю пшёнки, – прикрывала глаза. – Пшёнка есть? – это к Алику, требовательно.

– Конечно, – заверял он. – Разве можно жить без пшёнки? Полный буфет пшёнки.

Что такое пшёнка?! Никогда в жизни не знал и не видел. И сервиза не было – то есть имелся когда-то, на старой квартире – той, что была перед новой, где они жили с папой, но что с ним стало, понятия не имел.

– Может, ты картошки пожаришь?

Картошки не хотел, хоть она жарила её гениально; хотел, чтоб она ожила, мечтал удержать проблеск здравого ума в распахнутых глазах при словах «пшёнка есть у нас?».

Она незаметно перестала есть, хотя сколько там съедала, ложку-полторы – и всё. Потом отворачивала голову. Перестала пить. В полусне приподнималась идти в туалет. И это скоро отпало. Алик просунул клеёнку под простыню, менял бельё – выполаскивал и стирал. Странно: не пьёт, а всё мокрое, словно жизнь идёт независимо от человека. Лера привезла врача. Просили поставить систему, что-то вколоть…

Эндогенное питание, необратимый процесс. Врач мельком глянул на часы, куда-то спешил, но Алику казалось – прикидывает, сколько ей осталось этого необратимого процесса.

Мама! Мама! – звала она всё чаще. Алик пипеткой вводил ей в рот воду по каплям, вода выливалась блестящей ниткой. Ночами вдруг оживал голос однообразными жалобами, что курицу не купить, а ведь она ждёт… И всё менее разборчивым становился голос, переходя в нечленораздельное бормотанье, но всё о той же мифической курице и маме, которая страстно ждёт эту курицу.

…и чёрта с два я расскажу тебе об этом, сестра. Ты не знала, как она жила – зачем тебе знать, как она умирала?!

Мать умерла раньше, чем его догнала темнота, за это отдельное спасибо. Всё равно кому – кто там отвечает за необратимые процессы? Кто даёт человеку здоровое сильное сердце – и отнимает разум, кто – бог, которого нет, или бессильная медицина? В его голову, трезвую или пьяную, нет-нет да и пробиралась мысль, что какая-то высшая милосердная сила распоряжается, когда отключить от жизни единственного родного человека. Но прежде эта сила тебя готовит к его уходу – готовит, меняя его, родного, постепенно лишая рассудка, привычных словечек, даже подсовывает вместо чёткой выразительной речи вялое, едва различимое бормотание. Та скрюченная старуха – не от слова ли рухлядь? – уже не была ни мамой, ни матерью, ни maman; она уходила, теряя себя, становясь неузнаваемой, чтобы тебе было не так больно, чтобы ты с каждым днём привыкал, что процесс необратим.

* * *

А в тот день, после ухода Влада, мать объясняла: «Ты задолжал товарищу… ладно, не товарищу – партнёру по бизнесу. Как честный человек, ты должен отдать ему деньги». Принципы, честность, честь… И вдруг:

– Алик, у меня ведь только ты. Если с тобой что-то случится…

Впору было самому заплакать – он не помнил мать плачущей.

…Денег от слёз не прибавилось. Взять в долг было не у кого. Страх лежал в животе холодным булыжником и только после водки отпускал: Влад не звонит, он испугался, мать поставила его на место! Ничего он не сделает, и напрасно она боится… Хорошо, если удавалось уснуть. Намного чаще маячило её лицо, когда в тот вечер она трясла его за плечи: они тебя убьют, если не отдать, Алинька…

Почти как Ника. «Алька, Алька маленький, мой цветочек аленький».

Сестра поможет! Она всегда выручала.

Когда больше рассчитывать не на что, надеешься на чудо. Звонить не стал – взбежал по лестнице и позвонил в тёткину квартиру.

Гулкий собачий лай заставил его отшатнуться. Всё же позвонил опять. Лай смолк. Послышались шаги, дверь приоткрылась. В узкой щели показалось насторожённое женское лицо в очках.

– Кого? – недоверчиво переспросила женщина. Рыжая псина крутилась у щели, лаяла, заглушая речь. – Уймись, кому сказано!

Собака замолкла, но не ушла, вилась у ног хозяйки.

Жили, да; пара с детьми, но переехали. Что – куда, куда переехали? Не знаю… соседка снизу говорила, вроде в Израиль, мне что за дело. Года три назад, что ли. Вы кто будете-то?.. Так если знакомый, чего ж вы спрашиваете?

Глухо заурчала собака. Дверь захлопнулась.

Алька, Алька маленький. Уехала. Какая-то чужая баба знает, а брату хоть бы слово! Мать, наверное, не знает. Или знает? С ней никогда не поймёшь. И не надо ей говорить.

Он опоздал на работу, за что был обруган Валей, и таскал ящики, пытаясь вообразить, как сестре живётся в Израиле. Надо же, дети… Когда виделись в последний раз, бросилось в глаза её сходство с матерью.

Только в автобусе вспомнил про деньги. Чудес не бывает.

Он расскажет американской сестре про свой бизнес – с купюрами, разумеется.