Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

– Прочь с дороги, кому сказано! – раздражённо бросил «батя», но в дом не вошёл а наблюдал, как Алик вываливал мусор в ящик. Мальчик не торопился, чтобы снова не столкнуться с этим человеком. Наконец спина скрылась, он облегчённо вздохнул и открыл дверь. Вовкин отец обернулся с лестничной площадки:

– Я тебе за такие штуки уши оборву, понял? Отвечай!

Сглотнув слюну, мальчик кивнул.

– То-то. Я не посмотрю, что культурные. Уши оборву, понял, и буду плиту вытирать.

…Алик долго не мог уснуть – ужасная картина не давала закрыть глаза. Крепко прижимая к себе Зайца, он видел крупную руку, занесённую над газовой плитой, с зажатым в ней окровавленным ухом. Обида – я же ничего ему не сделал! – выкипала долгими слезами, и не было больше страха перед Вовкиными словами «я его убью». В ушах звучало презрительное: «Я не посмотрю, что культурные» и то, как дядька презрительно выплюнул это слово: культурные. Вовка на чердаке однажды тоже сказал про кого-то свысока: культурные.

…Сейчас не говорят чувак, говорят чел или крутой пацан, хотя пацану за пятьдесят. Его зять сказал про кого-то: «реальный перец». Они с Вовкой остались чуваками. Войти бы в старый дом и взбежать по лестнице на чердак – вдруг там ещё висит забытый пододеяльник, а за ним скорчился плачущий веснушчатый мальчик? И пройти мимо квартиры с болтающейся девяткой (когда хлопали дверью, она глухо звякала) – мимо, мимо – там уныло жилось и стало слишком много места, когда Ника перешла к тётке. «Не насовсем, Алька, ты не думай, – уверяла она, – вот сдам экзамены… Не куксись». Она как будто подлизывалась. Алик и не куксился, просто отворачивался, чтобы сестра не унюхала сигареты. Паста «Буратино»

помогала слабо, он с отвращением ополоснул рот едким зубным эликсиром и ссору застал уже на излёте.

– Почему я должна выслушивать его кретинские поучения? – Ника собирала большой рюкзак и не смотрела на маму.

– Дядя Витя желает тебе добра. – Мама закурила.

Теперь не почувствует, обрадовался Алик.

Ну и гадость этот зубной эликсир.

– Он мне никакой не «дядя»!

– С тётушкиного голоса поёшь. Ну и семейка мне досталась! Что сестра, что дочь. Как неродные. Спасибо, сын со мной.

– Ему тоже будешь врать, как мне?.. Когда у меня будет своя жизнь, я Альку заберу!

– Никогда. Никогда – слышишь? – у тебя не будет своей жизни. Потому что тебя ни один мужчина не полюбит. Ни-ко-гда.

Бросившись в уборную, Алик заперся и заткнул уши пальцами. Как она страшно растягивала и без того страшное слово «никогда», оно страшнее, чем «Ужгород». Хлопнула дверь – когда-нибудь девятка упадёт, – он два раза спустил воду и вышел.

Никина кровать была ровно застелена. На книжной полке, где раньше стояли её учебники, темнел пустой провал, и мама клала туда прочитанные газеты. Но сестра сдержала обещание: ушла не насовсем. Она забегала после школы, приносила его любимые «коровки» или «батончики», устраивала кофейные пиры, называла Алика Ватсоном, а слово «чувак» не любила.

Однажды вечером позвонила в дверь тётя Поля. Мама разговаривала с ней на кухне «толстым» голосом, Алик очень боялся, что они поссорятся насовсем. Она часто говорила, что «у Полины нет своей жизни», а теперь обещала Нике то же самое, со страшным словом «никогда». Когда он был ещё не чуваком, а маленьким мальчиком, то думал, будто тётя притворяется и живёт чужой жизнью, как ведьма, погубившая Алёнушку, и недоумевал: ведьма была злая, а тётя Поля добрая. Потом догадался, что взрослые специально говорят непонятными словами, а на самом деле тётя всю жизнь посвятила бабушке Вере, так что на себя времени не осталось. А сейчас она уже старая.

Он заранее волновался – ведь если Ника заберёт его к себе, когда станет взрослая, то как же мама? Раньше Полина приводила его к бабушке, помогала с уроками. Теперь бабушка умерла, Ника живёт с тётей, обе поругались с мамой, а он даже Вовке не может об этом сказать. И не только из-за слова «культурные», а просто… в общем, не надо, и всё. Спрашивать у мамы не хотелось. Может быть, культурные – это кто не бьёт сына ремнём? Уши оборву и буду плиту вытирать, понял. Он вздрогнул.

И хоть бы противный дядя Витя больше не приходил.

Из кухни невнятно доносились отдельные слова – теперь обе говорили толстыми голосами, тётя Поля часто сморкалась.

…Откроешь глаза – тьма, словно сидишь в коробке. В прежние – «зрячие» – времена так случалось, когда вечером пропадало электричество. Мать чиркала спичкой и зажигала плиту. При голубом свете газа находили фонарик или свечки, оставшиеся после ёлки. Ненавидя запасы, Лидия всё покупала в единичном количестве: мыло, лампочки, носки, творог; исключения делала для дефицита вроде сигарет и кофе.

Он снова закрыл глаза. Во тьме возникали и пропадали знакомые лица, предметы. Всё когда-то виденное хранится глубоко внутри – хранится, но не похоронено: достаточно сосредоточиться, чтобы картинка выплыла из тьмы. Наверное, так и во сне, ведь глаза закрыты, мозг отключён, однако ухитряется посылать тебе давно забытое – например, синие ботинки, которые он только что снял и ставит в шкафчик. Его картинка в садике – грибок, она нарисована на шкафчике. Мама вышивала грибочки на майках, трусах и лифчиках. В другой раз из темноты вставала Марина – невероятно красивая, в свадебном платье, лицо полускрыто фатой, а рядом какой-то длинноволосый пижон, исподлобья глядящий на себя сегодняшнего. Темнота раздвигалась ярким солнцем, однако оно не слепило глаза, как наяву, в «зрячей» жизни, зато высвечивало сверкающие струйки морской воды на крепких загорелых руках – это папа учит Алика плавать. «Тут неглубоко! – кричит он, – я держу тебя, работай ногами!» Папины ноги под водой выглядят изломанными, как макароны в кастрюле, вот-вот подогнутся, хотя сам он стоит ровно. Волна толкает Алика в спину, папа отпускает руки. Следующая волна только этого и ждала: накрывает его с головой, а потом с силой тащит за собой. Вода уже не только сверху, но и внутри – тяжёлая, солёная, огромная. На твёрдом мокром песке мальчик кашляет и давится, в глотке пронзительный солёный вкус, он икает. «Эх ты, слабак», – укоризненно говорит папа.

Звучал его весёлый голос в редких телефонных разговорах, и Алик не мог побороть скованности, не умел отвечать на вопросы, которые считал дурацкими, когда слышал от других: «Ну, как ты живёшь?»– и долго стоял у телефона, сжимая потной рукой нетерпеливо пикающую трубку. Он учился во втором классе, когда папа неожиданно предложил: «Я тебя в поход возьму, в горы. Готовься!» За этим его и застала мама, придя с работы. У раскрытого чемодана стоял Алик, решая непростую задачу: брать Зайца или оставить дома.

– Какой поход, какие горы? Он что, чокнулся?..

Сейчас она сказала бы: «шизанулся» или «крыша поехала» – мать любила щегольнуть модными словечками. Пятьдесят с лишним лет назад она решила, что бывший муж «чокнулся». Как бы то ни было (один из её любимых оборотов), Алику сказала, что собираться раньше чем к лету не имеет смысла (тоже её выражение), но готовиться надо серьёзно – с тройкой по физкультуре ни о каком походе не может быть и речи (ещё одна козырная карта).

Хорошо, что папа оставил гирю и гантели. Гантели, правда, мама затолкала под шкаф, а гиря, похожая на чёрную куклу-неваляшку с толстой петлей вместо головы, должна помочь. Он с трудом обхватил толстую рукоятку, но чугунная громадина даже не сдвинулась с места. Папа легко поднимал её в воздух и почти бесшумно ставил на пол, только дышал громко и майка становилась мокрой. На тусклом, как нечищеный ботинок, боку гири стояла цифра 16 – может, это как в кино, «детям до шестнадцати» поднимать нельзя? После неимоверных усилий ему удалось сдвинуть её с места – гиря качнулась и придавила ему ногу. На большом пальце растёкся фиолетовый синяк. Эта же нога пострадала в прошлом году, когда Вовка учил его играть в ножички. Брошенный Аликом нож не сразу вонзался в землю ловко, как у Вовки, но кидать ему понравилось. «Здо́ровско, да?» – Вовка нетерпеливо приплясывал рядом. Алик согласился: «Здо́ровско». Тщательно прицелился, когда подошла его очередь, метнул – и ножичек вонзился в ногу, чуть выше того места, где расходятся первые два пальца. Подвывая больше от страха, чем от боли, он пришёл домой (самое трудное было подняться по лестнице, опираясь на пятку раненой ноги), где Ника промыла рану и залила йодом. Заживало медленно. Матери ничего не сказали.

…как и про синяк от гири. Физкультура была его проклятием, исправить тройку не получалось. По команде: «напра-ву!» или «нале-ву!» он редко угадывал направление и беспомощно вертелся то в одну, то в другую сторону. «В какой руке ты держишь ложку, Михайлец?» – спрашивал учитель, и ребята смеялись. Ни шведская стенка, ни брусья никогда не интересовали мальчика, плохо отличавшего «право» от «лево», но теперь он готовился к походу. Нужно научиться так же легко карабкаться по деревянным перекладинам, как Петька Дроздов или рыженькая Любка, ведь даже девчонки забираются, некоторые даже подтягивались. Оставшись после уроков, зашёл в спортивный зал и как был, в школьной форме, стал карабкаться от одной перекладины к другой. И ничего страшного, приговаривал тихонько, и очень даже здо́ровско. Пиджачок мешал, он попробовал его расстегнуть и снять, но одна рука не справлялась, а второй оказалось мало, чтобы удержаться… Алик отходил от бесславного восхождения на матах, которые кто-то предусмотрительно положил внизу. Когда съезжал, расшиб нос, и пришёл домой взлохмаченный, в перемазанном кровью костюмчике, и долго замывал пятна.

Вовке, конечно, рассказал про поход – не потому что считал себя готовым, а чтобы тот не говорил, будто папа их бросил. Тот хмыкнул и не ответил – стирал очередную двойку. Подготовка к походу затягивалась. Мама задвинула чемодан под кровать. Алик уже положил в него карманный фонарик и шерстяные носки. Положил бы и любимый пенал – мало ли, вдруг понадобятся карандаши, – но пока пенал лежал в портфеле. На уроках физкультуры выучил повороты направо и налево, шведской стенки побаивался. Как-то задержался с переодеванием (искал носок), и в зал ввалилось трое старшеклассников. «Эй, салага! – обрадовался долговязый, – канай сюда, мастером спорта сделаю». Он обхватил Алика поперёк живота и приподнял: «Хватайся, ну!..» Когда тот ухватился за брусья, долговязый засмеялся: «Наоборот, дурик, ты же не за перила держишься. Руки переверни, ну!» Второй показал, как, и счастливый Алик повис между двух отполированных жердей, стараясь не смотреть вниз. В это время раздался звонок, и мальчики побежали к двери. Долговязый обернулся и помахал рукой. Снова помогли маты; на этот раз обошлось без кровопролития.

К фонарику в чемодане прибавилась книжка «Остров сокровищ» – вдруг они с папой найдут клад? – и прошлогодняя панамка.

На последнем уроке чтения ничего не читали, зато учительница спрашивала, что они будут делать летом. Одни собирались в деревню, другие на дачу. Неожиданно для самого себя Алик поднял руку: «Мы с папой идём в поход». Учительница безразлично кивнула. «Хорошо. Ребята, в новом учебном году вы расскажете, кто как провёл лето». Мучила тройка по физкультуре в табеле. Всё равно зря Вовка смеётся, папа же обещал.

Мама была дома и складывала в стопку его летние вещи.

– Папа звонил? – обрадовался мальчик.

Оказалось, его отправляли в какой-то детский санаторий. Как объяснила мама, «дядя

Витя с трудом выбил путёвку». Сразу представилось, как противный дядя Витя выбивает из чьих-то из рук путёвку, как мяч.

– Не ной! У меня твой поход в печёнках сидит, – прикрикнула, завидев у него под носом каплю. – Там и насморк подлечат, а то круглый год в соплях путаешься.

Болел он часто. Насморк тянулся и тянулся, по-настоящему не проходил, а затаивался где-то в глубине, поджидая следующую простуду, чтобы снова ожить.

– Я кому сказала, не реви! Возьми книжку, вдруг там не будет библиотеки.

Санаторий находился на взморье неподалеку от той дачи, где они – папа, мама, Ника и нянька Маня – жили. Было это давно, лет сто назад. Из окна санатория видна была знакомая улица. Алик поворачивал голову и долго смотрел: не выйдет ли Маня, припадая на ногу в уродливом ботинке.

Насморк в санатории лечили каким-то пыточным способом: вставляли в ноздри длинные спицы с тампонами, пропитанными едким лекарством, и слёзы текли сами по себе. Зато он хорошо делал зарядку и не путал «право» и «лево». Всем детям делали массаж, и лёжа на жёсткой кушетке, Алик мечтал, как они с папой отправятся в горы, будут ночевать в палатке и готовить еду на костре. Через месяц мама забрала его домой.

Ника ещё не вернулась из спортивного лагеря. Вовка уехал на всё лето. Алик складывал в освободившийся чемодан нужные для похода вещи. Зайца всё же решил оставить.

– Алик.

Он не заметил, как мама подошла.

– Алик, папы больше нет.

Услышал, но осознать не умел. Стоял, прижимая к себе Зайца и переводя недоумённый взгляд с мамы на чемодан.

– Он… погиб.

И поспешно добавила:

– В походе. В горах.

И поворошила ему волосы.

– Стричься тебе пора.

В тот день его поезд с игрушечными вагончиками впервые накренился.

13

В девятом классе Алик ничем не напоминал пухлого флегматичного малыша с ириской за щекой. Тёплым весенним днём Ника встретила его в центре города, неподалёку от загса, где не довелось появиться в прошлом декабре. Брат шёл в обнимку с массивной низкорослой девицей, она обнимала его за талию. Длинная рука Алика непринуждённо лежала ниже пояса спутницы и время от времени поглаживала ягодицы. От краткой процедуры знакомства сохранилось имя – Зоя: длинные немытые волосы, самострочные джинсы и просторная блуза с криво вышитой буквой «Н», а на плече висела полотняная торба. Зоя независимо смотрела в сторону. Алик – высокий, похожий на индейца узким лицом и тёмными глазами, переводил взгляд с подруги на сестру. Беспощадные гормональные прыщи напомнили вдруг о его детском диатезе. Сейчас перед ней стоял, переминаясь с ноги на ногу, высокий подросток и, нимало не смущаясь, гладил задницу малосимпатичной девицы. Оставалось надеяться, что Зоино вмешательство изведёт прыщи на корню.

На вопрос о выпускных экзаменах Алик снисходительно улыбнулся; ни продолжения, ни объяснения не последовало. Он вытащил мятую сигарету, закурил и, не выпуская дым, уставился в небо; передал сигарету девушке. Зоя тоже вдохнула дым и замерла. Что за дрянь он курит, удивилась Ника, но сказала другое:

– Ты бы предложил девушке другую сигарету.

– Нам хватит одной… пока. Да, Зоя?

В знак согласия та встряхнула волосами. На пухлой руке, бережно державшей сигарету, шариковой ручкой были нарисованы цветы. Всё же не татуировка. Разговора не получалось. Зоя не вмешивалась, но мешала своим присутствием, словно мебель в проходе.

Как часто случается, Ника увидела брата через несколько дней. Она направлялась в кафе и на углу столкнулась с Аликом, выходящим из аптеки.

– Ты заболел?

Он помотал головой:

– Нет, просто насморк.

Ох, бедолага, сколько он в детстве намучился… В кафе брат ел с большим аппетитом, охотно взял с Никиной тарелки половину шницеля. Потом сидели в парке, он закурил.

– Ты без фильтра куришь? – Ника покосилась на вялую сигарету.

Замявшись, он пробормотал:

– Не хочу брать у неё деньги.

Теперь, когда рядом не было Зои, стало можно задать самые простые вопросы. Брат отвечал спокойно, расслабленно, почти весело. Никакие экзамены сдавать он не собирается, не всем же быть отличниками. Плевал он на школу плевал на мать. Она в курсе, да. И вообще он собирается посвятить жизнь музыке. На гитаре; а что?

Не говорил – ронял слова небрежно, с вызовом. Она растерялась.

– Играй хоть на табуретке. Гитара гитарой но ты загремишь в армию.

– Никуда я не загремлю, ни в какую армию. Я пацифист!

Он повернулся: на спине куртки стал виден нарисованный от руки знак.

– А как же другие? Наш дед? Он воевал не потому что хотел, а потому что иначе было нельзя.

– Раз дед воевал, так мне что, на его портрет молиться? Хватит, что Полина с его письмами носится, прямо цитатник Мао Цзедуна, но при чём тут я?! Он воевал, потому что шла война. Сейчас никакой войны нет.

– А твои друзья, а ребята из класса?

– Ребята из класса мне не друзья. Мои друзья – такие же, как я.

Как Зоя, подумала Ника.

– Какие, пацифисты?

– Мы хиппи.

…Давний этот разговор вспомнился много позже, на излёте века, в Нью-Йорке, когда

Валерка, придя из школы, задал вопрос

– Ма-ам! Ты в шестидесятые годы молодая была?

Сын был сильно возбуждён.

– И ты носила расклешённые джинсы?

Призналась, что – нет, не носила, и не только расклешённые, но и вообще никакие.

– Почему?!

– У меня не было джинсов.

Дети приехали в Америку подростками – из дефицита самого насущного, от еды до нижнего белья, в американское изобилие; любой киоск представлялся пещерой Аладдина, ходили с открытыми ртами. Как и взрослые, впрочем. Однако плохое легко забывается.

Переварив информацию, Валерка продолжал:

– Окей… джинсов не было. Но ты была хиппи?

– Нет.

Он озадаченно помолчал, потом усомнился:

– Но ведь это были шестидесятые?.. И ты, молодая, не была хиппи?! Но марихуану ты курила?

Очень трудно было не засмеяться.

– Нет, не курила.

Валерка ничего не понимал и ждал объяснения.

– Ты помнишь, как тебя в третьем классе принимали в пионеры, ты носил галстук? А лет за двадцать до этого меня приняли в комсомол. Нет-нет, никакого галстука; но на школьной форме носили комсомольский значок, он у меня где-то сохранился…

Гораздо труднее было объяснить ему разницу между американскими хиппи (Валерка знал о них больше, чем она) и нестриженными советскими подростками, к которым когда-то гордо примкнул её брат.

В начале семидесятых Ника ничего толком о хиппи не знала. Когда говорили, что кто-то хиппует, в воображении возникало расхлябанное существо невнятного пола, прочно занавешенное от мира длинными волосами. Никто из одноклассников или друзей по университету не соприкасался с миром хиппи и не пробовал проникнуть в него: другие интересы, другие цели в жизни. В прессу проникала тщательно отфильтрованная информация о «детях цветов» загнивающего Запада, в ней хиппи представали неким растительным планктоном или наркоманами, погрязшими в свальном грехе.

…Мимо табло проехал громоздкий чемодан на колёсиках, ведо́мый щуплым субъектом. Он повторял направо и налево «Ich bitte Sie…». Против рейса на Хельсинки появилось слово «откладывается». Двое молодых людей корпоративного вида – тёмные костюмы, аккуратные стрижки, компьютерные сумки на плече – спешили к стойке «Information» за ними потянулись другие пассажиры, с одинаково удивлёнными лицами. «Множественные грозы», однообразно повторяла блондинка за стойкой.

Грозы, хоть и множественные, быстро пройдут, и всех ускоренным порядком затолкают в застоявшийся самолёт, как пастух загоняет овец на закате. Ника прилетит с небольшим опозданием. Корпоративные юноши синхронно поднесли телефоны к ушам. И правда, надо брату позвонить. Она сунула руку в сумку.

Телефона не было.

Спокойно. Это не Казанский вокзал; да и кому сейчас нужно связываться с чужим телефоном, если ты не хакер – у каждого в руке свой собственный. Проверила все карманы, перерыла сумку, стараясь не задеть упаковку с бокалами. Кошелёк – билет – паспорт. Всё на месте, кроме телефона. Стоп: зарядки тоже нет. Бар?..

Торопливый путь назад к приветливому кофейному островку (найдёт ли, после бессонной ночи?) оказался длинным и запутанным. Приходилось лавировать в толпе, бережно прижимая сумку к боку. Вот он! Сверкает смуглая обритая голова, поблескивает серьга в ухе. Все столики густо засижены, не то что в пять утра. Ника нетерпеливо дождалась своей очереди. Не дослушав объяснения, бармен кивнул и достал из-под прилавка телефон, обмотанный проводом: ваш? Улыбнулся: бывает.

Ещё как бывает – и случилось один раз, это был простенький телефон-раскладушка, исправно выполнявший единственную по тем временам функцию – звонить и принимать звонки. Как и где потерялся? Всё разъяснилось, когда дочке позвонил незнакомый мужчина: ‘Hi, is this Na-ta-shka?..’ – старательно выговорил. Нашёл оброненный телефон и позвонил по последнему обозначившемуся номеру… Когда Ника приехала, симпатичный парень отдал ей пропажу.

Адреналин ещё подержит какое-то время, реакция начнётся потом. «Все живы, все целы, что ещё надо?» – сказала бы тётка Поля. Надо найти спокойное место, сесть и глубоко подышать, снять стресс перед двумя полётами. Транзитная жизнь порождает ощущение, словно ты проторчал в аэропорту не четыре часа, а несколько дней, и ты обречён провести здесь остаток жизни: смешаться с толпой и двигаться в ней, довольствоваться скверной едой, кое-как и умываться в одинаковых туалетах и спать урывками с телефоном в руке на жёстких сиденьях.

Она дважды набирала номер, Алик не отвечал. Оставила запись, что рейс откладывается.

В несколько глотков жадно выпила бутылку невероятно вкусной воды. Хватало времени на полноценный завтрак и мысленную репетицию встречи, в который раз. Алик будет задавать вопросы, которые задавал и раньше, но живой разговор исключает недомолвки. Надо говорить обо всём открытым текстом и без купюр.

…Ему было восемь, он готовился к походу расспрашивал о горах, выпросил у Ники старый школьный атлас и совал в чемодан то одно, то другое, когда мать внезапно отправила его в санаторий. Тётка, в свою очередь, добыла путёвку для Ники – не в санаторий, а в спортивный лагерь, хотя та терпеть не могла спорт. Лагерь оказался спортивным очень относительно, между соснами вразвалку ходили взрослые загорелые парни со свистками на шее играли в баскетбол и время от времени устраивали разные соревнования. Помогла дачная практика в настольном теннисе. Ника совсем было решила влюбиться в тренера, но не успела: смена кончилась. Она вернулась домой с тяжёлым рюкзаком. Алик был один.

– Алька, папа погиб.

Она узнала новость от Полины. Брат молчал и вдруг спросил:

– А почему ты не плачешь? Теперь мама будет жениться с дядей Витей?

Из двух вопросов Ника выбрала более безопасный и объяснила, что у дяди Вити есть жена, и никто ни на ком жениться не собирается.

– Точно?

– Точно.

От второго вопроса сбежала в ванную – слишком много он тащил за собой такого, что братишке знать опасно; хватит, что знает она. Знают и другие, но для него мать сочинила удобную ложь, им же самим подсказанную:

погиб в горах, в опасном походе. Возможно, мать и ей скормила бы эту легенду, если бы не история вопроса.

…Был обыкновенный день, она вернулась из школы. Разочарование – родители дома. Мать тут же захлопнула дверь кабинета, но всё равно доносились громкие сердитые голоса. Что-то лязгнуло и стукнуло об пол. Уезжает, поняла Ника. Лучше бы с Инкой в кино пошла, подумала с досадой, и в это время папа гаркнул:

– Что? А то́!.. Подружка твоя, Ленка, мне

<…> сосала.

Распахнулась дверь. Отец прошёл в прихожую – не с портфелем, а с чемоданом.

– Очень мило. Слышала? – Мать кивнула в сторону хлопнувшей двери.

Лучше бы не слышала.

Каждое слово имело смысл, но вместе складываться отказывались. Зачем он… про тётю Лену? В то же время внутри зарождался и нарастал тоскливый ужас, что такое может оказаться гадкой и уродливой правдой. Что-то похожее Ника испытала, когда дачная подружка поделилась с ней тайной зачатия, а она рассказала братишке.

День продолжался как ни в чём не бывало. Тётя Поля, откуда-то взявшаяся, привела Алика из садика, потом они с мамой разговаривали в кабинете. Пили чай из новых чашек – белых, с разноцветными горохами по всей поверхности. Тётка купила торт, хотя никакого праздника не было. Брат оторвался от книжки, когда мама сказала: «Папа не вернётся». Вечером, уже лёжа в кровати, он спросил шёпотом: «Это точно?». Ника притворилась, что спит. Как мама объяснила долгое отсутствие, а затем окончательное исчезновение из их жизни тёти Лены, Ника не знала. Временами очень хотелось увидеть весёлую парикмахершу, но как смотреть на неё после тех слов?..

Наступили зимние каникулы. Ника торчала дома.

– Можешь делать уроки здесь, – мама кивнула на письменный стол. – Или выкинем эту рухлядь к чёртовой матери?

Забыла, что каникулы?

– Почему у нас разные фамилии? – невпопад спросила Ника. В начале новой четверти придётся заполнять надоевшую анкету.

Если б эти дни не были такими тревожными и тоскливыми, если бы не то, что случилось, она бы не ответила.

– Мы с папой не сразу оформили отношения… в общем, были сложности.

Мать придвинула пепельницу к себе и закурила.

– Сергей собирался тебя удочерить.

И сразу возникла комната на Второй вагонной, скандальная Машка и папа, взявшийся неизвестно откуда. Значит, Людка сказала правду?..

Вот почему она не Михайлец.

– Только не говори, что для тебя это новость. Наверняка тётушка давно просветила. Раздражённо отбросив плед, она порылась в шкафу и протянула небольшую фотографию.

– Вот твой отец.

Решительное скуластое мужское лицо, на обороте карандашная надпись: «1949, конец».

– Оставь себе, – мать равнодушно махнула рукой.

В течение нескольких дней Вероника потеряла псевдоотца и обрела старый бумажный оттиск настоящего.

Михайлец – машинка для стрижки волос, помазок и бритва, гиря, мировая революция, деление в столбик. Ужгород. Оттопыренные уши. Алик, которого он подкидывал к потолку. Справочник по бухгалтерскому учёту, шахматы в деревянном гробу на крючке и вот эти, «Нервные расстройства» и «Пособие для следователей» на почти опустевшей полке.

Держа фотокарточку в руках, она показала на полку:

– Книги забыл.

Мать коротко бросила:

– Это мои книги.

И отвернулась к стене. Ника сунула фотографию в портфель. Всё изменилось: письменный стол превратился в «рухлядь», непонятные книги принадлежали матери; что же осталось от бывшего папы? Запах одеколона выветрился.

Далеко отодвинулся тот апрельский полдень четыре года назад, когда она вернулась из больницы, мама повернула ключ, и звук открываемой двери наполнил сердце счастьем. Нигде не бывает так хорошо, как дома! В прихожей висит мамино зимнее пальто, из рукава Аликовой шубки торчат варежки на резинке; на раковине новый жёлтый кирпичик мыла, от которого приятно пахнет хвоей. Всё как три месяца назад: открытая коробочка с мятным холодом зубного порошка, духи «Пиковая дама», кем-то подаренные матери, но не полюбившиеся; пудра. Мама называет её «рашель», и это звучит намного таинственней, чем обыкновенное слово «пудра». На полке, где обычно помазок и бритва, пусто – папа снова в командировке, куда увёз и свой пульверизатор, Алик называет его пшикалкой. Когда в пшикалке кончается одеколон, папа открывает пупырчатый флакон, переливает содержимое в пульверизатор, и по квартире разливается свежий горьковатый запах.

Привычные вещи, так не похожие на скудную больничную обстановку: кресло, стол под скатертью с бахромой – кому сказано, перестань портить вещь, если Ника плела косички из пышных кистей, – тарелка с надкусанным бутербродом, где твёрдый залоснившийся сыр торчал, как фанера, – со всеми хотелось поздороваться, коснуться рукой. Ещё хотелось позвонить Инке, но мама говорила по телефону, и Ника нечаянно заснула на кушетке, прижавшись щекой к вышитой подушке, до самого вечера. Проспала бы дольше, но помешал брат. Он вернулся из садика и сначала терпеливо ждал, когда Ника проснётся, но не выдержал и начал моститься рядом. От Алика пахло детским чистым теплом.

– Ты больше не уйдёшь в больницу? – жалобно спросил Алик.

– А ты скучал?

Он кивнул.

– Ага, скучал, а не пришёл.

– Мама не взяла. В твоей больнице карантина.

– Карантин, а не карантина.

– Не уходи больше, ладно?..

Больница сменилась школой. Пятый класс, вторая смена, чернильница-непроливашка, воткнутая в специальную дырку на каждой парте. Маленький колодец с засохшими пятнами чернил по краям – они тускнеют, отсвечивая то изумрудом, то бронзой как навозные жуки. Встряхнёшь её как следует, и непроливашка выплюнет россыпь фиолетовых клякс, как тогда на уроке ботаники. Кляксы высыхали, переливаясь, а Борька Лопухов у доски рассказывал о достижениях Мичурина.

– Иван Владимирович Мичурин… – Лопух остановился. – Иван Владимирович Мичурин…

– Дальше, Лопухов.

– …Мичурин, он… Он был очень близок к народу.

Ботаничка повернула голову.

– Ты учил?

Лопух оскорблённо замолк.

Анна Львовна была самой безвредной училкой в школе.

– Раз учил, расскажи о достижениях Мичурина.

Она подошла к окну, поправила очки. Борька чутко прислушивался к подсказкам.

– Продолжай, Лопухов.

– Он… Мичурин, значит, делал эск… икс… опыты, в общем, делал. С растениями.

– Не подсказывайте, он сам скажет, – училка ободряюще кивнула Борьке. – Да; так какие же эксперименты Мичурин делал с растениями?

– Прибивал, – с готовностью отозвался Лопух. – Он их это… прибивал, в общем.

К счастью, ботаничка была глуховата. Под вспыхнувший смех она бросила Лопуху: «Продолжай». Несколько человек шептали Борьке: «Скрещивал… скрещивал», а кто-то показывал сцепленные пальцы, но в это время в дверь просунула голову завуч:

– Анна Львовна, соберите анкеты, только ваши не сдали.

Ботаничка была классным руководителем пятого «А». Счастливый Лопух был отпущен на место, Аннушка раздала чистые листочки.

– Пишите: фамилия, имя, национальность, адрес, имена родителей, место работы.

Все с удовольствием зашумели. Училка шла между рядами парт, терпеливо поясняя:

– Пиши: домохозяйка.

– Старый адрес не надо – пиши новый, где живёшь.

– Обе национальности, конечно.

– Не все сразу! Поднимите руки, что непонятно.

Ника быстро заполняла листок. Подгурская Вероника, ул. Героев Революции, № 75, кв. 9… Мать, Михайлец Лидия, секретарь в КБ; отец, Михайлец Сергей, инженер-экономист… И тут она чуть не посадила кляксу – не писать же место работы «командировка» или «Ужгород», хотя инженер-экономист Михайлец именно там работал. Время от времени телефон длинно и часто звонил, и мама, захлопнув дверь, говорила громко и раздражённо.

Он ездил не только в Ужгород, но самые частые и долгие командировки приходились именно на этот город со строгим названием: уж я тебя!.. Скоро Ника привыкла к змеиному названию, да ведь уж – змея безобидная. Даже полезная: ловит мышей. Город Ужгород, наверное, стоит на горе, по склонам шныряют мыши, пытаясь добраться до вершины, но ужи не дремлют – охотятся день и ночь.

Кто читал эти анкеты, зачем их заполняли каждый год? Аннушка собрала листочки, заметила: «Тебе надо подтянуться по математике, Подгурская», – и не обратила внимания, что Михайлец Сергей, инженер-экономист, остался в анкете без работы.

Михайлец Сергей, в бытность свою папой, взялся подтягивать её по математике.