Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

В описании новой квартиры санузел именовался «компактным». Сортир для Дюймовочки, хмыкнула мать, зато избавлюсь от своего мастодонта. Так она раньше называла письменный стол отца, а теперь стиральную машину. На машину положила глаз дворничиха, суетившаяся рядом, и вечером того же дня её муж уволок трофей. От вопроса «сколько», Лидия отмахнулась: «Советская стиральная машина, ей в обед сто лет!»

Несколько дней назад она рассталась с любимой квартирой и вещами, огромной суммой денег – и… Дворничиха рассыпалась в благодарностях и спрятала кошелёк.

Удивительны не перемены, а привыкание к ним. Мать привыкла к тесноте, шуму за стенкой и наверху, привыкла закрывать кухонные шкафчики, чтобы, при её росте, не расшибить лоб. Остатки мебели расставила, воссоздав географию своей прежней комнаты, хотя из двух секций осталась одна, вместо старой «Лиры» привезли диван… Алик облегчённо вздохнул, проводив тахту: как ни старайся думать о другом, пальцы вязали невидимые узелки. «Алёша бабки считает», – острили грузчики.

Он приезжал сюда, что-то двигал, укреплял. Новизна стёрлась – иногда казалось, что квартира прежняя, просто не заходишь в другие комнаты. Чего-то привычного не хватало… Мебель, книги расставлены, любимая матерью керамика на тех же полках.

Алик огляделся и не поверил своим глазам: отец?.. Портрета не было ни на одной из стен, ни в глухом закутке, где стояли нагруженные коробки, ни на кухне. Хотел спросить и спросил бы тем же вечером, если бы Марину не забрали в больницу.

Ваша жена была похожа на мать? Какие между ними были отношения?

Психотерапевт сажала его на кожаный диван, и он боялся пошевелиться, чтобы не соскользнуть. Шуршание перелистываемой страницы (она что-то записывала), шорох и скрип стула. Тётка ждала ответа. Что-то тикало, как часы. Бомба у неё тут, что ли? Так я и рассказал. Или устроить ей театр одного актёра? Может, тогда больше не нужно будет сюда мотаться?

– Моя жена… Моя мать…

Продолжайте, пожалуйста.

– Мне трудно найти нужные слова… Мать… она сразу полюбила мою жену. Жена восхищалась мамой. Общие интересы сплачивали, конечно. Они ходили в театр, а потом обменивались впечатлениями за чаем.

Интересно, откуда выскочило слово «сплачивали», сроду не употреблял.

Они вовлекали вас в свои беседы?

Клюнула!

– Временами да, но я не всегда ходил с ними. Чаще они мне просто рассказывали.

Ваша детская травма не мешала отношению жены к матери?

Сволочь!! Откуда она знает? Он впервые благословил слепоту, эта гадина ничего не прочитает в его глазах. И поднял брови.

– Но моя нога давно зажила.

Вопросительная интонация удалась, недоумение тоже к месту. Знает из истории болезни, вот откуда. Зато про «ножички» ни черта не знает.

Врачиха озадаченно помолчала. Помучайся, дрянь такая, злорадно подумал Алик.

Мы с вами встречаемся, чтобы вам помочь.

– Вы можете вернуть мне зрение?

Нечаянно вырвалось.

К сожалению, это не в моих силах. Я помогаю вам избавиться от тревоги. Вы должны расслабиться.

Чтобы расслабиться, мне нужно покурить. Он потянулся к нагрудному карману, где сигареты.

Прошу прощения, но в клинике курить нельзя.

Да что там у неё тикает, чёрт возьми?

Спросить, что ли? Но не решился.

Какая у вас в детстве была любимая игрушка?

На таком диване ни сесть ни лечь. Она снова об игрушке. Подержать паузу.

Мне покупали много игрушек. А любимая… Самолёт, пожалуй. Такой на колёсиках. Я не знаю, продаются ли такие сейчас.

Вот здесь озаботиться, вдумчиво нахмуриться, словно погрузился в воспоминания.

Попробуйте рассказать о том дне, когда вы вернулись из школы…

Раздался громкий, настырный звонок.

Алик вздрогнул.

Наше время истекло, встретимся через неделю.

Будильник. Это будильник тикал. А вот хрен мы встретимся через неделю.

37

DEAD END.

– Нет! – громко повторила Вероника. – Почему Волгина, ведь Михайлец?..

Ни один лист не шевельнулся.

Вышла замуж? За восемьдесят пять прожитых лет можно было сделать это не раз, и господин Волгин, кем бы он ни был, явно здравствовал – его могилы Ника не обнаружила.

Встреча представлялась иначе – как угодно, но не так. Они могли столкнуться на улице, в магазине, под навесом троллейбусной остановки.

…как и произошло весной незабываемого семьдесят пятого, когда всё называлось тёплым словом «Мишка». К нему на свидание Ника и спешила, высматривая троллейбус.

– Я тебя по всему городу ищу!

Вот уж эффект неожиданности. Десять лет прошло, а тон у матери был непринуждённый, словно расстались вчера на пару-тройку дней.

– Зачем?

– Очередь на квартиру подошла. Твоя подпись нужна.

Стоявшие на остановке прислушались.

– Отойдём, я не спешу.

Зажёгся зелёный свет, они прошли в сквер.

Зато я спешу, раздражалась Ника. Мать села на скамейку, закурила.

– Раз в жизни можешь и выслушать, тебя тоже касается, – она выдохнула дым. – Поскольку у меня разнополые дети…

Мать легко жонглировала казённой терминологией. При разнополых детях каждому предоставлялась отдельная комната. Достав какую-то справку, Лидия щёлкнула шариковой ручкой: «Подпиши, что ты согласна».

– Мне двадцать пять лет. Я не буду с вами жить.

– И не надо. Была бы честь предложена. Речь идёт о том, что три комнаты лучше, чем две. Тебе безразлично? – И сама ответила: – Да ты никогда не жила интересами семьи.

– Разве у нас была семья?..

Лидия промолчала – терпеливо ждала; заботливо сдула с сумки пепел. Маникюр, изящный плащ, модные туфли; ни сединки в волосах.

– Очередь подошла. Я надеюсь, что хотя бы ради брата…

– Но у моего разнополого брата будет отдельная комната, разве нет?

– А ты не вернёшься домой?

– Нет. Извини, я спешу.

Мать сунула бумажку в сумку.

– Твоё дело. Но знай: когда мне понадобятся деньги, я тебя под землёй найду. Будешь алименты мне платить. Запомни.

Какие алименты?

Абсурдное слово неожиданно обрело смысл через много лет, когда Роман и Вероника решили эмигрировать: среди рогаток, тут и там расставленных ОВИРом, фигурировала справка об отсутствии материальных претензий со стороны родителей. Поскольку свекровь ехала вместе с ними, необходимо было получить согласие Лидии. Воспоминание о разговоре на скамейке моментально ожило: квартира, исполком, разнополые дети. Роман отреагировал хладнокровно, как всегда: «Ну, вряд ли она всерьёз… Если потребует, заплатим отступные с продажи мебели – не миллион же?.. И забудем». Алиса Марковна поддержала: «Заплатить всегда дешевле».

В какую сумму могут обойтись «отступные», Ника не представляла, и шла в адресный стол, снова и снова прикидывая, останутся ли хоть какие-то деньги после продажи книг и мебели.

Через двадцать минут она вышла, но как очутилась на скамейке, не помнила – читала и перечитывала куцую бумажку:

«Михайлец (Подгурская) Лидия Донатовна, 1927 г. р., прописки в *** республике не имеет».

Женщина по фамилии Кузнецова заверила справку, подтвердив: «Нет, девушка, не умерла, все умершие здесь у нас обозначены. Скорее всего, переехала гражданочка».

Пропуск в Америку ценою в один рубль.

Облегчение: жива! Жива, ведь умершие у них обозначены.

К остановке подошёл троллейбус, и только тогда Ника узнала скамейку: та самая. Поднявшись, она положила справку в сумку странно знакомым движением, словно когда-то видела этот жест.

До отъезда побывала на кладбище, где в то время было намного меньше могил, и той, которую Ника боялась увидеть, не было тоже.

Лидия Донатовна Волгина умерла на восемьдесят шестом году жизни, пережив старшую сестру на тридцать лет.

Представить её состарившейся Ника не сумела: такой и виделась, как в их последнюю встречу на троллейбусной остановке: сорокапятилетней, со свежей кожей, в элегантном плаще. Они должны были встретиться раньше, при её жизни. Всегда казалось, что времени достаточно: приезжая и бродя по улицам, Ника внимательно вглядывалась в лица встречных. Эта туристская пристальность никого не удивляла, даже льстила: человек, приехавший впервые, хочет запомнить и увезти с собой всё, что видит в старом европейском городе. Незадачливая туристка кружила по только ей вед́ омым маршрутам, останавливаясь у киоска с надписью «ИНФОРМАЦИЯ», но никакой информации о матери и брате получить не удавалось.

Итак, она вышла замуж и переехала, как предположила Кузьмина, что ли, из адресного стола; но брат? Сама виновата: не взяла его телефон тогда, в парке, пока Наташка пила лимонад, и обоим было хорошо и понятно вместе?

…Ровные дорожки, в центре клумбы, на скамейках люди, пенсионеры кормят голубей крошками. Наташка – сколько ей было тогда, три? четыре? – внимательно смотрит не на «дядю Алика», а на мороженое, чтобы не испачкать новый джинсовый комбинезончик. Алик улыбается, рассказывает про дочку. Запиши телефон, приходите в гости! Будто он забыл тёткин телефон, ерунда какая. Ника была уверена, что придёт – они в кои-то веки спокойно болтали на скамейке, он курил и осторожно выпускал дым в сторону. Гордо сказал: у меня дочка… Наташка зачарованно смотрела на струйку дыма и в этот момент мороженое вяло шлёпнулось на сандалик. Сколько рёву было!.. Спина бегущего брата: люди смотрят насторожённо, словно он украл кошелёк, а он уже возвращается и триумфально протягивает новый стаканчик с мороженым… Нет, мороженого не было, он купил лимонад, и Наташка припала к бутылке. Ника с Аликом переглянулись, подумав одно и то же: попа слипнется, – и прыснули, как дети.

Вот тогда и надо было взять у него телефон. Очень хотела верить, что он позвонит, придёт с семьёй…

Алик не звонил и не появился – ни один, ни с семьёй. А для Вероники темп жизни изменился: она достигла возрастного перелома, где на вершине не задерживаются – начинается спуск, а он всегда быстрее подъёма, но человеку кажется, что самое главное впереди, совсем близко, вот оно мелькнуло за углом… И дети растут незаметно, потому что всё время на глазах; у Романа волосы на висках истончились а студенты стали аспирантами; свекровь наклонилась, и стала видна дорожка пробора – седая, что так же немыслимо, как Илья Борисович без галстука. Илья Борисович, из верного спутника свекрови пожалованный званием супруга, не менялся, законсервированный в одном и том же облике: серый костюм, как и десять лет назад, покашливание перед осторожной репликой, всегдашняя тщательность в туалете, галантная манера называть женщину дамой и пропускать вперёд, отодвигать для неё стул, держать наготове распяленное пальто… Вероника не заметила подкравшегося времени, продолжая разменивать его на каждодневную суету. Кусок жизни был потрачен на сомнения, сбор документов для ОВИРа, подготовку к отъезду, отъезд… Предупредить, увидеться, попрощаться не удалось – уже тогда в городской справочной Олег Михайлец не числился.

Потом началась Америка – строить в ней приходилось каждый отдельный день, продвигаясь осторожными шажками, строить по часам и вечером свалиться, чтобы во сне очутиться в Городе, где не надо говорить на чужом языке.

В тот тихий, неподвижный день на кладбище Ника поняла, как сильно ждала встречи. Перед глазами все годы стояла молодая, уверенная в себе недобрая женщина, какой Лидия была на остановке. Приезжая, Вероника видела меняющийся город и радовалась узнаванию, но вообразить, что брат старик, а мать в могиле, не умела. Разумом осознаёшь и пройденное время, и возраст в цифрах, но всё равно цепляешься за картинки. Хотя абсурдом было бы, останься брат молодым отцом семейства, а мать так и сидела бы на скамейке с казённой бумажкой в руке, будто невидимый фотограф щёлкнул, остановив мгновение. Время просочилось песком между пальцами, оставив лица неизменными, как запомнились в последнюю встречу.

Увидеть её, чтобы спросить и рассказать. О чём? – о многом. О ней. О себе. Не успела; теперь не спросишь и не расскажешь. Зато теперь можно мамкать, и никто не услышит. И тебе никогда не узнать, где была правда, где ложь.

Вероника села на скамейку. Вот этот аккуратный прямоугольник земли в каменной рамке – мать. Мёртвые сраму не имут. И ничего не имут – даже землёй, в которой лежат, они не властны распорядиться. Спросить у них ничего нельзя, да и не хочется. Какие могут быть вопросы или претензии к покойнику? Слово «мама» похоронено глубоко внутри, как она сама в земле. Смерть стёрла боль от унизительных слов: никогда у тебя не будет своей жизни, ни один мужчина тебя не полюбит. Дурное пророчество не сбылось, но ранило девочку-подростка – слова тех, кого любишь, ранят особенно больно. Сейчас на скамейке сидела седая пенсионерка.

…в темноте спал Алик в обнимку с Зайцем, ещё не зная, что для него через несколько лет обрушится мир. Он переживёт тот страшный день и сохранит рассудок, но станет невротиком. Из-под двери виднелся свет. Мать не спала. Никому не расскажешь об её жестоких словах. Я буду старой девой, как тётя Поля. Воображение не пускало представить Полину с длинными седыми распущенными волосами и в белом развевающемся платье – в представлении Ники старые девы выглядели именно так. Она бы сильно удивилась, узнав, что подруги матери, неудачливые бабы, как раз и были старыми девами.

Сказать было некому.

Потом, спустя несколько лет, многое прояснила Инка. «Манипулятор, – объяснила она. – Из тех, кому постоянно нужно быть в центре внимания, заботы, любви, а тут дядя Боря решил вернуться в семью…» – «Витя. Дядя Витя, чтоб ему пусто было». – «Ну, дядя Витя. Ты сбежала к тётке, поговорить не с кем – это на Западе чуть что, к психотерапевту бегут; Алик не считается, а поделиться драмой надо. Вот человек и разыгрывает: а что будет, если я умру? Тогда пожалеют, оценят и раскаются. У неё депрессия была, ты же говорила о таблетках. Такими “самоубийцами” половина психушки забита. И потом… она же не знала, что Алик первым придёт – она Витю своего ждала. Вот, почитай». Инкина книжка объясняла включённый газ и распахнутое окно, порез на локтевом сгибе вместо запястья, незапертую дверь. Имитация самоубийства, любительский спектакль.

И вспомнился давно растворившийся во времени Мишка, который рвался познакомиться с будущей тёщей, «а то неправильно получается». Влюблённый, наивный, он выпил вкусный кофе, но яд был не в кофе – в словах.

Его не в чем винить, евреи не женятся на антисемитках. Но может быть, так и лучше: дорого ли стоила его любовь, если не выдержала шантажа? И выходит, нужно сказать спасибо скромному надгробию, коли не нашла сил сказать это раньше. Камень не слышит, а пожилая пара с бидоном воды, только что прошедшая мимо, не обратила внимания. Чтобы говорить с ушедшими навсегда, голос не нужен.

Ничего не изменилось – стояла та же неподвижная тишина, только громко прогудел поезд: там, где кончалось кладбище, пролегала железная дорога. Ровный, длинный и – по контрасту с покоем вокруг – тревожный гудок, от которого Ника вздрогнула. Или вздрогнула от вдруг осенившей мысли: мать не знала, что такое счастье. Не знала, но хотела понять, как оно выглядит и как устроено. Мишка, полный счастьем, оказался отличным объектом для эксперимента. Осталось проверить его на прочность: а если так?..

И – получилось!

О господи, взмолилась атеистка Вероника Подгурская, ларчик просто открывался… Мать никого не любила, даже «Пашу с Мелекесса», ходившего тенью за лучшей подругой. В том давно прошедшем времени Лидия тоже захотела проникнуть в счастье любви, и повела за собой чужого жениха: а если так?.. И ничего не вышло: счастье не состоялось, Пашка уехал и рухнула вся затея, вынеся в остаток младенца, нечаянного и ненужного. Деление в столбик.

Нищая послевоенная молодость, ожидание судьбы, танцплощадка после работы как средство сбежать из дому, в котором она сидела девчонкой-брошенкой, кормила грудью ребёнка. Ника хорошо помнила крохотный жадный рот, ищущий сосок…

…кормила и вопреки всему ждала чуда: вдруг встретится настоящий он – и наступит счастье, состоится жизнь. Годы нанизывались, как петли на вязальные спицы, ребёнок уже ходил в садик – спица подхватила и поволокла за собой новую петлю; подруги, старые девы с таким же ожиданием в глазах и страхом одиночества, но мать его скрывала. После работы – в детский сад, потом домой, на Вторую Вагонную – жарить картошку. Ровесники давно расхватаны и сидят за семейными столами, а бывшие фронтовики на танцы не ходят, а дома на кухне скандальная Машка в затрапезе, но при муже. Появившийся на таком безрыбье Сергей Михайлец оказался спасителем от постылых вечеров, от одиночества, грозящего стать пожизненным.

Михайлец-молодец, Михайлец-удалец, рифмовала девочка на Второй Вагонной. Он возник словно по щелчку – свободный, без семерых по лавкам, оживлённый, как Дед Мороз, и подцепил на вилку янтарный лепесток жареной картошки. Откуда он взялся – не проездом ли из Ужгорода? Как они познакомились?.. Э-э… Дети принимают чудеса как данность, как Иванушка-дурачок из сказки. Самое главное – появился папа, соседская Людка больше не сможет дразниться. Папа, муж, Дед Мороз – и не могло ведь оказаться, что мешок его пуст и сам он не настоящий, а халтурщик из дома культуры с ватной бородой и в сатиновом псевдотулупе, не могло! Просто в жизни матери началась новая эра: отдельная квартира, семья; родился сын.

Так выглядело счастье. Или она назвала счастьем приятные бытовые перемены?

Сергей Михайлец гордился красавицей-женой и сыном. Однако по квартире слонялась нескладная девочка, вызывавшая недоумение и раздражение, как заусенец. Она росла, что требовало дополнительных расходов, была бестолкова – так и не научилась играть в шахматы, не умела делить в столбик. Вот Алик станет совсем другим…

…Несколько фигур мелькнуло за склоном, ещё. Вот показался и медленно, толчками на подъёме, проплыл гроб, за ним двигались люди с цветами в руках. У ворот сидят старушки, продают цветы. Говорят, они собирают свежие букеты с могил, сортируют, вяжут новые и приносят на следующий день. У них покупать неприятно, словно крадёшь у чужого покойника, чтобы почтить память своего, но Ника не успела на базар. Однако можно прийти завтра или послезавтра.

…Она хорошо помнила свою неистовую любовь к маме, тоску по ней – в детском саду, в больнице. Восхищение – ни у кого нет такой красивой мамы! Жалости к матери не чувствовала никогда, разве что в тот день, когда удалец-молодец ушёл с чемоданом. А потом остались ярость и страх, что тот день может повториться. И страх за брата.

«Большое видится на расстоянье», сказал кто-то; но возрастная дальнозоркость – это ещё и зоркость возраста, которая позволяет рассмотреть не только большое, но и мельчайшие детали, без которых главное искажено.

Счастье Лидии – муж и комфорт отдельной квартиры. Семья, на зависть менее удачливым подругам. И трудно поверить в это счастье, если ему мешали командировки. Нервничала, закрывала дверь и сердилась в трубку на мужа, на Ужгород, на всё что не она. Были ли это командировки, или – страшно подумать – Сергей Михайлец сделался центром чьей-то чужой жизни, которая требовала его присутствия и в результате поглотила его полностью? Муж уезжал – ускользал ужом – уходил и наконец ушёл по-настоящему. Что швырнуло в депрессию – его уход или стоявшее в дверях одиночество?

Вероника никогда не знала, где кончается затейливая ложь матери и начинается скучная правда. Брату было сказано: «Папы больше нет» но что это значило на самом деле? В войну посылали «похоронки» сообщить, что человек убит, его больше нет на свете; Лидия не проводила мужа в могилу. Никаких тёплых чувств Ника к Михайлецу не питала, но Алик потерял отца. Может быть, он узнал правду через много лет, или жизнь действительно наказала делового командировочного, а с ним и сына?

Жесть, сказал бы Валерка, если б ему рассказать; но зачем взваливать собственное бремя на детей? Тогда бы пришлось объяснить, что её мать никого не любила, просто не умела – или не было необходимого для любви органа, хотя сердце работало безукоризненно, подарив ей долгую жизнь.

Она так и осталась загадкой, до конца не разгаданной: любит-не-любит, любила или не любила собственных детей, например. Была радость на Второй Вагонной, был остриженный лев и мамин хохот… А сына? Как Алик жаловался на навязчивый надзор («она меня в школу поведёт под конвоем»), как недоумевал и расспрашивал про красный диплом и карьеру юриста… Разбирая архив, Ника наткнулась на красный диплом… тётки Поли. Вот одна из разгадок: мать завидовала старшей сестре, старой деве «без своей жизни», заурядной школьной училке с «папуасским вкусом»; завидовала настолько, что «позаимствовала» её диплом с отличием. И сочинила себе университет в Ленинграде, и специальность юриста. Зачем? От отчаяния, что Алика в том возрасте несло куда-то – может быть, в опасность, а отцовской руки не было?.. Ценой лжи сыграла на честолюбии, которого у мальчишки начисто не было.

В подступивших сумерках листва потемнела. Пора. Ника окинула взглядом два ряда могил. В дальнем располагались обветшавшие, некогда высокие, а со временем осевшие каменные рамы с неразличимыми надписями и крестами в головах над теми, кого она помнить не могла: Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания, Дмитрий… В привычном ряду не было имени Мария, нет его и на близком отсюда участке Стрельцовых: бабушкину сестру похоронили в другом городе, неподалёку от госпиталя, где её убил тиф, её и многих других.

Самое высокое надгробие второго ряда обросло плюшевым изумрудным мхом – здесь лежал прадед, Матвей Подгурский. Соседнее место, предназначенное для жены, пустовало – след Уллы затерялся в Финляндии. Вот могила бабушки, рядом – символическая – деда, Доната Подгурского, с надписью «пал в борьбе за Родину»; никто не знал, где он похоронен на самом деле. После него осталась пачка писем. От его брата Мики не осталось ничего, кроме фотографий. При всей их несхожести обоим выпала одинаковая смерть – на войне. Некому было позаботиться о символическом надгробии для Мики: он погиб не за Родину – за родину: «Возьми, родина, я твой!»

…Нике было лет шесть или семь, мама взяла её в гости. Там было шумно, дети играли – прятали игрушку, которую надо было найти. Водить выпало ей; но разве можно лезть в чужой шкаф? Она растерянно сунулась в угол. «Ищи, ищи!» – кричали ребята и дружно помогали: «Теплее… Холодно… Холодина, как на Северном полюсе!»

Так она всегда смотрела на дальний ряд могил: холодно, никого не найдёшь. А начиная с прадеда «теплело», хоть она представляла его только по бабушкиным рассказам и фотографиям. Бабушка – «тепло»; Полина – «горячо».

Последняя могила. Волгина. Мать. Тепло? Холодно?

Больно.

Пора в гостиницу; Ника встала. Скорбное место.

– Ladies and gentlemen…

В иллюминаторе накренился и стал приближаться зелёный фон, по мере снижения самолёта обретая объёмность; вспухал рельеф и расчерчивался полосками шоссе. Welcome to Finland.