Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Ни с кем он не мог говорить о жене, тем более не сможет с сестрой, которая ничего не знала о его взрослой жизни, но именно с ней завтра придётся говорить. Она дотошная, будет долбить вопросами.

Марина снилась ему редко, всегда одинаково: поворачивается к нему, рука на перилах моста: «Хочешь, я мальчика рожу? Будет похож на тебя». Смеётся; ветер сдувает пепел с её сигареты. Начиналось самое страшное: в голове закрутилась кассета, и нельзя шлёпнуть по кнопке «стоп» – есть только «пауза», когда кадр застывает, его можно увидеть изнутри, глазами памяти – застывшее мгновение, – но неизбежно включится продолжение, плёнка будет крутиться долго, не отпуская даже ночью. И не вырубишь, пока сама не остановится.

Ему нравились совсем другие женщины – плотные, с крутыми выпуклостями; корпулентные, дразнил Жорка. Марина выглядела подростком – худая, с короткой стрижкой, блестящие чёрные волосы облегали голову плотно, как плавательная шапочка. Девушка листала журнал у библиотечной полки, куда занесло друзей. Алик скользнул по затянутой в «болонью» щуплой фигурке и толкнул друга локтем: «Давай поспорим: это мальчик или девочка?» К тому времени было уже выпито и принято достаточно, потому что игривый тон ему не был свойствен. Она повернула голову и посмотрела сочувственно. «Не обращайте внимания, мисс, он болеет, – Жорка повертел у виска пальцем, – хороший парень, но пижон».

…Один глоток; ещё один. Иначе ты не вынесешь эту пытку. Плёнка то шуршит, убаюкивающе шаркая, произвольно замедляя целые куски, где Марина с томительной неторопливостью расстёгивает молнию, курточка бесконечно долго распахивается, как двухстворчатая дверь, приводимая в движение дряхлым дворецким, и ты ждёшь с нетерпением как с той же дразнящей медлительностью протянутся любимые руки. Тебе не остановить этот момент, ибо плёнка внезапно с лихим посвистыванием ускоряет ход, обрушивая каскад скачущих кадров, и сознание едва успевает поймать это мелькание: лицо Марины, затуманенное фатой, насупленная тёща, Марина с туго запелёнутой дочкой в тонких руках – озабоченное лицо, торжествующие глаза; сам он на пляже с удивлением наблюдает за толстой девочкой, которая возится в песке: моя дочка. Снова Марина, в чёрном платье: только что похоронили тёщу, – на лице напряжение, усталость; рядом уверенная, с уместно печальной улыбкой, мать.

Он долго избегал знакомить с нею Марину – не знал, почему, но чувствовал: не надо. К тому же помнил, как жених Ники нанёс будущей тёще визит доброй воли, и мать его охмурила в два счёта своим обаянием, а разве могло быть иначе? Только про свадьбу не говорилось. Передумали?.. Сам он тоже не спешил и Марину привёл за неделю, что ли, до загса. Мать изобразила самую радушную улыбку: мой сын такой скрытный, я вся извелась! Ну, дайте вас рассмотреть хорошенько… Бедная девочка, с её-то застенчивостью, не знала, куда себя деть, пронзаемая рентгеновским взглядом будущей свекрови, под ласково журчащий ехидный голос.

– Я не понравилась твоей маме, – чуть не плакала Марина, когда он её провожал.

А кто бы ей понравился?..

«Циркуль, а не девица», – припечатала мать. Она нарочно выбрала слова: невозможно было не услышать этого презрительного цыканья.

…Только бы ночью не крутилась эта плёнка. Ночью стихают все звуки в доме, разве что где-то по трубе обрушится шквал воды, потом тишина притворится мёртвой, и Маринин голос раздастся особенно отчётливо: «Давай, я рожу мальчика? Только…». Неизбежно прозвучит «только», хоть плёнка пробежала вперёд, и Лерочка собирается в школу, – но только не пей, Алик. Они на даче, снятой на месяц, жена стоит на балконе, ветер перебирает отросшие волосы. Марина закалывала их на затылке, но шпильки не держались, выскальзывали, выпускали чёрные пряди на свободу. На ночь она заплетала косички – блестящие, непослушные, – и Алику казалось, он обнимает робкую школьницу, по какому-то недоразумению очутившуюся в его постели, хотя поженились они рано, сорок лет на двоих, а главное, он ощущал себя сильным и мужественным.

…Глоток. Ещё один – и что-то вспыхнуло в голове, так что плёнка стала показывать одну из предыдущих серий, задолго до Марины, застряв на весеннем дне и вернув Алика прямо в скандал с матерью.

«Мальчишка, сопляк!» – орала мать. Он отказался возвращаться в школу второгодником. Ждала другая, новая жизнь, вместе с объявившимися в городе хиппи (Зои не было). Собирались автостопом ехать в Закарпатье, в Ужгород, и слово разбудило в сердце детскую тоску, до сих пор безымянную. Одна герла́ сплела ему нитяный браслетик. Алик раздобыл самоучитель игры на гитаре. Дело было за гитарой. Самая дешёвая в магазине стоила четырнадцать рублей. Он подолгу торчал у витрины музыкальных инструментов в Старом городе. Дождавшись, когда внутри скапливался народ, проскальзывал внутрь, чтобы поближе рассмотреть предмет вожделений.

Выклянчиваемые у матери деньги на обед и несколько набегов на её сумку вскоре материализовались в уценённую за какие-то неуловимые изъяны широкобёдрую красавицу, которую предстояло поженить с самоучителем.

И наступило лето, снова собирался пипл – уже в другом месте, на отдалённой взморской станции, куда не всякий дачник забредёт, не то что дружинники. Постепенно Алик освоил уценённую гитару, выучил несколько простеньких аккордов и всякий раз испытывал откровенно чувственное наслаждение, беря её в руки. Здесь, в неподвижном и ласковом тепле леса, он почувствовал освобождение – от постылой школы, тряских автобусов, ехидных реплик и навязчивой заботы матери. Все были рады ему, он любил всех. Ему протягивали косяк, он затягивался, мысленно считал до десяти и передавал следующему. Появлялись новые лица, среди которых вдруг мелькнуло знакомое: Владик, Инкин брат, как привет из детства. Мимолётно вспомнил Вовку – и скоро забыл, словно закрыл за собой дверь, оставив его сидеть на холодном чердаке.

Не хватало Жорки. Тот появлялся нерегулярно, и на нём уже проступала печать отстранённости. Про свои планы Джордж, как его здесь называли, никому, кроме Алика, не говорил, однако ребята откуда-то разузнали и называли его между собой Дипломатом – кто с завистью, кто иронически. Джордж улыбался, махал кому-то, находил место около костра, но не садился, как сидели вокруг остальные, а – присаживался, чтобы выкурить сигарету и незаметно скрыться. Как и раньше, он оставался самим по себе, отдельным, несмотря на то что охотно принимал косяк и бутылку дешёвого вина, плывущую по кругу. Вино здесь не переводилось – простое, самое доступное, в той или иной степени сухое.

Каким-никаким слухом Алик обладал, особых вокальных данных не требовалось. Он разучил несколько битловских песен и пел, встряхивая волосами, а девушки раскачивались под “I Want to Hold Your Hand” – и тянули к нему руки.

Достаточно закрыть глаза, чтобы снова очутиться в том лесу, среди сосен, и чья-то рука передаст тебе бутылку с вином – этот глоток ты заслужил.

I want to hold your hand,

I want to hold your hand…

25

Мишка ушёл. На скамейке стало очень много места.

Ника встала. Со стороны мостика приближалась женская фигура. Поровнялись и разошлись; вдруг знакомый голос окликнул: «Кисонька?..»

Только тётя Лена так её называла.

Знакомая улыбка, стрижка «под пажа». Они вернулись на ту же скамейку, парикмахерша закурила. Не зная, что сказать, Ника похвалила туфли.

– Жмут, сволочи. Я же целый день на ногах.

Обе рассмеялись, и Ника тоже вытащила сигареты.

– Мамка небось не знает, что смалишь.

– Она мало что про меня знает. Я давно живу с тётей Полиной.

Ника не сразу заметила чуть отяжелевшие веки и лёгкую припухлость под глазами – радостными, как улыбка. Непринуждённо потёк разговор.

– Работаю, жить-то надо, да и на людях веселей. Поменяла нашу с мамой комнату на однокомнатную квартирёшку. Приходи, я из тебя такую лялечку сделаю – парни буду в очередь становиться!

Ника помнила все слова наизусть и улыбнулась.

– Как там мой губошлёп? Сколько ему сейчас, пятнадцать?

– Шестнадцать. Длинный вымахал…

– А ты красивая… На отца похожа. Ямочка на подбородке, как у него.

Нику словно подкинуло.

– Вы его знали? Моего… настоящего отца?

Тётя Лена сосредоточенно рылась в сумке, не поднимая глаз. Знает. И не скажет.

А та выдохнула дым и невесело усмехнулась:

– Мы знали.

И рассказала.

– Мы с первого класса вместе, и на каток, и в кино – все знали: Лидочка с Ленкой. Она всегда «Лидочка», я «Ленка». В шестой перешли – и война началась. Ваши под Ярославль эвакуировались, а мы с мамой попали в Челябинскую область. Я в деревне сроду не была. Послали косить тяжеленной косой. Сколько я там накосила… Может, потому мне стричь нравится? Мама боялась, что я себя покалечу. Все ждали почты с фронта, кроме нас – мой папа до войны не дожил, умер в тридцать девятом. Война войной, а в школу ходили, диктанты писали. Чернил не было. Я химический карандаш с собой привезла – втихаря от мамы брови подводила; карандаш и пригодился, в деревне для кого брови рисовать? Потом лазарет в школе разместили…

Не о том я…

Война четыре года шла. Весной в сельсовете учились. Кто постарше, работал наравне со взрослыми, не до школы. После войны мама домой рвалась, она в деревне тосковала: в городе только чистую работу работала, продавщицей в галантерейном, а там при скотине. Мы снимали угол, а в городе квартира.

Не о том я. Кому ж и сказать, как не тебе, а я про войну да про себя…

Ну, вот. Мы с мамой спали и во сне видели, как вернёмся, а приехали только в сорок шестом. И прямо с вокзала – домой, а в нашей квартире чужие живут. Мама туда, сюда; прописали нас в другом месте. Целую комнату дали, да в квартире, кроме нас, три семьи жили. Встретились мы с Лидусей – как не расставались! Совсем взрослые барышни, моя мама говорила. Меня в парикмахерской сразу поставили в мужской зал: бритьё, стрижка. Ничего-то я не умела. Стригла, обмирая от страха, руки дрожат… Лидуся пошла в девятый класс, а как её на второй год оставили, бросила школу, хотя способная была. Заупрямилась: пойду работать. Не в парикмахерскую: больно надо вшивые головы стричь, так и выразилась. Устроилась в контору, при бумагах.

Работа работой, да мы же молодые! По вечерам на танцы бегали: нагладишь единственную шёлковую блузку, мамину юбку выходную довоенную, туфли чиненые-перечиненные – и на площадку. Меня в дамский зал перевели – я волосы научилась укладывать сверху валик, а до плеч локоны. Все на танцы бегали: молодые женщины, девушки вроде нас, а то вообще школьницы. Больше негде было знакомиться. Парней на площадке мало, но Лидуська никогда стенку не подпирала – вокруг неё мужики так и вились. Она была красотка, а я – так, с боку припёка. Хотя молодая я тоже была хорошенькая, но куда мне до неё! Когда Лида шла на свиданье, меня брала: учись, мол, как с ними надо. Мы тогда с Павликом познакомились, он только-только в армии отслужил. Пришёл бриться. Помню, как я тогда на подбородке ямочку заметила. Отца на фронте убили, мать – они в Мелекессе жили – ждала Пашку домой. Он был рукастый, работал в вагонном депо. Гуляли вместе: с Лидусей два кавалера, кто кого переговорит и выпихнет, а со мной Пашка. Пройдёмся, сядем на скамейку. Лида как королева, два валета по бокам. Она молчит – и вдруг: «Вот смотрю я на вас, мальчики, и думаю: кого я люблю больше, Володю или Юрика?» Те млеют, а Лида спокойно поворачивается к Пашке: «Может быть, тебя, Павлик?..» – и мне подмигивает. Она как-то пригласила его на белый танец. Он культурно танцевал, не как другие, а то придёшь, бывало, домой, блузку снимешь, а она вся залапана на спине, где лифчик застёгивается.

Зачем я тебе про такое, сама не знаю. Не то говорю.

Ника сидела неподвижно. Только бы досказала.

Тётя Лена помолчала, уставившись в гравий дорожки.

– Ну, что… Павлик мой мечтал на курсы пойти, чтобы работать в милиции. Милиция вроде армии: кормят сытно, дают форму, койку в общежитии; Пашка-то снимал угол. И собрался в свой Мелекесс, маму проведать. Отписал ей, что девушку встретил, Леной зовут. А тут Лидуся на танцы зовёт. Я не пошла – моя очередь была полы мыть в квартире. Пашка в дверь, а я на коленках ползаю, лицо красное, сама лохматая. Лен, я попрощаться пришёл. Оказалось, из-за Лидки. Подружка, с первого класса вместе, Павлика моего увела как нечего делать. И не нужен он ей был ни на вот столечко – за ней кто только не бегал! Чем-то Лидка парней приваживала… На танцах она сказала: ты же не знаешь, какая я женщина… Женщина? – да мы девчонки были! Сказала – тот и голову потерял.

Ушёл, а я так и стою на коленках на мокром полу.

Пауза. Вагонное депо обернулось Второй Вагонной улицей. Ирония сюжета.

– Так и жила – холодно, стыло: ни парня, только работа. Девчушка, что в мужской зал пришла, выскочила замуж за пожилого фронтовика. Мне на работе легче делалось: бабы приходят, у каждой своя печаль. Они думали, я заговоренная: всегда весёлая, смеюсь. А я тоску свою забалтывала. Почти год минул, а тут Лида заявляется: приходи, говорит, на крестницу свою посмотреть. Я знала, что она родила, мы же не виделись. А тебе в рожицу заглянула – вылитый Пашка! Лидуся сама выбрала имя: Вероника; вроде в честь тёти Веры, бабки твоей, но понаряднее. Ты, спрашиваю, замуж вышла? Лидка в ответ смеётся: больно надо! Что бы она сказала, если бы Паша вернулся?

В парикмахерской всякого наслушаешься за одной московский артист ухаживает, другую герой-лётчик охмуряет, аж с Любовью Орловой сравнил. А повернётся перед зеркалом – чулки штопаные да старая кофта растянутая; вот тебе и Любовь Орлова. Зачем, думаю, хвастаются, врут? А потом поняла: они мечтали. Как иначе выжить после войны?

Лидуся стала работать в исполкоме, там и комнату получила как мать-одиночка. Хорохорилась – вся жизнь, мол, впереди, – а жизнь её ждать не стала, ушла не догнать. Очередь за ней не стояла – кому нужна красотка с дитём, если вокруг девок полно? Денег не хватало – за погибшего отца по аттестату больше не платили, а Лидкина зарплата – кошкины слёзы, в парикмахерской хотя бы чаевые перепадут. Я к ней заходила – мы же с первого класса вместе, кто мне ближе? Зато у ней другие подруги завелись, я там ни пришей ни оторви, все культурные. По пути хотя бы килек куплю, она на одной жареной картошке сидела. Спасибо, моя клиентка когда-никогда вместо чаевых фрукты с базы приносила. Приду гляну на тебя – и жалею, что не я родила. Моя мама всё повторяла: любовь отболит, а жизнь останется; так и вылечила меня.

…Вспомнилось зимнее утро, когда тётя Лена несла её на руках в больницу – бегом, скорее! – на ходу поправляя сползавший плед. Как несла бы свою дочку. И в машине плакала – над своей дочкой.

День угасал.

– Потом она с Сергеем познакомилась. Он всё кругами ходил, ни бе ни ме, да Лидуся не торопила.

Ничего в лице тёти Лены не изменилось, голос тёк ровно.

– …поняла, что вспугнёт мужика.

Зачастила ко мне в парикмахерскую и выходила такой куколкой, загляденье! Вот он и загляделся. В гости ходил, звал в Сочи, на курорт. А Лидка возьми и скажи: не с того, мол, начинаешь, ты бы сначала в загс пригласил, а в Сочи я сама могу съездить в отпуск. И поженились; Алик родился. Я за неё радовалась мужик надёжный, при квартире, зарплату в дом – живи и радуйся, нет? А она за командировки сердилась. У меня мама болела, я после работы к ней в больницу бегала. Когда совсем ей плохо стало, я Лидусе звоню, а она как закричит: забудь сюда дорогу!.. Что, почему?! Так мне горько стало… Лидка порох, я знаю; остынет – явится. Но нет, не пришла. Беру трубку звонить – и кладу, обида душит. Так она и не появилась, даже когда я маму хоронила. Словно дружбы не было.

Быстро темнело. Фонарь, наоборот, стал гореть ярче. Сумерки затушевали кусты.

– Так и живу, – грустно улыбнулась тётя Лена. – Три года назад познакомилась с одним, он у нашей витрины останавливался. Постоит и уходит. Он вдовый, моя любовь давно выгорела, другой не досталось. Два обломка – что он, что я. Расписываться не стали. Ну, да это тебе неинтересно. Ты приходи, киска, научу тебя волосы укладывать. Ну, дай бусю!..

Блики фонаря качались в тёмной воде канала.

Сейчас, много лет спустя, посмотреть с той скамейки – заурядная фабула для дамских романов: он плюс она плюс разлучница-подруга. Герой-любовник исчезает с горизонта, она стрижёт чужие головы, а подруга остаётся с ребёнком на руках. Истасканный и вечный сюжет пронимает насквозь, если ты тот самый ребёнок, нетерпеливо ждущий, когда мама принесёт из кухни сковородку с жареной картошкой.

…тот самый ребёнок, у которого могла быть другая мама.

Проходили, виляя, полупустые трамваи, фонари на бульваре уходили вдаль, в перспективе выстраивая цепочку сливающихся огней.

Самое вкусное воспоминание детства: тонкие жёлтые полупрозрачные ломтики с поджаристой корочкой, обволакивающий сытный аромат подсолнечного масла, ласковый мамин голос: «Осторожно, горячо!» Вроде бы листаешь всё ту же книгу, но спутаны все сюжетные ходы, любовного треугольника нет – есть только мама и ты. Ты сидишь с полным ртом, болтая ногами, и перекатываешь во рту горячий ломтик картошки. Вредная Людка не высунулась ещё с ядовитыми словами, что у тебя нет папы, о чём ты вообще не задумывалась. Со временем у мамы появился муж, а у тебя папа – суррогат, заменитель, вроде кастрированного кофе без кофеина. Появился, а потом ушёл с портфелем, выплюнув ядовитые слова. Они долго мучили, но сегодня можно их забыть.

Когда лучшая подруга крадёт жениха, не станешь спасать ребёнка воровки или мстить через пятнадцать лет таким убогим способом.

Вероника пыталась представить ту, молодую, мать. Любая жизнь – роман, ибо судьба не скупа на фантазии. Лидия внимательно присматривалась к Сергею. Подрастала дочка, всех ухажёров давно сдуло, так что раздумья, кого из двоих или троих она любит больше, не посещали. Скоро стукнет тридцать, и молодость сменится моложавостью. Подруга Муза который год уверяет: «Мне тридцать, как говорится, один». Это наводило на мысли семейного свойства. В доме нужен мужчина – повесить гардины, наколоть дров или покрасить подоконник. Не потому что сама не могла – в эвакуации многому научилась, разве что гардины не вешала – не было гардин. Их и сейчас нет: обязанности занавески на Второй Вагонной исполняла старая кружевная скатёрка, висеть ей и висеть, выглядело даже стильно. Но требовался настоящий муж. Ему не нужна твоя сноровка – ему хочется, чтобы ты была слабой женщиной, нуждающейся в его заботе, а не пильщиком и не маляром. И чтобы была красивой. Михайлец немного старше, что хорошо – придаёт солидность, кого попало не стала бы приваживать. Есть устойчивая специальность и квартира, разве что фамилия подозрительно молодецкая, но что толку в её звучной фамилии Подгурская, коли она девичья, в двадцать семь-то лет? Пора, пора менять – статус, адрес, фамилию, лишь бы навсегда забыть о Второй Вагонной со скандальной соседкой. Замужем уютней.

Маленькая Ника помнила, как мать с улыбкой повторяла эту фразу – замужем уютней – и новой подруге Лизе, и не очень новой Музе, и любимой, тёте Лене. Лиза и Муза со своими зудящими именами незаметно пропали, зато тётя Лена была всегда.

Как-то раз она принесла первый в Никиной жизни апельсин. Ярко-оранжевая пористая кожура пахла свежим холодом и чем-то до сих пор неведомым. Тётя Лена простым ножиком превратила его не то в кувшинку, не то в раскрытый тюльпан, и девочка, затаив дыхание, ждала, что сейчас оттуда встанет Дюймовочка, но внутри сидел раздетый лохматый шар: апельсин. Его разделили на дольки, и Ника медленно жевала, чтобы хватило на подольше. Мама с тётей Леной не стали пробовать. Аромат апельсина долго жил во рту и почему-то в носу, ладошки пахли апельсином. Когда появилась книжка про Чиполлино, Никины симпатии были прочно отданы цитрусовым. В другой раз у тёти Лены в сумке оказался новый фрукт, расцветкой похожий на жирафа, жёлтый с коричневыми пятнами. Это банан, улыбнулась гостья, дёрнула за жирафовую шкурку и еле успела подхватить вяло свесившуюся сосиску, сладкую, как мёд.

Второй банан она попробовала в роддоме соседка по палате угостила – муж из дальнего плавания привёз. Шкурка была ровного жёлтого цвета, без всяких пятен.

…а в Америке с изумлением узнала, что бананы с пятнами – попросту гнилые, их выбрасывают. Это удивило, но не так как знание, что в пятидесятые годы в Городе попадались экзотические фрукты. То ли хранить не умели, то ли продавать не успевали – не рассылать же в овощные магазины, в самом деле. Бананы портились, и тогда очередную партию распределяли среди избранных или сплавляли по-тихому, чтобы один очутился в сумке парикмахерши на радость маленькой девочке.

Девочка давно выросла, но только полчаса назад услышала живые слова о своём биологическом отце, которого любила не мама. И – что? Когда была подростком, хотела знать о нём как можно больше, разыскать, услышать голос, увидеть. Жадное детское любопытство давно погасло. Вагонное депо, мечта стать милиционером, загадочный город Мелекесс и чужой человек, случайно ставший её отцом.

Любовь отболит, а жизнь останется. Чужие мудрые слова пришлись Нике точно по мерке. Только зачем ей жизнь без любви?