Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

35

Ника открыла глаза – и сразу зажмурилась от слепящей лампы на потолке. «У вас мальчик», – произнёс женский голос. И мальчик рядом, улыбается Мишкиной улыбкой. Роды не помнила, но ничего не болело. Она спрыгнула с высокого стола, взяла мальчика за руку, и они вышли на улицу. Какая у него мудрая улыбка, любовалась она сыном. Ему было не больше шести – круглое лицо и густые русые волосы с криво подстриженной чёлкой. Вот они уже в центре Города; мимо пролетел трамвай – быстро, как электричка, но совсем бесшумно. Надо позвонить Мишке – вдруг он не знает? Но телефонной будки нигде нет. Сынишка потянул её за руку: «Ты говоришь по-испански?» Ника качает головой. Малыш улыбается лукаво, не верит и начинает прыгать на месте, Ника тоже прыгает и снова открывает глаза, щурясь от яркого бьющего в иллюминатор света, всё ещё видя неосуществившегося Мишкиного сына, ладонь хранит прикосновение маленькой руки.

Ника ничего не знала про Мишку – где, с кем, есть ли дети. Привидевшийся ребёнок принадлежал ей одной.

Сосед во сне вздрогнул, но не проснулся. Ровесник Валерки, плюс-минус год. Дети, дети, хотя обоим уже за сорок; и всё равно дети. Сколько бы ни времени ни прошло, помнишь их лежащими в колясках, испуганными первоклашками, раздражёнными подростками. Дети остаются детьми. Муж и свекровь яростно спорили, кто на кого похож. Бессмысленные споры, ведь сходство детей и родителей величина переменная: сегодня «вылитый папа», завтра «копия мамы». До изнеможения катая коляску (свежий воздух усыплял наповал), Ника присаживалась в парке на скамейку, вынимала книгу, но вместо того чтобы читать, подолгу смотрела в лицо спящего малыша. Вдруг однажды показалось, что Валерка похож на Алика – не по набору параметров (ушки, глазки)

а выражением беспомощной доверчивости на лице. Натка с первых дней – сама уверенность, ей всё нипочём, а Валерку, всегда растерянного, только ленивый не задевал: то дёрнут за рукав, то надвинут панамку на глаза… Сходство то появлялось, то пропадало; к тому же лицо взрослого брата куда как отличалось от его перемазанной в чернике детской рожицы.

…Взрослел Алик медленно, но вызывающая хипповая немытость исчезла вместе с длинными волосами и джинсами с раструбами невероятной ширины. Подстриженные волосы, свитер и простые брюки, на плече болтается плоская сумка – помогла работа в газете, хотя в журналисты он не метил. Иногда она встречала его в центре. Как-то позвонил ей вечером (звонил редко) и сразу заговорил о письмах: «Ну, которые дед с войны писал, их ещё мать с Полей наизусть шпарили». Как будто были другие, как будто дед оставил богатое эпистолярное наследие! Брат взволнованно рассказывал о каком-то шахтёре, который берётся издать письма: «Настоящую книжку, понимаешь? У него блат в издательстве. Чёрт, я забыл название, ну это потом, а сейчас ему нужны письма, все, полностью, там даже не будут ошибки исправлять!»

Бред, ноль здравого смысла. Почему шахтёр, с каких пор шахтёры издают книги? Алик приехал через час, и стало понятно: пьян, отсюда вся нелепица. Правда, вином от него не пахло, но глаза блестели, да и говорил он странно, словно давясь словами, повторяя одно и то же по несколько раз. Я говорю – могу наизусть – я же слово в слово – нет, ему не подходит – он звукозаписями не занимается – такой дядька – чтоб ты знала – ну, то есть вообще… мужик уникальный – у него блат есть – где всяческие мемуарандумы… ну, воспоминания, в общем, – а письма нужны, чтобы настоящие – хотя я слово в слово – всловослово помню – даты нет – а что написано помню —

Хотелось его встряхнуть, как она делала с маленьким, чтобы натянуть рейтузы, хотелось губами дотронуться до лба – это был настоящий бред, а пальцы двигались, вязали узелки невидимой нитки. Ника отвела взгляд.

– Алька, что с тобой?

– А что?

И сам ответил:

– Ни-че-го.

– Позвони завтра, поговорим.

Он не позвонил – и не виделись несколько лет до нечаянной встречи в очереди за мороженым. Она как сейчас видела маленькую Наташку на скамейке рядом с Аликом – улыбающимся, совсем взрослым.

Он обрадуется письмам. О мифическом шахтёре вспоминать не надо, конечно.

До Хельсинки два с половиной часа.

После короткой разминки в проходе усталость отступала, но скоро снова захлёстывала свинцовой тяжестью. Веки смыкались сами собой, глаза требовали отдыха. О том чтобы ехать прямо к брату, не было речи. Схватить такси, высадиться на снятой квартире и рухнуть, отоспать эти бездарные двое суток – или трое? – нескончаемой дороги. Двадцать первый век, боинг, но путешествие тянется, как некогда то, давнее, в Одессу с матерью; не полёт, а потяг – неспешный, замедленный.

Так сколько времени прошло? Вылетела вечером девятнадцатого, ночь в самолёте; Франкфурт… Складываются, словно в калейдоскопе, картинки: спящие мусульманки в чёрном, инвалид в кресле, которого провёз мимо человек в форме, а сидевший смотрел надменным взглядом ни на кого, поверх голов, и встречные отводили глаза. Потерянный и обретённый телефон, сверкающая голова бармена, молодая женщина с ребёнком: он изгибался, свешиваясь из её рук и хныча, хныканье переходило в рёв, и мать совала ему в рот пустышку. Муравьиная суета у табло, рейс, отложенный по причине тумана – или по туманным причинам; опять очередь, а потом желанное, хоть и вынужденное, одиночество гостиницы. Вторая ночь в искусственном мире, отсечённом от привычного. Наутро снова security – кроссовки долой, поза Леонардо да Винчи, нагим пришёл я – безгрешные проходят, облегчённо вздохнув, и парень прыгает на одной ноге, пытаясь второй дотянуться до перевёрнутого башмака. Рейс на Хельсинки: сканирование билета, паспорта – и пожалуйте в небеса сквозь освещённую кишку туннеля, словно весь метаболизм повернули задом наперёд. Стюардессы приветливо улыбаются: Welcome! Каждому та же доза приветливости, такая же улыбка, как часть форменного костюма. Блондинка напомнила Лору: губы бутоном и высокие полукружья бровей.

…Тот год с самого января пошёл криво. Перелом руки у свекрови, тяжёлый грипп у неё, затем у Ильи Борисовича (для простоты между собой их называли родителями). Беготни хватало, работы тоже. Дети жили свои отдельные жизни, приезжали на каникулы; дома стало тихо. Самые близкие друзья перебрались во Флориду, другие, поглощённые своими делами, звонили редко; дружбы с американцами были милым времяпрепровождением, на которое не было сил. «Одни проблемы, скорее бы лето. Поедем на океан», – мечтал Роман.

До лета было далеко, дальше чем до океана.

В один из весенних дней муж позвонил с работы: «Встретил в метро свою одноклассницу, Лору – я говорил, помнишь? Она в Москву замуж вышла. Я пригласил её вечером. Ты не против?».

Ника не помнила, но обрадовалась: свой человек для Романа, тем более из детства. Новая ниточка, общение; одной проблемой меньше.

Получилось иначе.

…Она допила воду и сидела, бездумно вертя в пальцах пластиковый стаканчик. Удивительно, что перед глазами замелькали только фрагменты – чёткие картинки, как слайды в диаскопе. Соединишь – и получится что-то вроде диафильма. Фигура на пороге. Тонкие, ровно выщипанные брови, серые глаза, уверенный взгляд в упор; сочный бутон рта, чуть подкрашенный; светлые прямые волосы, льнущие к щеке.

– Знакомься, это Лора. Моя одноклассница.

– Очень приятно; Вероника.

– Мы будем дружить, – заявила женщина безапелляционно.

При каждой встрече Лора всегда обнимала её – видимо, это входило в пакет «мы-будем-дружить».

Невысокая женщина с огромной грудью проходит к дивану, садится, красиво поставив безукоризненные ноги. Сеточка чёрных колготок.

Наверняка мужики непрерывно пялятся, притомившись от упакованных в джинсы женщин.

Роман – оживлённый, радостный, бокалы звенят в руках: «Лора, тебе красное или белое? Ты любила красное». Роман, мечущийся в поисках пепельницы.

Поиски, Ника знает, безрезультатны – сам и выкинул, бросив курить.

Роман несёт блюдечко с виноватым видом.

Или почудилось, и вид был вовсе не виноватый, а просто новый человек в гостях, вот и суета.

Красивые Лорины ноги в клеточку аккуратно вытянуты вдоль журнального столика. Она ставит бокал и рассказывает, отводя волосы со щеки.

Лора занималась куплей и продажей жилья, о чём и рассказывала. В разговоре часто мелькало слово «муж» и странное выражение «по жизни». Прощались поздно, Лора пообещала звонить и приходить. Картинка с озабоченным Романом: они разводятся, Лоре необходима дружеская поддержка, пойми.

Невозможно было не посочувствовать. Остаться в одиночестве в таком возрасте, даже при Лориных статях, неуютно. Холодно. Страшно. Но что значит «по жизни»? По поверхности, не внутри жизни? Или «пожизненно»?

Потом она летала в Норвегию на конференцию. Роман встретил, как обычно, расспросил об Осло. Как наши, спросила Ника. Паршиво, нахмурился муж, и на тревожное «что?!» покачал головой: Лора меняет адвоката.

Слово «наши» включало детей и родителей. Пока Вероника делала доклад и слушала выступающих, Одноклассница стала «нашей».

Она выполнила своё обещание – приходила часто с неизменным: «Я соскучилась ужасно!» и столь же неизменным объятием, словно расстались год назад. Увернуться, не обидев человека, у Ники не выходило. Как-то решилась: извини, руки мокрые. Себя не видишь однако картинка с Лорой, застывшей с раскинутыми руками, стоит перед глазами. В доме появилась разлапистая бронзовая пепельница. Наверное, так выглядит перевёрнутый панцирь черепахи, подумала

Вероника, рассматривая уродину. «Стильная», – одобрила Лора.

Время летело, близился конец семестра, работы было с перехлёстом, и сосредоточиться на Лориной болтовне не получалось. Мы будем дружить. Однобокая выходила дружба, без участия Ники, и она чувствовала себя виноватой.

Под аплодисменты и жестяной смех из телевизора Роман подливал вино и слушал Одноклассницу. Лора делилась случаями из практики. Рассказывая, она взмахивает рукой, во второй держит бокал, и под майкой колышется мощная грудь.

Извинившись, Ника возвращалась к студенческим работам. Напряжённый график ли тому виной или приелись легенды о недвижимости, но табачный дым и частые посиделки стали утомлять.

Слайды меняются. На каникулах Наташка увидела Лору: «Мам, она cool, really! Крутая тётка. Где ты её взяла?» – «Папина одноклассница».

Лора плачет и хватает салфетки из коробочки. Сейчас Натка не сказала бы, что она cool.

Одноклассница щедро делилась неприятностями, которые выпали ей «по жизни». Развод затянулся. Адвокат стоил огромных денег. Лора не могла жить под одной крышей «с этим подонком» и некоторое время мыкалась у друзей, пока не сняла «зверски дорогую» квартиру (видимо, опыт с недвижимостью не помог).

Значит, есть близкие друзья, с облегчением подумала Ника, раз она смогла перекантоваться.

Лора под постоянным стрессом, она вся в долгах. Лора продаёт «люксовую квартиру» на Манхеттене, почти продала «люксовую квартиру» аж на Манхеттене, но банк… но клиенты… в общем, сделка сорвалась. У Лоры «по жизни» всегда так: облом. Адвокат прислал письмо – требует очередной взнос. А денег нет. И на психотерапевта тоже нет, зато есть бессонница, и без психотерапевта хоть с Бруклинского моста кидайся.

Лора прочно заняла место в углу дивана и в центре их жизни. Лорины проблемы множились, и Веронику с Романом втягивало в эту воронку. Нужно было переживать и чувствовать, ненавидеть и негодовать вместе с Лорой. Нужно было брать её с собой в гости («познакомьтесь, это моя одноклассница, мы встретились в метро…»). Нужно было жить её интересами. На свои не хватало ни времени, ни ресурсов. Лето шло к концу, ни на какой океан они не поехали. Лора обещала отдать деньги после развода.

Мелькают слайды. Одни проскальзывают и быстро исчезают, другие висят перед глазами словно проектор испортился. Лора с сигаретой что-то кричит в телефон. Она же в дверном проёме, на ней короткое платье-майка в полоску, голые загорелые плечи, голые восхитительные ноги. Следующая картинка: Лора в углу дивана, Роман в кресле напротив. В комнате висит молчание – плотное, насыщенное. Никто не заметил, как она вошла и тихо, словно это было важно, вышла. Никто из двоих её не видел, хотя они не смотрели друг на друга и молчали. Молчание хотелось раздвинуть руками, таким оно было плотным.

…Она бродила по музею Метрополитен и долго рассматривала портрет Филиппа IV, рыжего верзилы с пухлыми губами и длинным обиженным лицом. Принято восхищаться – не королём, а Веласкесом.

И что делать теперь, если ты дура набитая разводиться? Пойти по следам Одноклассницы? Хотя, может, ничего в комнате особенного не было, просто Лора рассказывала Роману что-то такое, что не смогла сказать в её присутствии. Но Лора молчала, как и Роман. А зимой, когда она без слов выставила ногу в расстёгнутом сапоге? Роман стоял на коленях, затягивая визжащую молнию, то и дело поднимая глаза, а Лора глядела сверху вниз и смеялась, и смотреть на это было почему-то неловко.

Вероника застёгивала сапоги сама. После этой молнии комната, наполненная напряжённым предгрозовым молчанием и чем-то ещё, чему не могла подобрать название, уже не казалась странной.

Она решила спросить открытым текстом. И – не сумела, но муж угадал невысказанный вопрос.

– Что ты себе напридумывала? Ничего не было, мы разговаривали! – кричал Роман. – Что тебя подкинуло? Мы с ног сбились: была – и пропала.

«Мы», «мы». Горящая на воре шапка, отчётливый запах палёного. Мы.

– Ну в самом деле. Нельзя же так. Я не знал, где тебя искать.

– Ничего особенного. Решила сходить в музей.

Голос не сел и не дрожал.

День кончился. Или кончилась жизнь?

Оставим Бруклинский мост и психотерапию Лоре. Жизнь продолжалась, только иначе, когда произносишь не те слова, смотришь не в глаза, а на собственные руки, на мебель, и делаешь то что всегда, но не то что нужно. Не фальшивишь, а играешь по другим нотам и другую пьесу. Жизнь, но другая. «Надо уметь прощать», – укоризненно покачала головой Алиса Марковна.

Значит, есть что прощать, и свекровь отлично знала.

Они разошлись без развода. На казённом языке процесс называется separation – сепарация. Как сливки от молока, как творог от сыворотки. И как невозможно полностью удалить сливки (какая-то часть их останется в молоке), так и им не удалось стареть по отдельности; оно и к лучшему. Невозможно развестись полностью, слишком близки они стали за общую жизнь: с общими привычками, словами, чувствами, как бы странно это ни казалось. Если зрела ссора, спасало молчание; подступающую ссору можно замолчать, затоптать, как разгорающийся огонь. И помогало чувство юмора.

Вот одноклассницу «замолчать» не получилось.

Оставшись одна, Вероника думала, как сложилась бы жизнь, если бы в тот день ушла не она, а Лора, но перед глазами вставала музейная галерея, капризное лицо Филиппа с его лепестковыми губами. Что случилось «по жизни» с Лорой, она не интересовалась. А стюардесса… случайное сходство. Бывает.

…итак, это третьи сутки пути. На часах одиннадцать, утро не кончается. Сама виновата: во Франкфурте перевела часы на европейское время, теперь полная чехарда. Хорошо, что взяла английский детектив – настоящий, докомпьютерной эры; лучше любого транквилизатора. Закладка на пятьдесят шестой странице, начало главы: “A new grave appeared, next to…”

Лучше бы не открывала. Забыть его в самолёте, затолкать поглубже в карман, под заученный припев стюардессы pleaseplease-don’t-leave-your-personal-belongings,, пусть кто-то другой обнаружит новую могилу на пятьдесят шестой странице. Потому что так именно случилось в прошлый приезд: от автобуса до кладбища, сквозь ворота, знакомые с детства, направо центральная аллея, незаметно сужающаяся в тропу. Вот и скамейка: пришла. Старый клён ещё зеленел, охраняя вечный покой, а в обе стороны протянулись густые кусты ограды. Скамейка – благо, чтобы не переминаться с ноги на ногу, как на нью-йоркском кладбище, где нет ни места ни времени для грусти или молчаливой неспешной молитвы; какая скорбь, если негде дать отдых усталым ногам.

“A new grave appeared”, именно так и было. Вернее, ко времени прихода Ники могиле исполнилось уже два года. Некая Волгина явно не позаботилась о последней недвижимости заранее, поэтому наследники сэкономили: имя и даты были выбиты мелким шрифтом, и только надев очки, Вероника прочитала надпись.

Волгина Лидия Донатовна.

36

Алику раскрылся смысл загадочного до сих пор афоризма «спасение в работе». Может, автор, как он сам, таскал тяжёлые корявые ящики? Немилосердно ныла спина, мозоли на руках загрубели. Каждая щепка норовила воткнуться в ладонь. Марина заставляла его погружать руки в тёплую воду, вытирала его распаренные клешни и тонкой иголкой вытаскивала занозы, потом смазывала руки кремом. Он моментально впитывался. Как в промокашку, улыбалась жена.

– Смешное слово! Что такое промокашка? – спросила Лера.

Верно: в школе давно писали шариковыми ручками, дочка не могла помнить шершавые розоватые листки, вложенные в тетрадку. Промокашки исчезли за ненадобностью. Бывало, мать покупала то пластиковый чехольчик с тоненькими фломастерами, то тетрадь непривычного большого формата с яркой скользкой обложкой; открывала первую страницу, что-то начинала писать… Её пристрастие Алик понимал, но никогда не видел написанного матерью, тетрадка пропадала.

Влад не показывался, но напряжение не отпускало. Холодная тяжесть, осевшая в животе, поселилась там прочно. Шок от его прихода высветил внезапную догадку: Влад нагрянул не случайно – выследил, ведь Алик несколько дней подряд ездил к матери. Адрес в договоре тоже был указан тот, её, не хотелось тёщину квартиру засвечивать; спасибо, что туда не нагрянул.

Он протянул руку за бутылкой – лёгкая, почти пустая; взболтал: на глоток хватит. А, теперь уже всё равно – Лера купит в честь американской тётушки. Про заначку за Грибоедовым она не знает. И не надо.

Хватило на два полноценных глотка.

Сколько времени прошло, пора бы появиться дорогой гостье? Сколько вообще времени? Наверху тихо – соседи на работе. Вчерашнего шума хватило надолго: что-то двигали, роняли, возмущённо и жалобно взвизгивала дрель.

Она войдёт и ужаснётся, как он ужаснулся в первый раз увидев эту квартиру. Пусть ужасается – ему видно не будет. Она там, в своей Америке, небось в особняке живёт из восемнадцати комнат, или сколько их там. Изумрудный газон, рыжая собака с волнистой шерстью, в бассейне лазурная вода… Хороший контраст с этой ободранной тесной квартирёнкой, которую никакой евроремонт не спасёт. Как об этом рассказать?

А рассказать надо. Чтобы вернувшись вспоминала, когда будет плескаться в своём голубом бассейне. Да, сестрёнка, я живу не в Америке, но стыдиться мне нечего: своим горбом кусок хлеба зарабатывал, посмотрела бы ты на мои руки – не сейчас, а тогда. Ты слиняла, когда тут ещё советская власть стояла, когда в магазинах были одинаковые цены: литр молока сорок шесть копеек, буханка чёрного – четырнадцать копеек, белый батон – двадцать две, хала по сорок копеек… И никому не мешал удушливый запах честного хозяйственного мыла. Зефир в шоколаде – рубль девяносто коробка! Клюква: коробку откроешь, а там белые шарики лежат, клюква в сахарной пудре. Ты разрешала мне слизывать слой пудры, она была похожа на тонкий снежный наст, а сама ела клюкву… Ты сейчас тоже не любишь сладкое? Пачка самых дорогих советских сигарет – шестьдесят копеек, синяя такая пачка «Космос». И за квартиру – не за эту нору, а за прежнюю, где мы с матерью жили, – смешные деньги платили: две комнаты, лоджия, все дела – двадцать восемь, что ли, рублей. Зряплаты, конечно, пустяковые были, но мать могла шикануть – не «Космос» курила, а «Кент» или «Мальборо», добывала где-то. Когда капитализм объявили, никто всерьёз не принял, это потом, когда началась чехарда с бабками – то республиканские рубли, то ещё хрень какая-то, пока не наступила твёрдая валюта, так и разъяснили. Валюта твёрдая, жёсткая, а цены гибкие: взлетели выше крыши. Марина бегала в поисках той самой буханки чёрного, чтобы сэкономить два-три цента – бегала пешком, транспорт подорожал. А Лерка порвала колготки, на новые денег нет, ревела белугой: «Я не пойду в школу» …Не колготки, так что-то ещё. Отменили школьную форму – и стало понятно, чьи родители бабки делают, а чьи нищеброды. Утром идти в школу – как на бал к английской королеве, чтобы видели, чей папаша сколько стоит; никому пощады не было, сестрёнка, хоть и дети.

Ты приехала из социализма прямо в империализм, а мы тут кувыркались, куда нас из «совка» совком вышвырнули, как песок из ведёрка в песочнице. Новые деньги, новые цены, новые законы. Приватизация; мать сразу приватизировала квартиру – ту, прежнюю, – причём вышло даже не сильно дорого. Потом уже накрутили цены на газ и воду, так что платить пришлось не двадцать восемь и не рублей, а – «твёрдой валютой». Тёща встрепенулась и тоже приватизировала, приговаривала: «какое-никакое, а своё жильё».

Алик стряхнул пепел и затянулся снова. Надо про бизнес – аккуратно… Голова немного кружилась. Он поправил табуретку и сел устойчивей.

Я после газеты, сестрёнка, в книжном магазине работал. А когда капитализм объявили, магазин закрылся: людям стало не до книжек. Я организовал бизнес (о Владе не надо). Бизнес привычный – книжный, типа кооператива; арендовал типографию, ну и понеслась. Жена уже копейки не считала, мы собирались квартиру покупать. И купили бы, но тут рэкетиры наехали. Круто наехали; никаких бабок не хватало. Мать долбила: надо платить они не отстанут; а чем платить?..

Обжёг пальцы. В пачке нащупал четыре сигареты. Лера привезёт. Он закурил новую. Лёгкая пластиковая зажигалка, юркая и невесомая, чуть не выскользнула в раковину. Сволочь Зеп. Другая есть? Надо проверить кухонный ящик.

…Я шёл на поклон к тебе, сестра, деньги нужны были во как! И что? – Поцеловал замок. Чужая псина меня облаяла, чужая баба доложила, что ты в Израиль умотала. Или в Америку. Сбежала. Боялась, что денег попрошу? Заграница – это надёжно, туда не дотянуться. Или боялась, что не отдам? И правильно: нечем мне было бы отдавать, а занять не у кого. Был бы Жорка – дал бы без вопросов. А знаешь, кто помог?..

Это был самый обыкновенный вечер, и начался он обыкновенно: Алик скинул тряпьё, которое носил на работу, сунул руки в тёплую воду; Марина приготовила иголочку – заноза впилась в основание большого пальца.

– Знаешь что? – голос у неё был загадочный.

– Откуда? – подыграл Алик. Она любила напускать на себя таинственность.

– Сказать?

Он знал: расскажет. Небось купила дочке что-то на распродаже.

– Тебе, что ли, не интересно?

– Ещё как интересно.

Он старался не дышать в её сторону.

– Больно!

– А перчатки?

Признаться, что перчатки давно спионерили, не хотел.

– Больно же!..

– Не дёргай руку, я тихонько. Всё; вот она, смотри.

Убрала иголку, вернулась.

– Алик, у нас будет мальчик. Вот увидишь мальчик, я чувствую.

– Ты не рад?..

Её глаза делаются большими от слёз.

– Ты рад? Скажи, рад?..

Он обнял её, прижался губами к волосам, чтоб она не видела его растерянности. Какое там «рад». Он был пристукнут, ошеломлён, и как объяснить смятение, видя у твоего плеча счастливое лицо, подрагивающие губы – не от слёз уже, а от улыбки.

Со стороны посмотреть – мексиканский сериал, тёщин идол; да ведь он не со стороны смотрел. Решили пока не говорить Лере; пусть обрадуется потом.

На улице громко, жалобно и настырно заныла сирена чьей-то машины. Где-то мечется хозяин в поисках ключа или бежит к своей тачке: вдруг угон? У меня самая крутая сигнализация, хвастался Влад. Алик понимающе кивнул (это ожидалось), а про себя хмыкнул: размечтался – на каждую гайку свой болт найдётся, на твоего «мерина» тоже.

Сирена смолкла, точно младенец, получивший материнскую грудь.

Работу Марина не бросила: целый год после родов оплачивают. Дочка приняла новость очень трезво: «Поздравляю, но на меня не рассчитывайте – поступаю в техникум». Она выбрала текстильный – конкурса почти нет, от дома два часа на поезде, дают общежитие. Лера рвалась на свободу, в самостоятельную жизнь, и плевать ей было на всё остальное. Кончался май, распускались ирисы; мысли о Владе посещали реже, холод в животе растаял, и казалось, что замухрышка в кожаной кепке навсегда пропал из его жизни. Дочка выросла. Появится малыш и тоже вырастет. Будущий ребёнок для Алика не был ни мальчиком, ни девочкой – абстракцией, мутным фантомом во влажном тепле родного тела.

В магазине отремонтировали подвал. У Валюхи появились новые поставщики. Пропал загадочный человечек без подбородка, всю документацию вела она сама. Сыновья много времени проводили в подвале. Теперь они не просили деньги у матери, а числились экспедиторами и расписывались в ведомости. Новые экспедиторы пришлёпывали яркие наклейки на прибывавшие бутылки. Ассортимент расширился: появился полузабытый коньяк «Белый аист», армянский «Арарат» (Алик помнил его по запасам Эндрю), какие-то экзотические «бренди». Грузчики попробовали: забористый, собака. Распили бутылку, пока Валя говорила по телефону. Шибает, оценил Алик.

Вечером он застал дома мать, весело болтавшую с Лерой.

– Что-то случилось? – Алик насторожился.

– Пока нет, но случится.

Лера пошла с телефоном в ванную, кудрявый шнур тянулся сзади, как поводок.

Мать протянула сложенный листок.

– Из почтового ящика достала.

Алик пробежал глазами: «Судебная повестка… в качестве лица, привлекаемого к административной ответственности…». Взгляд фокусировался с трудом.

– И что теперь?

– Пока ничего. – Лидия закурила. – Повестка на мой адрес. Учти: он не отцепится.

– Меня посадят?..

– Если не заплатить, обязательно посадят. Эта цидулька – сигнал, он сам и принёс.

На безмолвный вопрос Алика терпеливо пояснила:

– Раздобыл бланк, вписал тебя ответчиком и бросил в ящик – мол, разберёшься. Номера нет, печати тоже. Повестку вручают лично, под расписку; запомни на будущее.

Мать встала: много дел, спешу.

Почему ты молчал, почему ты молчал, в отчаянье повторяла Марина. На тебя повесят растрату, долги, банкротство… Там было про банкротство? Твоя мама права: заплатить дешевле, но…

Ты знаешь, как это бывает, сестра, когда всё разбивается вдребезги? Мать нудила каждый день: особенно теперь, особенно теперь. Из-за ребёнка.

Больше деньги не обсуждали: толку-то. В глубине трепыхалась вялая надежда на то, чего не бывает – на чудо: ну пожалуйста, только в этот раз, я же никогда ни о чём не просил, а?.. Хотя просил, и не раз, но это не считается; теперь иначе, теперь Марина, взгляд её, от которого некуда сбежать. Она вязала что-то крохотное, кукольное; в тёщином шкафу нашла старые дочкины распашонки. Марина ждала мальчика. Алик – тюрьмы; ребёнку – мальчику ли, девочке – в его мыслях не было места, всё вытеснила бумага со страшными словами про суд, и временами почти хотелось, чтоб он начался – и кончился поскорее, с любым итогом, лишь бы не думать о нём больше.

…давно наловчился открывать новую пачку сигарет, а вначале подолгу мучился, нащупывая и ловя тоненький лукавый слюдяной хвостик: дёрни за верёвочку, дверь и откроется. Закурил и выдохнул дым в чёрную пустоту, где сам он и хозяин: вернулся с работы, в голове приятный хмельной туман, под руками прохладная клеёнка стола, дым уходит в тесное кухонное окно старой тёщиной квартиры. Сейчас за стенкой стукнет дверца тумбочки и выйдет Марина: опять накурил?.. И протянет очередную тряпочку: помнишь, это твоя мама подарила?

Ничего не помнил. Пробегал мимо почтового ящика, не поворачивая головы: вдруг там повестка? Мать говорила, должны из рук в руки – нужна подпись. Увидев почтальона, перебегал на другую сторону, кляня себя за трусость. Надвигал на лоб козырёк выгоревшей джинсовой кепки, постоянно носил солнечные очки.

– Ох, и дурак я был! – объявил громко, подняв голову к потолку. – Редкий болван: солнца боялся; а сколько того солнца видеть оставалось?!

Дурак: боялся Влада, повестки, суда. Другого надо было бояться, да кто знал. Ещё дымилась та сигарета, когда зазвонил телефон, и Марина протянула трубку: твоя мама.

– Грузчиков обеспечишь? Я переезжаю в четверг. Всё, жду!

Ты не поняла, сестра, кто помог? Я тоже сначала не понял. А просто мать продала квартиру. Ту, приватизированную, где мы с ней жили (и куда ты ни разу не пришла), классная была хата: три комнаты с балконом, удобная кухня, мусоропровод. Продала – за доллары ваши зелёные! – чтобы деньги Владу отдать. Она сама нашла агента, тот привёл покупателя… Бо́льшую часть мебели продала и переехала в эту дыру, можешь убедиться. Считается – однокомнатная квартира, у вас в Америке небось такую нору днём с огнём не сыщешь. А вон там закуток вроде аппендикса, видишь? Мать втиснула туда диван и назвала его «прокрустово ложе». Мало ли, говорила, вдруг кто-то приедет – заночует.

А кого она ждала, не тебя ли?..

Никогда такая мысль не приходила в голову, а сейчас, репетируя разговор, подумал: вдруг она и впрямь её ждала?

На том диване мать и умерла; но в солнечный день переезда до этого было далеко. «Хозяйка, куда книжки ло́жить?» – орали грузчики (спасибо, Валя отпустила на полдня). В этом закутке и складывали расползавшиеся стопки – расстаться с книгами мать не могла. Потом читала другие, в скользких переплётах, с пышноюбочными блондинками и широкоплечими соблазнителями на обложках. Что она в них находила?

Сумму не назвала. Про доллары сказала: скучные деньги – все зелёные, как трёшки… помнишь? Ещё бы не помнил, но здесь бабло серьёзное, не трёшки. Сколько бы квартира ни стоила, во все времена действует железный закон: недвижимость всегда дорожает. Она уверяла, что сделает из этой «квартирки» конфетку, здесь будет уютно, вот увидишь;

главное, что светло, правда? Действительно, свет скрашивал убогость, и Лидия принялась наводить уют. Он красил подоконники, мать строчила занавески. Марину, с выпирающим животом и отёкшими ногами, мать отправила домой.

Закрыть глаза – открыть; эффект одинаковый, помнишь не глазами. С лестничной площадки дверь открывается внутрь и крадёт место у прихожей, и без того тесной. На стене ввинчены крючки для пальто, а дверь в комнату, по злой иронии, тянуть надо на себя, так что прихожая превращена в мышеловку с двумя входами. Войдя, спотыкаешься о туфли, в это время на голову падает одёжная щётка.

«Сколько мне места надо, – повторяла Лидия, – к чему те хоромы?». Голос весёлый, а в глазах тоска. Зато как она радовалась: никакой суд тебе не грозит! И комната просторная, света много.

Светлая комната примиряла с прихожей. На кухне (гибрид тамбура и курятника) с трудом уместился буфет и крохотный стол, от стульев пришлось отказаться – мать заменила их ненавистными табуретками, на одной из которых Алик сейчас и сидел. «Чудесная квартирка, – чирикала по телефону мать, приглашая подруг, – идеальная келья для холостяцкой жизни. Ничего лишнего! Новоселья не устраиваю, просто попьём чаю».