Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

3

Ни в тот день, ни позже Ника не рассказывала брату о реанимации Зайца. Пока нетерпеливо топталась на перекрёстке, глядя на красный зрачок светофора, злилась: ох, какой он балда, неужели я в пять лет тоже была такая? Выживет твой драгоценный Заяц; и рванула через дорогу прямо к парикмахерской. Тётя Лена заулыбалась, не переставая разговаривать с тёткой в кресле.

Тётка сидела страшная: туго накрученные бигуди, запрокинутое лицо, а на месте глаз и бровей толстые куски ваты с чем-то чёрным.

– Теперь посушимся, – тётя Лена пересадила безглазую под колпак и пошла в конец помещения, за занавеску, кивнув Нике. Бухнулась на стул и закурила, но время от времени раздвигала занавеску, поглядывая в зал.

– Что на душе, кисонька? – спросила, как обычно. Ника молча протянула серый комок.

– В луже нашла?

– Нет, Алькин.

Парикмахерша погасила сигарету, завернула несчастного Зайца в чистое вафельное полотенце, выкрутила над раковиной и понюхала.

– Хвойное мыло… Порошка нету, что ли?

Тётя Лена метнулась к занавеске, выглянула, потом встряхнула Зайца.

– Мало того что мамка парня балует, так и ты туда же? Скоро своих уже нянчить будешь. Тебе сколько, четырнадцать?

Ага, балует, как же. Вчера снова пообещала выкинуть Зайца. Тёте Лене про такое не скажешь – они подруги «со школьной скамьи», как хвастается мать; оказывается, в их школе были какие-то скамьи, а в Никиной обыкновенные парты.

– Встанешь под крайний фен. И суши равномерно, иначе загниёт внутри. Пошли.

Тётя Лена не выдаст – она никогда не выдаёт; а что называет её кисонькой, пускай – только бы Зайца спасти… Руки под феном горели, Ника попеременно совала в карман то правую, то левую. Заяц становился легче, светлел и распухал, уши болтались веселей. За спиной в зеркале тётя Лена сняла с лица клиентки ватные нашлёпки, та моргала широко раскрытыми глазами.

– Передержали, – нахмурилась тётка.

– Да вы двадцать лет сбросили! – весело упрекнула тётя Лена. – Скажи, киска?

Ника неуверенно кивнула. По такой арифметике тётке сейчас лет пятьдесят. Ужас.

– Моя крестница, – доверительно пояснила тётя Лена. – Круглая отличница.

Как она спокойно врёт. Не была Ника ни крестницей, ни отличницей, но тёте Лене враньё прощала. Не за «крестницу» и не за «отличницу» – было за что. Тётя Лена самый надёжный человек на свете.

Пальцы покраснели, как ошпаренные, зато Заяц хорошел и молодел на глазах.

– Ещё минут десять – и хватит, – бросила парикмахерша проходя. – У меня тут дурдом. Одна, целый день на ногах, и маникюрша в декрете.

Две женщины сидели под фенами, на стульях у двери собралась очередь.

– Я одна работаю, девочки, наберитесь терпения, – кричала тётя Лена, сердито тряся бутылочку с лаком, – а за это я вас всех такими лялечками сделаю – все мужики на улице оборачиваться будут!

Ника пошла к двери с Зайцем под мышкой.

– Спасибо, тёть Лен.

– На здоровье! Скажи мамке, чтобы заходила. Дай бусю, крестница, – и подставила щёку.

Каждый приход и прощание тёти Лены сопровождались этим идиотским «дай бусю», приходилось хочешь не хочешь целоваться.

«Дай тёте Лене бусю, губошлёп», – и сажала на колени упиравшегося брата, чтобы влепить ему «бусю». Приходила тётя Лена часто: то приносила матери новый лак («у моряка купила, заграничный. Какие деньги, Лидуся, даже не думай»), то пилку для ногтей с перламутровой ручкой, а то забегала на минутку покурить и посплетничать, и Ника радовалась бесконечно долгой «минутке». Если матери не было дома, тётя Лена сразу садилась на диван: «Я целый день на ногах» и разговаривала с ней, как со взрослой, запоздало проглатывая слова, которые только дурак не знал. Она говорила, что платят с гулькин х<..>, и если бы не чаевые, то ноги б её в этой ср<….> парикмахерской не было, к тому же попадаются такие с<…>, что за рубль удавятся, нет чтобы мастера поблагодарить. «И целый день на ногах», – это был постоянный припев. Как-то раз Алик её сочувственно спросил: «Целый день на ногах, тётя Лена?» Давно не доставалось ему столько «бусь», как в тот раз. «Ох, и будут же тебя девки любить, губошлёп!»

Она могла появиться с ярко-рыжими, как морковка, кудрями: «Дусенька, я тебя в момент покрашу, спасибо скажешь!» Или входила чужая женщина с прямыми чёрными волосами до плеч и говорила знакомым хрипловатым голосом: «Я целый день на ногах», и Нику бросало в оторопь от неожиданности. Тётя Лена была самой красивой (после мамы, конечно) из всех подруг: округлое нежное лицо, глаза голубые, как у Ихтиандра в фильме «Человек-амфибия», а брови чёрные.

Три года назад тётя Лена зашла днём: «Есть кто дома?» Дверь была не заперта, Ника лежала на кушетке, подтянув ноги к подбородку – так болело меньше.

– Что с тобой, Кисонька?

На вязаной шапочке и на ресницах тёти Лены таял снег.

– Живот…

…Живот болел с утра, но мама нахмурилась: «Знаю я твой живот, лишь бы в школу не идти. Собери волю в кулак и вставай. Будешь уходить, запри дверь».

Собранной в кулак воли хватило, чтобы дотащиться до уборной, где Нику долго мучительно рвало, но боль оставалась. Тёмное окно прочерчивал летящий снег. В школе выдают табеля, Инка принесёт. А послезавтра Новый год.

От прикосновения холодных губ тёти Лены ко лбу по спине пошёл озноб. Та, поминутно оглядываясь, крутила телефонный диск, ещё раз – и бросила трубку: «”Скорая” называется. Убить мало сволочей. Сейчас, киска». Завернула её, одиннадцатилетнюю дылду, в плед и на руках, как младенца, понесла к двери. «Ты кричи, кисонька, ничего. Х<…> им дозвонишься, больница ближе».

Если мать узнает, что она в больнице, то ругать не будет. От едкого медицинского запаха её снова вырвало. Бумажные души, кричала на кого-то тётя Лена, врач трогал Нике живот, и никакой силы воли не хватало, чтобы не кричать. «Да поймите же, мамаша, нет у нас детского отделения, сейчас транспорт вызовем», и Нике стало смешно, хотя боль не давала смеяться. В больнице перепутали: ведь это тётя Лена притащила её сюда, гладила по руке; тётя Лена, а не мама. Темнотой начался день – и темнотой кончился, хотя вечер ещё не наступил. Почему вы плачете, спросила она тётю Лену, но та не слышала – или Ника только хотела спросить, но вместо этого закричала, когда носилки ставили в машину. Над нею качалось лицо тёти Лены, вокруг ярко-голубых глаз размазалась тушь. Везли долго, Ника дрожала, потом над головой загорелась яркая лампа, чей-то голос приказал: «Считай! Считай, ну: один, два, три…» Что я им, маленькая? – удивилась она. «Громче!» Чем дольше Ника считала, тем трудней выговаривались цифры, потом они все перепутались и криво посыпались куда-то вниз, унося боль.

Три года назад… Всё, больше такое не случится, потому что двух аппендиксов у человека не бывает, и не надо возвращаться в эту больницу всякий раз, когда встречаешься с тётей Леной, собери волю в кулак и захлопни дверь длинного сводчатого коридора, забудь, как ждала, что вот-вот появится мама, принесёт куриный бульон. Откуда взялся куриный бульон, его варила только бабушка, но привиделся и стойко переходил-перетекал из одного больничного сна в другой; остывший куриный бульон в банке, с ряской зеленоватого жира и утопшими на дне крылышками; разогреть – и хлебать, обжигаясь, как та девчонка на соседней кровати. Завтра мама принесёт его и сядет рядом в наброшенном белом халате. Так все мамы делают.

…Уйди наконец из той больницы, забудь про страшные сиреневые трубки, похожие на дождевых червяков – они торчали, словно живот дал резиновые побеги, забудь слова «обширный перитонит», это к нему тянулись трубки. Забудь своё ожидание, что вот-вот откроется дверь и мама появится; забудь свою обиду, собери волю в кулак. Она не приходила, хотя дверь открывалась часто. Забудь обиду, как моментально забыла в тот вечер, когда мама всё же пришла – февраль кончался, – и Ника заплакала от счастья, когда за тёмным – опять тёмным! – окном возникло мамино лицо. Двери не было: теперь она лежала не в палате, а в каком-то тупичке, отходящем от коридора, как аппендикс, который больше не воспалится, пускай валяется где-то в операционной. А мама не могла войти – никого не пускали, потому что в больнице был карантин, карантин-скарлатин, и мама стояла за окном, снежинки косо летели ей на берет и на воротник. Она улыбалась из-за стекла, красивая, как Снежная Королева. Форточка была чуть приоткрыта, ветер удачно дунул, и щель стала шире. Внутри стало горячо от затопившей любви к маме. «Мне снилось, что ты приносила мне куриный бульон», – она поминутно оглядывалась, чтобы медсестра не застукала её у открытой форточки. «Приносила; вкусный?» – и мама рассказала, как ехала на двух трамваях, «он очень полезный… Тебе не передали?.. – И спокойно добавила: – Значит, украли. Какие сволочи». Из форточки несло пронизывающей стужей, и где-то остывал вожделенный бульон. Эти банки множились, и ни одна не досталась Нике, хотя мама варила для неё, своей дочки, но кто-то другой, дуя на ложку, съел его. Мама переминалась с ноги на ногу – мёрзла, и Ника чувствовала, словно это она сама стоит на холоде, под февральским ветром, и стало по-настоящему холодно. «Забери меня, пускай меня выпишут». Они шмыгнули носом одновременно, мама засмеялась. «У меня ноги закоченели, – призналась она. – Мне пора, там Алик один», – и помахала перчатками. Мамина фигура становилась всё меньше, Ника прижалась к стеклу, но снег уже перечеркнул тёмный силуэт.

Она совсем не думала в больнице про тётю Лену, только однажды всплыло стыдноватое воспоминание, как та несла её на руках, завёрнутую в плед, и мелькало лицо с размазанной тушью в машине «скорой», а потом началась больница – до того самого дня в конце марта, когда мать приехала забрать её домой. Яркое солнце било в глаза, привезённые ботинки жали – за время больницы нога выросла.

…Может, тётя Лена живёт по старому адресу? Если ещё живёт…

Самолёт мелко вибрировал, и по воде в стаканчике проходила мелкая зыбь. Унесли несъедобный самолётный обед, похожий на муляж, и мужчина в соседнем кресле – седоватая шевелюра, красные вмятины от очков на переносице – зевнул. Сейчас раскурочит пластиковый пакет, завернётся в утлое казённое одеяло и захрапит. Мужчина нажал кнопку и заказал у подошедшей стюардессы виски. Встретившись взглядом с Никой, улыбнулся с неожиданной теплотой и кивнул на планшет:

– Завидую. Мне в самолёте не удаётся читать.

Ника сидела, потягивая кофе, на удивление неплохой. Напрасно мужик завидует, её голова тоже другим занята. Начала читать – и застряла в начале второй главы, когда вспомнила, как мыла Зайца, после чего вдруг оказалась в тёти-Лениной парикмахерской, а потом и в больнице. Думала, стёрлось, а вот поди ж ты. Сама того не желая, репетировала встречу с Аликом, его семьёй, а дверь открывалась опять, и вместо шестидесятидвухлетнего солидного мужчины в неё просовывался мальчик в штанишках на лямочках: «Ни-ик?..» У мальчика были густые волосы тёмно-шоколадного цвета с криво подстриженной чёлкой. В юности чёлка исчезла, длинные волосы лежали на плечах, а пухлое личико вытянулось. Они говорили по телефону, Ника включила видеосвязь – узнает?

испугается? – да какая разница! Брат камеру не включил.

О чём они будут разговаривать? Сначала, для «разгона», ни о чём: перестрелка вопросами на которые давно готовы ответы. Как ты долетела – как ты меня нашла – нет, ты про себя расскажи – тебе чай или кофе?.. Спасительное сотрясание воздуха, small talk – действительно, мелкая болтовня, чтобы не вязнуть в молчании.

…Сосед извинился, встал: «Надо размяться». Прозрачный эвфемизм для похода в туалет, пока нет очереди. В иллюминаторе чернота. Не думать о высоте, не думать об океане внизу. Блаженны спящие, ибо не успеют осознать, как обретут царствие небесное.

Мужчина вернулся, надел наушники и включил телевизор. До Франкфурта оставалось семь часов.

…Алику исполнилось пять, ему подарили самолёт с колёсиками и красными звёздами на крыльях. Самолётик уехал под кровать и пылился на вечном покое. Брат любил Никин игрушечный сервиз, громоздил тарелочки многоступенчатой пагодой.

Он пожилой, напомнила себе Вероника, вроде этого, в соседнем кресле. Наверное, у брата на лице такие же складки вокруг рта. Возможно, он лысый обрюзглый толстяк. И не забудь, что ты старше на девять лет. Косметика делает чудеса, но что лучше – пугать его постаревшим лицом или тем же лицом, щедро заштукатуренным? Интересно познакомиться с женой… Когда-то собирались увидеться, он обещал прийти в гости. Ничего из этого не получилось. Она (по имени Алик не назвал) будет угощать: берите, попробуйте; не стесняйтесь… Утренний сон перечеркнул взрослого брата – перед глазами стоял мальчуган в коротких штанишках, и лямочки эти дурацкие… Что – жена; тоже небось пуд косметики. Ты будешь выглядеть скверно: бессонный полёт, отсидка во Франкфурте, второй самолёт – и третий, последний. Отоспаться сможешь в Городе – зарезервировала гостиницу, не ожидая приглашения от Алика. Которого и не последовало, что было с его стороны правильно – после такого перерыва плотное общение требует пауз и… privacy, хотя на русском такого слова нет. Они говорили по телефону – вернее, в основном говорил он, у Ники то и дело перехватывало горло. «Как ты меня нашла, сестрёнка?»

Рассказать ему, как искала? Нужно же с чего-то начинать. Вначале – старым дедовским способом: несколько раз в год посылала запросы в справочную службу Города (ФИО, дата и место рождения, имена родителей). Как только появился Интернет, озадачивала поисковые системы, вводя те же данные, других не знала – мог ведь переехать, как она в своё время, в другую страну. Что бы ни менялось у брата, ответ на запрос – ноль результатов. Ноль Zero. Rien. Пустота. Пустота множилась, надежда таяла, но в конце весны неожиданно появился просвет, и брат обрёл если не очертания, то голос. И помог отнюдь не всемогущий интернет, а милая женщина Лиля, дальняя родственница. Жила она, как оказалось, по соседству с Аликом «Вот от меня дорогу перейдёшь – и его дом». Абсурд многолетнего поиска, чёртов ларчик из басни.

…С самого начала: в прошлом сентябре, легко одетая, она прилетела в родной город. И – замёрзла. Погода была настолько промозглой, что в квартире, которую она сняла, включили отопление. Всегда путешествовала налегке, без багажа; пришлось купить свитер (купила бы и тулуп) и плотные носки. По пути в магазин эколог Вероника Подгурская бормотала себе под нос: глобальное потепление, как же… В ванной сохли мокрые кроссовки. Лиля сразу начала сетовать в телефон: «Зачем деньги тратила, остановилась бы у меня», после чего приехала с тёплой шалью и продуктами: «У вас небось такого сыра нет…» И снова чай, уже вдвоём, и разговор о детях и внуках, общих знакомых и родных незаметно повернул в сторону тупикового поиска. «Да жив он! – удивилась Лиля, – ты что? В последнее время, правда, не видела – а может, не узнала при встрече; но какое-то время назад… Я разузнаю и позвоню». Вспыхнувшая надежда погасла. Какое-то время назад могло означать год или два, а то и больше – время вместе с нами резво катится с горы.

Ника провела – вернее было бы сказать: промёрзла – в городе десять дней, успев увидеться с друзьями, сходить на кладбище и подвернуть ногу, неудачно выйдя из такси. Хотя боль была сильной, про перелом узнала только по приезде. Прилетела в Нью-Йорк с оглушительным кашлем, подарками для детей и тёплой шалью: Лиля наотрез отказалась взять её обратно. Сразу вернулась в привычную колею: листала, перечитывала бумаги под пушкинское «И горько жалуюсь, и горько слёзы лью…». Случалось и такое, но кто видел её слёзы? – Стены, портреты, книги; чайник, наконец.

А в декабре позвонила Лиля: «Живой!..» Охотно рассказала (приятно сделать человека счастливым). Она не связывалась со справочными бюро, не пялилась в компьютерный экран, как Ника, а подключила человеческий фактор, зайдя к дворничихе с простым вопросом: живёт ли здесь такой-то. Просто, как в деревне, где все знают всё про всех, а дворнику сам бог велел, хоть и не деревня. Никогда не знаешь, откуда явится на помощь deus ex machina: интернет не справился а дворничиха – играючи, в два счёта.

Вероника и Лиля, знакомые с детства, встречались нечасто – их родители дружны не были, но время от времени Лилина мама приглашала в гости. Нику томило нарядное платье – тесноватое, с неудобной застёжкой, – и слишком туго заплетённые косички, но больше всего многократные предупреждения матери: «Смотри, чтобы Алик яйца не ел. И шоколад». У брата была тяжёлая аллергия, в то время говорили «диатез». Всегда тихий, послушный, он издали смотрел, как бойкие румяные дети, счастливые одним только отсутствием диатеза, с громкими криками носились по квартире. Никогда не присоединяясь к ним, он отводил глаза от шоколадных конфет и мандаринов. К счастью, мандарины были редкостью, появлялись только в хрустящих ёлочных слюдяных подарках, и по пути с ёлки домой Ника как-то дала ему съесть запретный плод. Кожуру засунула обратно в пакет; а куда было девать её в трамвае? Матери вдохновенно соврала, что сама съела, «ни кусочка не дала ему, честное пионерское!»

«Только, по-моему, я имя перепутала; хорошо, что дворничиху знаю давно, а то чуть не детектив получился: спрашиваю про Алика…» – и Лиля засмеялась.

4

Он всегда был Аликом и только в школе узнал своё полное имя: Олег. Учительница делала перекличку по классному журналу:

– Михайлец Олег!

Она произнесла: «Алех», – и ждала, переводя взгляд от одного лица к другому. Повторила: «Михайлец Алех», и тогда, сконфузившись, он на всякий случай встал.

Все звали его Аликом, только старая нянька называла мал́юх и смар́кач, однако старая нянька не считалась, а вторая, Маня, вообще никак его не называла, зато была любимая.

Одного мальчика в их садике звали Олегом, его часто ставили в угол. Олег очень красиво и громко пел, учительница пения ласково называла его Олежкой. Значит, он, Алик, теперь будет «Алех»? Он так самозабвенно горевал, что первый день в школе ничем, кроме нового имени, не запомнился. Когда дома рассказал Нике, она смешно передразнила учительницу: «А-а-лех!» – будто чихнула. Смех прогнал обиду.

Школа вообще мало чем запомнилась, в садике было веселей. Воспитательницы ставили его в пример другим ребятам, и как-то Нонна Петровна сказала: «Лёгкий ребёнок, не сравнить с сестрой». Говорила она негромко, обращаясь ко второй воспитательнице, как её звали? – забыл. Анна Васильевна? Владимировна?.. Ника должна помнить, она раньше в этот садик ходила. В садике давали книжки-раскраски, но закрашивать картинки, кем-то уже нарисованные, было скучно, поэтому Алик часто дорисовывал то божью коровку, то самолёт в небе, то кошку. Он мечтал о настоящей, живой кошке, но сколько ни просил у мамы котёночка, та не соглашалась: «Только грязи мне в доме не хватало!» Сестра хотела собаку, но мама и слышать об этом не желала: «Собаки линяют, а я вам что, про́клятая, за всеми убирать?!» Она сердилась, хотя собака и кошка были ни при чём, просто папа снова собрался в командировку, в ужасный свой Ужгород, и мама говорила тёте Лене: на нервах играет. Ника делала уроки – или притворялась, очень уж внимательно прислушивалась к разговору на кухне, – он сидел на подоконнике, глядя в окно и жутко завидуя Вовке из четвёртой квартиры, который вышел гулять со своей таксой Муськой. Смешная собака: туловище длинное, а ноги кривые и короткие, как ножки у буфета. Вовка часто давал ему подержать поводок, и Муська слушалась Алика.

…Вовка сейчас его бы не узнал. Узнает ли сестра? Хотя, говорят, он мало меняется; самому-то не видно. Когда позвонила Лиля, он не сразу понял, кто она такая. Потом они вдвоём с дворничихой пришли. Пришлось обеих знакомить с Зепом, а дверь на кухню была открыта. Ничего особенного, подумаешь – он у себя дома, а в тот день как раз пенсию принесли (Зеп знает, когда приходить), – однако женщинам не нравятся пустые бутылки на кухне. Да кому какое дело – сестра нашлась, она в Америке живёт. Алик давно смирился с мыслью, что они никогда не встретятся, а тут вон оно что!..

– У меня есть её телефон. Хочешь, прямо сейчас наберём? – предложила Лиля.

Звонить «прямо сейчас» Алик был не готов – ему хотелось остаться одному, без Зепа, без этих баб. И вообще сейчас он не готов – не вчера расстались, а тридцать… нет, какое: больше, много лет назад. Нужно было время осознать, что сестра – есть, она жива, как было в детстве, в самое светлое время. Потом его жизнь стала менять цвет, утрачивать краски, меркнуть, а тогда – тогда было счастье, хоть и без кошки. Зато сестра была всегда, как мама и папа – до того дня, когда привычный и уютный мир обрушился, как домик из кубиков, и спасло его только неумение понять случившееся.

В садик в тот день за ним пришла тётя Поля. В кондитерской тётя купила шоколадный торт. Чайник на плиту поставила тоже тётя. Мама была дома – лежала на тахте с натянутым на голову пледом и повернувшись к стене. «Мама спит?» – спросил он у Ники. «Угу. – И добавила, обогнав его вопрос: – Папа уехал». Она ставила на стол новые чашки. Мама, вместо того чтобы обрадоваться торту, закричала: «Зачем ты принесла эту гадость, подсластить пилюлю, да?». Тётя Поля заговорила про детей – каких детей, не понимал Алик, – но стало только хуже. Мама с силой швырнула вилку, которая криво воткнулась в пол, и Алик удивлённо смотрел, как вилка долго дрожит, а мама продолжала кричать: «Ты!.. Много ты знаешь о детях? Ты хотя бы знаешь, откуда дети берутся?..» И тёткино тихое: «Представь, знаю». Мальчик изо всех сил старался не слушать: онто знал, откуда… Сидел на подоконнике, отвернувшись от скандала, и рассматривал свой новенький лакированный пенал, подарок тёти

Поли; осенью он пойдёт в школу. Верхняя часть трубочки снималась, изнутри торчали носики заточенных карандашей. Пенал был упоительно гладкий, раскрашенный красно-золотым по чёрному фону – листьями, красными ягодами, хвостатыми жар-птицами. Чудо-пенал маме не понравился: «У моей сестры папуасский вкус». Она купила Алику другой, кожаный. Новый был коричневый, скучный, и карандаши сразу пропитались острым запахом ботинок. «Не реви балда, – смеялась Ника. – Сопрут твой кожаный в первый же день, и будешь носить тёти-Полин». Алик и сейчас помнил, как его успокаивало прикосновение к гладкому круглому пеналу. Сестра оказалась права: кожаный исчез вместе с вонючими карандашами, и мама сказала: «Какой же ты растёпа».

Он не сразу понял, что произошло. Папа, конечно же, в командировке, тётя Поля пришла в гости, скоро появится тётя Лена и влепит ему «бусю»; мир нерушим. Вряд ли он, в свои шесть лет, думал о прочности мира, но кубики любил и часто строил дома.

«Папа не вернётся», – строго сказала мама. Сестра молчала. Теперь она часто брала его к своей подруге Инке. У той был брат, ровесник Алика, и здоровенная собака Дита. Алик замирал, когда Дита лизала ему лицо, Владик смеялся: «Не бойся, не укусит!», а Инка громко кричала собачье заклинание: «Фу!»

Дома стало теперь иначе. Весёлая тётя Лена почему-то не приходила, зато часто появлялась тётка. На взморье в то лето не ездили, но Алик о даче не грустил – мечтал, как пойдёт в школу. И тогда, он был уверен, первого сентября появится папа; они нарочно говорят, что он не вернётся.

…Захотелось курить. Он медленно двинулся на кухню, сел на табуретку около раковины и, вынув из пачки сигарету, щёлкнул зажигалкой. В оконное стекло долбил дождь.

Август, опять август. Всё самое плохое случалось в августе. В августе отец уехал якобы в командировку, а на самом деле в иную жизнь. В другом августе, спустя семнадцать лет… или девятнадцать? – Алик стоял на ветреном кладбище, где хоронили Жорку; никогда у него не было такого друга. Тётка Поля, которую безжалостно ругала мать – и не могла без неё обойтись, – тётка тоже умерла в августе. Было тепло, на кладбище стояло неподвижное лето. Год он не помнил – собственная жизнь полностью его поглотила, он забыл не только тётку, но чуть себя самого не забыл, – и сестра, каким-то образом отыскав его, заставила пойти на похороны. Проклятый август; хоть ложись в кровать тридцать первого июля и не вставай до сентября.

Он стряхивал пепел в раковину – не промахнёшься. Скоро пальцам стало горячо, сигарета догорела; торопливо бросил окурок и включил на секунду кран.

Тётка Поля… Что он знал о ней? – Одинокая старуха с усами, вот кем была для него тётка. Она была старше матери на год или на два, но никакого сходства между ними не было. Алик осознал много позже, что именно тётка поддержала чуть было не рухнувший дом – во всяком случае, как-то подперла его, чтобы тот перестал угрожающе крениться набок, – и благодаря ей семья, шаткая и кривоватая, кое-как обрела устойчивость. Август кончился, первого сентября он пошёл в школу, и хоть папа не появился, он всё равно ждал его каждый день.

Август подходит к концу, скоро прилетит сестра. Ника, сестрёнка… «Я привезу старые фотографии», – радостно сказала она.

Зачем? Что с ними делать?..