Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Уведомление автора

В романе приведены подлинные письма периода 1941–1942 гг., некоторые в сокращении.

Автор глубоко благодарен М. М. Б. за любезное разрешение использовать семейный архив на условиях анонимности.

«Воротиться сюда через двадцать лет,

отыскать в песке босиком свой след…»

И. Бродский

«…И все-таки ведущая домой дорога оказалась слишком длинной…»

И. Бродский

1

…Медленно, с протяжным скрипом, открылась дверь, вторя тихому голосу: «Ни-и-и-ка-а…» – и братишка вошёл в комнату. Лямки коротких штанишек крест-накрест застёгнуты на груди, рубашка перепачкана черникой. «Ни-и-ик?..» – позвал он, и сон исчез, словно погас экран.

Пять часов утра. Перевернуть бы подушку и снова закрыть глаза, но сосед наверху тупо и тяжело протопал над головой. Сейчас он нажмёт рычаг и соскучившаяся в бачке ниагара низринется в унитаз – утренняя рутина. Иногда удавалось переждать его гиперактивность и доспать, однако вечером предстоял самолёт, а завтра – встреча с братом, которому сейчас шестьдесят два, хотя привиделся четырёхлетним и в коротких штанишках на лямках.

…утренний топот неотвратим.

Веронике Подгурской нравилась не только квартира, но и щедрая зелень пустых улиц. Иногда встретится собачник со скучающей псиной на поводке или пронесётся бегун со стеклянным взглядом, устремлённым в бессмертие. Казалось, на праздные прогулки выходит только она да пожилая китайская пара. Плотные, низенькие, они шли, привычно держась за руки, словно так и родились, рука в руке, и с тех пор не расставались. Оба приветливо улыбались Нике, не тратя время на праздный вопрос, как дела: и чужие дела их не интересовали, и ответ заранее известен.

Она вошла в новую квартиру – и сразу почувствовала взаимно однозначное соответствие, словно стены ждали именно её, поэтому не удивилась, когда мебель легко вписалась в места, будто заранее для неё предназначенные. Во второй половине дня приходил почтальон, раз в неделю вывозили мусор. Этажом ниже жила насупленная толстуха лет шестидесяти, всегда ходившая босиком, а вместо прогулки сидевшая на крыльце, растёкшись по ступеньке обильным телом. Дом казался необитаемым: толстуха выходила редко, соседа с третьего этажа Ника ни разу не видела, а нарисовать портрет по слуху не хватало воображения. Каждый вечер обитатель верхней квартиры возвращался домой, тяжело топоча по ступенькам, открывал дверь и сбрасывал обувь со стуком падающих кирпичей. Сосед явно подбирал знакомых, столь же малочувствительных к громким звукам, а по выходным у Ники над головой уверенно, как умело вколачиваемые гвозди, тюкали женские каблуки; даму тоже ни разу не встречала.

– Посплю в самолёте, – пообещала Ника чайнику. Тот гневно забулькал в ответ, выплёвывая кипяток из носика: не верил. Она тоже знала, что в самолёте сна не получится, как не получалось и раньше.

– Хорошо, что ты без свистка – свистеть я сама умею.

Чайник – последний из могикан: обыкновенный, не электрический, по никелированному боку вверх и вниз скользит карикатура на Никино лицо – то толстое, как вымя, то вытянутое в длину. Электрические – те отходчивые: забурлит пузырями – и смолкнет обидчиво, сам себя выключит. Сколько раз дети порывались одарить её электрическим: это так удобно, подумай! Она малодушно обещала «подумать» и оставалась со своим, привычным. Любила всё немодное: тикающие часы со стрелками, кофе в зёрнах, рассыпной чай (сама смешивала разные сорта листьев в жестяных баночках). Из немногих уступок прогрессу признавала компьютер, «умный» телефон и электрическую кофемолку – жизнь коротка, замучаешься перетирать зёрна в ручной. И кофе заваривала по старинке, в медной турке. Целый выводок их стоял на плите, как в далёкие годы детства во многих квартирах на полочках красовались слоники, выстроившиеся в шеренгу по росту.

Раньше можно было поговорить с котом. Он всегда был рядом, на расстоянии вытянутой руки: на кухонном прилавке, рядом с клавиатурой компьютера, по которой иногда лупил хвостом, чтобы напомнить о себе. На диване и в старом кресле кот умащивался рядом с нею и лежал, подтянув передние лапы под грудку с единственным белым пятном на сплошь чёрной шерсти. Появился он в доме трёхмесячным котёнком – крохотный пушистый чёрный мячик. Наташку котёнок отвлёк от подростковых экспериментов: разноцветные носки, старательно разорванная майка, кольца из нержавейки на каждом пальце… Сейчас усмехнёшься, но тогда виделось трагедией. Ника успокоилась, несколько раз побывав в школе: ногти, отливающие всеми существующими или обогащёнными цветами радуги, немыслимые свитера и майки с вычурными дырами, от которых отшатнулась бы Армия спасения, кроссовки с развязанными шнурками, причём обладатели в них не только ходили, но и носились по коридорам, чудом не падая со сломанной шеей. Котёнка назвали Чаплиным, Чаплин быстро превратился в Чапу, не утратив карикатурности своей чернотой и белым пятнышком «сорочки». Коту можно было рассказать: все они там пёстрые, в дырах, с идиотскими фиолетовыми и зелёными волосами, у всех шнурки болтаются – лень нагнуться и завязать, это чёрт знает что, понимаешь? Чапа понимал. Он любил обоих детей и позволял себя тискать и наряжать, таскать под мышкой или на шее, однако неизменно оказывался – руку протяни – рядом с Вероникой, все шестнадцать им прожитых лет. О котах столько сказано и написано, что ни к чему дополнять это жизнеописанием ещё одного котяры, преданного как пёс и незаменимого слушателя её монологов. Кот-психотерапевт.

– Зато от Чапы нелегко было уезжать.

Это было добавлено вслух для чайника – за него Ника была спокойна, если пересохнет, то не от тоски. А при Чапе собиралась тайком, за закрытой дверью спальни, и наполовину уложенный чемодан воровато прятала в шкаф. Он всё отлично понимал – или знал? – потому что тоскливо мяукал и скрёбся в прихожей, льнул к ней остававшиеся до отъезда дни, смотрел укоризненно. Ника звонила из Европы: как вы там, имея в виду всех. «Он не ест», – отвечала дочка. «Мам, поговори с ним, а?» – Валеркина идея, на первый взгляд бредовая, неожиданно помогла. Потом оба рассказывали взахлёб, как Чапа тянулся к её голосу в трубке (какая разница, что она там от беспомощности лепетала), потом пружинно вскакивал и шёл к миске. Звонила каждый день.

Эх, Чапа, Чапка… Как тебе там, в очередной кошачьей жизни?

Многие знакомые сетовали, как однообразна жизнь на пенсии. Ненавистный прежде офис обретал вдруг необъяснимую притягательность, о коей продолжавшие работать коллеги не подозревали. Нике не пришлось томиться в офисной клетке с пористыми, как крекеры, потолками, да и многого другого избежала. До эмиграции преподавала биологию; в Нью-Йорке, после долгой неприкаянности, начала читать лекции по модному предмету – защите окружающей среды. За двадцать пять лет окружающая среда хоть и натерпелась от венца творения, но продолжала бесконечно радовать бездонной синевой неба, запахом хвои, листопадом невероятной красочности… да мало ли чудес? Один лист, пятнистая ладошка клёна на скамейке – само совершенство; природа создала это чудо, благодарный Линней описал.

…За окном хлопнула дверца машины, кашлянул и зафырчал мотор. Судя по наступившей тишине наверху, сосед уехал. В конце дня тяжело и неумолимо прошествует Каменным гостем по лестнице, громко хлопнет его дверь, и потолок содрогнётся от стука. Чем подбита его обувь, интересно? Сегодня, к счастью, Ника ничего не услышит; утро продолжалось, и впереди лежал едва початый день, который завершится самолётом в Европу.

В Городе она не успеет соскучиться по вечерним прогулкам и вспомнит о них только в самолёте по пути домой. Ника давно выучила окрестные улицы, кружила по ним, не переставая удивляться, когда из-за знакомого угла выныривал не замеченный раньше проход ведущий к неизвестному зданию из красного кирпича. Другой проулок останавливался перед оградой, увешанной куртками и свитерами, за которой ребятишки играли в футбол, или капризно утыкался в знак тревожного жёлтого цвета с надписью DEAD END.

Тупик.

Да, появилось время для прогулок, хотя никто не торопил Веронику Подгурскую на пенсию. Вот и сейчас она могла бы вести очередной семинар по антропогенным загрязнениям, а потом сидеть над студенческими работами. Каждый биологический цикл имеет начало и конец, а человеческий век есть не более чем комплимент ибо длится вовсе не сто лет. Пора трезво оценить свои возможности и расставить приоритеты, как сейчас говорят, и не случайно вспомнилась шеренга слоников на чьём-то комоде. Нужно было свободное время, чтобы распорядиться отпущенным сроком: оставалось всего ничего – может, лет пять, а то и меньше. Пять лет – условный срок из советского прошлого, когда время на глазок измеряли пятилетками: то пять лет укладывали в четыре, то в три. Ника предпочитала точность: пять означало пять.

То, что сейчас требовало времени, накапливалось годами и лежало в нескольких ёмких пластмассовых контейнерах: письма, фотографии, газетные вырезки. Прежде чем избавиться от бумажного седиментарного слоя, нужно было рассортировать завалы, выбросить ненужное, чтобы не обрекать детей через условные пять лет на тягостные заботы. Уходя уходи, прибрав за собой ради той же цели – защиты окружающей среды. Когда разъехались с Романом, он сжёг в камине что-то лишнее, превратив в чистый продукт, пепел. Она бы с удовольствием сделала то же самое со своими ненужными бумагами, но камин, увы, остался там, где Ника бывала теперь нечасто.

Она сняла квартиру, перевезя самое необходимое, несколько бесполезных, но радующих сердце пустяков, и собственный архив, терпеливо ждущий своей участи. Работа предстояла кропотливая, жестокая, сродни палаческому ремеслу. Или палач – это призвание?.. Две коробки с фотографиями, с трудом закрывающиеся, Ника перетянула скотчем и надписала: «Америка». Дети разберутся – здесь главным образом их мир: школы, друзья, выпускные торжества, путешествия. Может, и сберегут как раритет, иначе-то зачем – остальные хранятся в телефонах. Отдельно – коробка поменьше, которая вмещала, согласно надписи, фотоисторию «До Америки». Чёрно-белые карточки, многие с кокетливыми кружевными краями, чёткие или блёклые, выглядели сиротками-падчерицами рядом с красочными американскими, но всё же хватали за душу, долго не отпуская, как детский голос брата во сне: «Ни-и-ик?..» Из стопки в стопку – утиль или архив – кочуют старые твёрдые сепии.

Ника помнит по именам всего нескольких запечатлённых, а кто ещё помнит? И с какой стати втолковывать детям, что тётя Маня – старшая сестра Веры, Никиной бабушки, которой давно нет на свете? Из бабушкиных рассказов узнала немало интересного про тётю Маню. Вот она на групповой фотографии, где обе совсем молоды. Сёстры очень похожи, только Верины брови удивлённо приподняты, а Манины решительно сдвинуты. Было чему удивляться, было что решать и рассказывать… Эти рассказы для детей – другой мир, чужой и неинтересный. Потому и незачем объяснять, что вон тот, с пышными усами, пел шаляпинским басом, а после Первой мировой только сипел, отравленный газами, однако женился, вот и фотография сына. Взрослые дети, не желая огорчать, вежливо слушают, но воровато косятся в телефон, и хотя верят, что пухлая девочка на руках у коренастого дядьки в немодном костюме не кто иная, как мать Ники, их бабка, не могут проникнуться твоей тоской и болью по той причине, что бабку свою не знали. Зачем объяснять, кто кому кем уже не приходится, хотя приходился в начале прошлого века, когда украшением женщины являлись скромное поведение, кружевной воротничок и шляпка?

Никому твои рассказы не нужны. Память об ушедших живёт до тех пор, пока не умрёт последний из живых, кто помнит их лица, причуды и голоса, помнит их родственные связи. Уйдёт этот последний – умрёт и память о тех, кого он помнил.

Картонку с фотографией, где сидят в два ряда незнакомые, давно ушедшие в землю и вечность, люди, Ника всё же отсканировала и распечатала, как и десяток других, уложив в дорожную сумку. То же самое раньше проделала с фронтовыми письмами деда. Пришлось изрядно помучиться – бумага на сгибах истёрлась, чернила выцвели; какие-то куски размыты не то дождём, не то слезами; а скорее всего, временем.

А сколько терзаний было с поиском подарка! Давно прошло время, когда лучшим непререкаемо считалась книга, но что читают Алик с женой, она представляла плохо. Лучший подарок – деньги, в особенности для незнакомой племянницы, пускай купит себе что душа пожелает.

Брату деньги не подаришь. «Одолжи трюльник, – с напускной грубостью буркал подросток в самострочных джинсах, – я отдам,

ты не думай». Трёшки да пятёрки, только такие купюры водились в её тощем студенческом кошельке. «Потом отдам» никогда не происходило, да Ника и не ждала.

Неужели они скоро встретятся, теперь уже совсем скоро?..

Роман всегда провожал её в поездки и встречал в аэропорту. Так сложилось, и новые обстоятельства не разрушили традицию. Кстати Роман отнёсся к её встрече с Аликом очень насторожённо.

– Сколько лет, ты говоришь, не виделись?

Узнав, присвистнул.

– Сорок пять? Считай, полвека.

– Примерно. Возможно, больше.

– Ты не боишься?..

– Кого, брата?

– Шока, – серьёзно сказал он. – Шок неизбежен – и для него и для тебя. Поставь на паузу, передохни и дай передохнуть ему. Ты взяла слишком резкий старт.

– Он ждёт меня, мы говорили по телефону!..

– Ты не можешь по телефону перескочить через пропасть времени, для этого необходимо перевести дыхание. Ты с ним не расставалась, не прощалась – ты просто исчезла из его жизни. Разве не так?

Она не понимала. Раздражал его снисходительный тон. Откуда ему знать, как это – найти брата после стольких попыток, у него самого нет ни брата ни сестры, только мать – вернее, мама, всегда только мама.

…Роман помогал с переездом и устройством на новой квартире. Последние неразобранные коробки стояли под окном. Они пили на кухне чай.

– Напрасно ты… – задумчиво произнёс он. – Что теперь, стареть по отдельности?..

Раньше она бы вскинулась: а ты зачем?.. Однако за пару лет обида выдохлась, усохла, только воспоминание жило и жгло.

Вопрос повис, оба молчали. Ситуация на миг показалась абсурдной – в тот момент, после его вопроса. Мелькнуло на миг: а вдруг и впрямь напрасно?.. Но прогнала крамольную мысль, уговорив себя: что сделано, то сделано. Да ведь они не развелись – остались почти друзьями, а скорее родственниками, долгое время жившими вместе, теперь же просто поблизости.

Что можно подарить Алику с женой, не зная их интересов и вкусов? Хорошо бы что-то памятное и вместе с тем ненавязчивое, необременительное… Маленький, но ценный пустячок, вроде статуэтки; поблагодарят, поставят на видное место, а не понравится – передарят кому-то. Бродила из магазина в магазин, однако ничего не вдохновляло, пока наконец нашла: вот оно!.. Дома нетерпеливо развернула и поставила на стол два высоких фужера для шампанского – чистых, изящных. Края соприкоснулись, и хрусталь тонко пропел.

Изрядно намучилась с упаковкой, но результатом осталась довольна: хрупкие высокие бокалы были туго запелёнуты в пупырчатую плёнку, обёрнуты для защиты картоном и бережно уложены в центре сумки. Пустое пространство Ника заполнила мягкими вещами, накрыв кашемировым джемпером.

Кажется, всё на месте: кошелёк, паспорт, билет и самый хрупкий груз, подарок. В боковых отделениях уложены компьютер и телефон; много ли надо современному человеку в дороге? На случай, если всё синхронно разрядится, сунула невесомый детектив в мягкой обложке.

Возня с укладкой оставила ровно столько времени до самолёта, сколько понадобилось, чтобы полить цветы, сполоснуть кофейную чашку и запереть дверь. Сейчас приедет Роман. Впереди две недели без топанья бегемота-соседа, пустой чайник иссохнет от жажды, а самолёт полетит над океаном, стремительно приближая невероятную встречу. Как она ни пыталась представить Алика шестидесятилетним или молодым и в джинсах, перед глазами стояла картинка из сна: доверчивый черноглазый малыш в коротких штанишках, которого Ника ведёт за руку из детского сада – домой, много домов и лет тому назад, в дом их детства.

2

Алик ждал сестру так же нетерпеливо, как некогда в детском саду: скорее бы забрала. Помнит ли она, как зимним утром вела его по улице, крепко держа за воротник шубки? «Закрой глаза, – предлагала вдруг, – я тебя держу». Он закрывал. «Иди спокойно, – подбадривала, – не бойся. Только не подсматривай!» А зачем подсматривать? – и так ясно: на улице темно, но горят фонари, а с закрытыми глазами просто темно, как будто спишь. Он топал в своих невесомых маленьких валенках, но шагов слышно не было, только снег скрипел. И вдруг лицо тыкалось во что-то пронзительно холодное, глаза сами раскрывались, а сестра хохотала, выводя его из сугроба. Так случалось почти каждый раз: он послушно шёл – и вдруг сугроб. Оба смеялись, снег таял и стекал по щекам. А весной или осенью после садика можно пойти в парк с вечно сухим фонтаном: в нём никогда не было воды, хотя по краям сидели два каменных льва с открытыми пастями, из которых торчали ржавые трубки для воды, похожие на свистки. Львы выглядели измученными, хотелось напоить их. В дождь они с Никой шли прямо домой: номер семьдесят пять, квартира девять.

Девятка держалась ножкой на одном винтике. Когда винтик ослабевал, цифра опрокидывалась и повисала, притворяясь шестёркой, и люди в поисках шестой квартиры звонили к ним. Тогда мама, чертыхаясь, закручивала винт отвёрткой или ножиком.

Алику нравилась легкомысленная девятка, нравилось вежливо отвечать незнакомым людям: «Вы ошиблись, это девятая а шестая на втором этаже». Дверь их квартиры вообще была не такой, как другие, не только из-за винтика – замки тоже были необычными. Нижним никогда не пользовались, а верхний был особенный, с секретом. Про секрет Алик ещё долго бы не знал, если бы ключ однажды не потерялся. Случилось это в далёком прошлом, он ещё в среднюю группу ходил. Только что закончился полдник, а сестра уже ждала в гардеробе: «Пошли в скверик?» Они расстегнули пальто, Ника развязала его шарф. По траве скверика бегала собака, на скамейке сидел, расставив ноги, пузатый дядька. Алик увидел на газоне мячик и стал гонять его ногами, как настоящий футболист, а потом оставил и подошёл к сестре. «Мне в уборную надо», – сказал он тихо, чтобы дядька не слышал. Их дом находился совсем близко. «По-маленькому?» – на ходу спросила Ника. Он помотал головой.

У двери сестра сунула руку в карман и нахмурилась. Ключа не было и во втором.

– Атас… в школе посеяла. Или в троллейбусе.

Алик безнадёжно подёргал ручку двери. – Пошли, – сестра потянула его во двор. Он ужаснулся. Все увидят, как его высаживают, будто маленького, спрятаться негде: напротив чужой дом, а справа сараи. Ника сосредоточенно смотрела под ноги, ворошила ногой камешки, щепки; вдруг нагнулась и что-то подняла. «За мной», – и потянула его за руку обратно. У дверей квартиры вставила в скважину гвоздь и начала медленно поворачивать. Наконец замок щёлкнул. Алик прямо в пальтишке бросился в уборную.

– Не вздумай кому-нибудь сказать, слышишь? Это гвоздь не простой, а волшебный, пусть он будет нашим секретом. Разболтаешь – и волшебство пропадёт, и мне влетит.

– А маме можно?

– Ни-ко-му, понял? А то будет, как тогда.

…Не любил он вспоминать про «тогда». На даче играли в пинг-понг, а потом полил дождь, играть стало нельзя. Ника играла в паре с Гришкой-большим, Алик следил, куда полетит шарик, и кидался за ним, один раз прямо в крапиву. В дождь не поиграешь… Они пошли к себе на второй этаж, Алик открыл «Крошечку-Хаврошечку», но сестра читать не стала, зато рассказала, как делают детей. Он не поверил.

– Это же стыдно… Не может быть! И все так делают?

– Угу. Взрослые, когда хотят детей.

– И мама с папой?!

Он надеялся, что сестра скажет: ну что ты, глупый; никогда.

– Конечно. Ты вырастешь и тоже будешь.

– Я… ни за что!

В это время кто-то снизу позвал: «Нии-ка-а! Выходи!» Она предупредила: «Только чур, никому; слышишь?» – и выбежала, оставив Алика наедине с обрушившейся на него гадкой тайной. Дождь кончился. В окно видно было, как на поляне ставят стол для пинг-понга.

В тот вечер он долго не засыпал, хотя Ника прочитала всю его любимую сказку. Родители приехали с работы, пошли купаться и вернулись, а он ещё не спал. Мама заглянула ему в горло, потрогала лоб и встала: «Спи давай!» И тут он разрыдался взахлёб. Сестра лежала на раскладушке с закрытыми глазами. «Что, сынок?» От маминых рук после моря пахло аптекой. Нельзя было говорить – он обещал Нике, что никому, но мама главней, она подтвердит, что это глупости, что он это делать не будет, даже когда вырастет большой. И глубоко всхлипнув, он прорыдал: «А правда, что это неправда?..»

Потому что не могло такое быть правдой.

Мама повторяла: «Ох, умора, не могу…» Смеялась она так неудержимо, что папа выбросил папиросу, подошёл, и мама что-то зашептала ему на ухо. Теперь они хохотали вдвоём. Значит, неправда! Мама подоткнула одеяло и погладила его по голове: «Чушь это. Чтобы пи́сать, есть уборная. Тебе, кстати, на горшок не надо? Тогда спи! Нахватался во дворе…» А в сторону раскладушки громко сказала: «С тобой будет особый разговор!» Сестра не отозвалась и не пошевелилась, как будто спала по-настоящему.

Может, и правда спала?

– Дурак, – прошептала она, когда шаги на лестнице стихли, – просила же, как человека, молчать. И с чего ты взял, что при этом писают? А теперь мне влетит!

Алику стало стыдно: про сестру он ни слова не сказал, а получилось – наябедал. Ему стало легче и совсем не страшно, зато Нику будут ругать.

– Я ничего такого ему не говорила, – твердила она на следующий день, – и ничем вашему ребёнку голову не забивала.

Взбучку получила всё равно. «Чтоб я не видела хвоста, ты не лошадь, хоть и кобыла вымахала!» – кричала мама, дёргая Нику за волосы, – тебе только двенадцать лет!»

Алик младше сестры – страшно сказать – на целых девять лет. Это легко было запомнить – в девять часов он ложился спать, и квартира девятая. «Считать легко, – говорила Ника. – Раз – и клала ему в чай ложку сахара, – два… Хватит, а то попа слипнется».

– Правда?

– Точно, – серьёзно кивала сестра.

Невозможно было не верить. Когда во дворе Лариска рассказала, что Юрий Гагарин полетел в космос и вернулся на Землю, он пошёл узнавать у Ники, потому что многие ребята не поверили, Лариска известная вруша. «Соврёт – недорого возьмёт», – уверяла Ларискина мама, хотя за Гагарина Лариска деньги не брала. «Про Гагарина – правда», – подтвердила Ника и рассказала, как у них в школе во время урока вдруг заговорило радио – не школьный радиоузел, а настоящее, – и диктор объявил про космический полёт и Гагарина, но училка мешала слушать и повторяла: «Нет, этого не может быть». Она послала дежурного разузнать, кто в радиоузле хулиганит. И как их собрали в актовом зале, где директор всех поздравил, хотя в космос летал один Гагарин. Училка просто дура.

Значит, и Лариска не всегда вруша, понял Алик.

А про волшебный гвоздь он никому не проболтался – правда, ему уже было пять, и считал он лучше. В семь лет он пойдёт в первый класс, ведь Ника научила его отличать волшебные гвозди от обыкновенных: простой, не волшебный гвоздь был круглый, как вермишелина, а волшебный похож на карандаш. «Он гранёный, видишь? Ищи, чтобы согнутый был у шляпки, тогда легче крутить». Она показала ему тайник в стенке сарая, где два гвоздя вынимались, они-то и были волшебные: надо поддеть шляпку, пошатать, и он вылезал.

– Если потеряешь ключ, приходи сюда. Только чтобы никто не подсматривал.

– А то что случится?

– Волшебство пропадёт, вот что. И твой заяц тоже.

– Почему?!

– Потому что вор подсмотрит, и пока ты будешь в школе, откроет дверь и унесёт его.

– Точно?

– Точно.

Мысль остаться без зайца была невыносима. Когда-то у зайца было имя (мама придумала), но маленький Алик не мог его выговорить, и заяц остался Зайцем. Он всегда был рядом, как и сестра, хотя подарила Зайца тётя Поля, мамина сестра, старая и с усами. Когда она целовала Алика, он уворачивался – усы кололись. Его стыдили, он плакал и прятался. Став постарше, как-то спросил: «Зачем у тебя усы, тётя Поля?» Та засмеялась: «И у тебя вырастут, погоди немного!»

Заяц тоже был с усами, только они давно куда-то подевались, и целовать его было не то что тётю Полю. Засыпая, он закрывал Зайцу глаза белыми плоскими ушами; днём уши болтались по сторонам или откидывались назад, как Никины косички. Мама собиралась выкинуть «эту рвань», и Алик не сразу сообразил, что говорит она про Зайца. Когда понял, стал прятать его под подушку перед тем как идти в садик, утром у мамы нет времени.

– Мама не по вредности выбросит твоего Зайца, – предупредила сестра, – а потому что грязный он. Совсем зачуханный.

Он так испугался, что стало трудно дышать. Из носа выглянула и поползла вниз тяжёлая капля.

– Алька, ну чего ты сразу… Хочешь, помоем его? Только скоренько, пока никто с работы не пришёл. Стоп, сначала нос. – И достала платок.

Она тёрла Зайца под краном хозяйственным мылом, а потом хвойным, чтобы хорошо пахнул, и долго полоскала в тазу. Алик топтался рядом и сопел от волнения. Выстиранного Зайца сестра повесила сушиться над плитой. Вода в тазу стала серая, как туча за окном, и вытянувшийся тёмный Заяц капал на плиту такими же серыми слезами. Перекрученными верёвками болтались уши.

Алик зарыдал.

– Не реви. Высохнет – не узнаешь.

Он уже не узнавал Зайца.

– Он умер, умер!..

– Аленький, – сестра присела на корточки – ну подожди, я скоро вернусь, – и сдёрнув с верёвки мокрого Зайца, выскочила за дверь.

Она прошептала ему на ухо дразнилку, которую сама когда-то придумала:

 
Алька, Алька маленький,
Мой цветочек аленький.
 

…Могла бы не предупреждать – Алик и сам никому не рассказал бы о такой ласковой дразнилке. Ни за что.