Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Правда, мать долго была молодой: ни морщин, ни седины, изящные кисти – она как бы нечаянно клала руки на стол, вертела на запястье часики… Лодочки даже дома; хорошо помнился лёгкий стук её шагов. Тёща проигрывала ей лет на двадцать.

Его бизнесом мать гордилась, про Влада не знала. Когда Алик приходил, чашка кофе и выкуренная сигарета были спасением – говорить стало не о чем. Мать ставила керамическую пепельницу-башмак, включала кофемолку: «Не рассказывай, пока я жужжу», как будто предстояла значительная беседа. Смолов зёрна, продолжала в упавшей тишине: «…Муза, конечно, кто мне ещё позвонит. И сразу про тебя, как она тебя любит. – Она встряхивала кофемолку, доставала чашки. – Думаю, как же тебе его не любить, сколько импортных колготок тебе достал… – Она бдительно ждала, когда поднимется пенка, но продолжала: – Кем-кем, говорит, а новым русским Алика я не представляю. Как будто меня интересует её мнение». Запах кофе, струйка дыма.

Потом время спохватилось и вспомнило об её затянувшейся молодости. Пропали старые подруги, но появились новые, все как одна солидней и старше. Каблуки разделили участь прежних подруг, и мать вдруг стала ниже ростом. Она всегда накручивала волосы на бигуди, крупные завитки касались шеи; новая короткая стрижка выглядела не кокетливой, а жалкой. Голова стала меньше и походила на кочерыжку. В довершение всего волосы стали красно-коричневыми и стояли дыбом. «Не коричневые, а каштановые, – мать была уязвлена. – Хна укрепляет корни. Ты бы жене посоветовал», – не удержалась она от колкости.

Перемены бросались в глаза. Всегда стройная, теперь она держалась по-балетному прямо, напряжённо и неестественно. Каштановые волосы превратились в пронзительно чёрные, надо лбом взвилась жёлтая прядь, а на затылке с поредевшими, неровно прокрашенными волосами просвечивала розовая кожа. Как беспомощно выглядел этот её затылок.

…Зачем это сейчас, кто помнит её отчаянные эксперименты с красками «для укрепления корней», как она твердила, в то время как волосы неумолимо редели, а руки… Мать регулярно делала маникюр и клала руки, безукоризненные свои руки, на стол, не замечая как усохли нежные кисти, кожа сморщилась, а костяшки выпирали, грозя прорвать её.

На фиг! Он с такой силой стряхнул пепел, что выпал весь остаток табака, в пальцах остался фильтр – как тогда, в пустом типографском цехе; пачка опустела, сигарета была в буквальном смысле последней. Сеня протянул ему пачку.

– Влад у пацанов давно засветился. Думаешь, он одного тебя кинул? Ваша лавочка накрылась, и он это знает. А тебя развёл, как лоха.

Спрыгнул с рулона, затоптал окурок.

– Всё, давай. Разбежались.

Он открыл дверь и вышел. Ни страшный Лёнчик, ни тот третий не появились. Алик чувствовал, как дрожат колени. Зафырчала и отъехала машина. Слепящие лампы заливали светом умершую типографию, среди кусков стекла валялись окурки.

33

Итак, первый сын, с игрушечным именем Мика, появился на свет в Выборге в 1903 году и крещён был в изображённой на фотографии кирхе. Улла часто проведывала родителей, которые души не чаяли в малыше: первый внук, первый шаг, первое слово. Матвей в детскую заглядывал мимоходом: мужское дело быть кормильцем, а не с младенцем цацкаться. Кормилец из него получился так себе: джутовая мануфактура платила мало; к счастью, жизнь была дешёвой, а верхние этажи дома Улла сдавала внаём.

Матвей бывал в Выборге, но чинного гостевания в доме тестя избегал, отговариваясь делами. Навестив акционерное общество, остальное время проводил с новыми знакомцами, которые были связаны с другим, весьма далёким от акционерного общества делом. Интерес Матвея Подгурского к РСДРП носил платонический характер: он не вступил в партию, хотя её членом мог стать любой, кто принимал её программу и оказывал материальную поддержку. Программа, насколько он сумел в ней разобраться, Матвею была близка, но финансы не вкладывал, да и положение зятя богатого предпринимателя слабо совмещалось бы с членством в РСДРП. Он был романтиком, ибо партия не брезговала никакими средствами, а потому не сделала бы исключения для марок Великого княжества Финляндского, даже если бы Матвей ими располагал.

Рождение второго сына в воспалённом революцией 1905 году для Матвея стало символичным, и в знак отречения от старого мира он запретил крестить ребёнка, потом всё же согласился, но при условии, что обряд проведут по православному чину. В горячности даже велел рассчитать няньку-чухонку и нанять другую, русскую.

…Тётка помнила пространные рассказы финской бабки, но кое к чему не скрывала скептического отношения. В самом деле, легко ли отличить истину от апокрифа по прошествии стольких лет? История с крещением особенно сомнительна: так, Матвей уверял, что ребёнка крестили в православном храме именем Данат, в соответствии со святцами. Кто был крёстными родителями, почему свидетельства о святом таинстве не видела даже мать? А не получив подтверждения, невозмутимо отправилась в кирху, коих в Городе было достаточно, где пастор в присутствии восприемников, кузена Уллы с женой, окрестил младенца мужеска полу Донатом. Интересно, что в разных бумагах имя писалось по-разному, и только впоследствии путаница исчезла. Донат, убеждённый коммунист, утверждал, что отец состоял в РСДРП, и начисто отрицал факт своего крещения. Не понятно, состоялось ли на самом деле двойное крещение или никакого двойного не было, а был безграмотный писарь? «Это же начало века, – говорила Полина, – крестили даже подкидышей, а семья была благополучной!» Ничего удивительного: если ретушируют фотографии, то почему нельзя сделать то же самое с воспоминаниями?..

Одна из ранних фотографий изображает две белокурые головки с пухлыми щеками, прильнувшие друг к другу, где рука старшего лежит на плече малыша. Обними братика, подсказала мать; она уверена, что сыновья проживут жизнь так же, как на снимке, плечом к плечу.

Ничуть не бывало.

Подрастая, мальчики менялись внешне, но как это часто случается, сходство «плавало», то ослабевая, то снова проявляясь. Мика так и остался блондином, разве что волосы чуть потускнели либо фотограф переборщил с ретушью. Донат, шатен с тёмными глазами, всё более делался похожим на отца сосредоточенным, упрямым лицом. Он отказывался говорить по-фински, с одобрения Матвея: нечего ломать язык. Улла, кроме родного и русского, владела шведским и немецким, и старший сын поступил в немецкую гимназию. Фотография вышла не очень удачной не то засвеченная, не то выгоревшая. На ней изображены оторопевшие от торжественности момента мальчики в наглухо застёгнутых форменных курточках. В заднем ряду преподаватели – сюртуки, лысины, монокли, усато-бородатые строгие лица. Фотограф хотел придать непринуждённость снимку – в переднем ряду гимназисты полулежат на полу, локтями опираясь на колени соседей. Одинаковые стрижки, форма и напряжённые глаза делают мальчиков похожими друг на друга. По верху дугой идёт надпись: D.S. M. Ditte Klasse, 1913 – Немецкая городская мужская гимназия, третий класс.

Доната отдали в русское реальное училище: в России живём, нечего с немцами штаны просиживать. Война с Вильгельмом подхлестнула решимость Матвея держаться всего русского.

Альбому нет дела ни до войны, ни до революций. От учебника истории в памяти Ники засела горстка клише: поп Гапон, столыпинские галстуки, апрельские тезисы, Временное правительство низложено… Альбом же лишь иллюстрирует историю, вольно обращаясь со временем. Вот крупная фотокарточка братьев Подгурских: на Мике гимназический мундир с длинным рядом пуговиц, словно кнопки современного лифта; рядом стоит Донат в тёмной курточке реалиста, перетянутой широким ремнём с пряжкой. На смежной странице чья-то свадьба с таким обилием гостей, что лица можно разглядеть только с помощью лупы. Кто виновник торжества? Можно перебирать имена, как чётки: Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания Мария, Дмитрий, но счастливцев узнать не удастся – ни бабушки ни тётки нет, а значит, и люди остались одним только перечнем имён, как уравнение со всеми неизвестными.

Семейное фото: в солидной даме не сразу узнаёшь Уллу. Матвей стоит рядом с женой, а за её плечом старший сын, он уже студент. Донат ещё в училище, хотя решено: пойдёт по коммерческой части. Лицо у старшего немного растерянное, младший твёрдо смотрит в объектив. Улла в чёрном с головы до ног, и тонкая полоска кожи между рукавом и перчаткой выглядит белой меловой полоской. Это траур по отцу, убитому во время бунта на лесообработке. По чьему-то недосмотру рухнули и покатились сложенные в штабель брёвна; среди погибших оказался хозяин. Упорные слухи, что никакая это не оплошность, а происки красных финнов, опровергнуть было трудно – действительно, на многих предприятиях шли стачки. Волны, идущие от раскачиваемой колыбели революции, сотрясали Выборг. Предприятие погибшего отца перешло в руки сына.

Далее – скучный антракт: пустые страницы с эрозией от отодранных карточек –

ни дать ни взять заброшенный дом с голыми пятнистыми стенами: клочья обоев, провалы, сквозь которые видна штукатурка, светлеющие пятна от снятых портретов. Чьи лица были здесь? Альбом молчит, как школьная история молчала о красных финнах, однако лет через двадцать учебник спохватится и заговорит, но уже о белофиннах – главных врагах советской России, предателях и прихвостнях капитализма. Брат Уллы, наследник отцовского предприятия, пошёл на «Зимнюю войну», с которой не вернулся. Может быть, здесь был его портрет? Он остался в семейной истории без имени и лица, и так, «братом Уллы», ушёл из жизни. Шесть пустых – слепых – страниц, твёрдых, как фанера; куда делись снимки, оставившие неровный картон и рваные уголки? И только ли фотографии исчезли или канули в небытие люди, изображённые на них? Или здесь были лица, от которых остались имена – Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания

Мария, Дмитрий? Кто помнит их, а ведь у этих людей были дети, внуки…

Веронике запомнились рассказы бабушки о более позднем времени.

…как она доучивалась в гимназии, постоянно поощряемая Маней; как стала самой молодой учительницей и преподавала историю в той же русской гимназии; как в 1926 году вышла замуж за Доната (кивок в сторону портрета). Манина судьба сложилась иначе.

Как – иначе? Бабушка улыбалась: «Лейтенант в больнице влюбился в мою Маню, но она записалась в женский батальон, и не она одна…» Спохватывалась, обрывала: «Да тебе, золотко, это не интересно…». Фотографии влюблённого лейтенанта не было, что уж тут интересного, в самом деле, если ты в третьем или четвёртом классе. Забывался лейтенант и Маня, открывалась следующая страница.

После смерти бабушки слова «женский батальон» всплыли, когда тётка Поля упомянула о Мане.

– Мне всегда хотелось иметь старшего брата или сестру, как Маня, – призналась она.

Нику, теперь уже студентку, слова зацепили.

– Бабушкина сестра? Ты её знала?

– Только по маминым рассказам. Я слушала и завидовала.

С неприметной фотокарточки улыбалась Маня, сидевшая среди жизнерадостных смеющихся девах́. Они так заразительно хохочут, что невозможно принимать всерьёз их тёмные форменные платья, стянутые ремнями, и кокетливо сдвинутые набок беретки с одинаковыми значками.

– Маня воевала?

– Воевали мужчины. Маню перевели в полевой госпиталь, она работала медсестрой. Тётка рассказывала скупо, с паузами, старательно подыскивала слова. 1919 год. Патриотическое добровольческое движение, оборона. Молодая республика, только что кончилась война за независимость. И женщины не остались в стороне – так был сформирован этот батальон. Для защиты.

– Защиты чего?

Тётка удивлённо подняла глаза.

– Родины. Республики.

Сначала сестра милосердия Мария работала в городской больнице Красного Креста, затем в полевом лазарете. Кончилась бесконечная германская война, а в республику продолжали прибывать беженцы – десятки, сотни, будто шлюзы открылись: кто возвращался домой, кто транзитом ехал в Россию. Прибывали пароходами, и Маню в числе других медсестёр отправили в западный портовый город. Люди приезжали с документами и без, везли с собой детей, немудрящий скарб, инфекции, а то и всё вместе. Все беженцы, военные и гражданские, бывшие ссыльные – словом, все – направлялись в фильтрационные лагеря на санитарный контроль. Инфекционных больных помещали в карантинные палаты до выздоровления.

Медсёстры работали без выходных – хорошо, если между сменами поспишь несколько часов и не свалишься сама.

Бабушка когда-то подолгу рассматривала фотографию и вздыхала. Сестра милосердия, Маня моя, мученица, с подругами. Вот эта… тоже тифом померла.

Тётка подтвердила то, что Ника не услышала в слове «тоже». Долго всматривалась в лица девушек, брызжущих здоровьем и молодостью. Невозможно было вообразить, что тиф унёс эту жизнь. Осталось только живое имя: Маня, Мария, в ряду других имён, уже ничего Веронике не говорящих. И накатил стыд за бездумное детство, когда слушала, не слыша, торопясь поскорее вернуться к открыткам.

Кстати, об открытках. Ими была заполнена целая страница, и чего на них только не было! Старинный автомобиль, почти погребённый под гигантским розовым букетом, хлипкий руль торчит из гущи роз. Открытка вставлена в уголки, на обороте типографским шрифтом:

Carte Postale и аккуратное прямоугольное окошко для марки.

В детстве Нику (смешно вспомнить) открытки поглощали полностью; бабушкины рассказы про семью звучали, как радио, которое никто не слушает. То ли дело весёленькая картинка с девочкой лет семи, лежащей под тощим деревцем – глаза закрыты, руки закинуты за голову, а рядом щекастый мальчуган в коротких штанишках шаловливо щекочет ей шею, безжалостно нагнув ветку несчастное деревце. Белокурые головки, румянец и нарядные белые рубашечки; что так приковывало её внимание?

Только взрослым глазам открылась фальшь игривых фигурок, как если бы нарисованы были не дети, а лилипуты, притворявшиеся детьми. Фальшиво звучала и надпись на обороте: «Поздравляю с днём Ангела и желаю счастливого успеха в будущем!!!», с её «счастливым успехом» и тремя восклицательными знаками, без обращения и без подписи.

В другую открытку маленькая Ника сразу влюбилась, да кто бы мог устоять перед матово сиреневой красавицей? Она смотрела в сторону, отвернув от невидимого поклонника голову с аккуратной волнистой причёской. Плечо, пересечённое лямочкой вечернего платья, нежно круглилось. И крамольная мысль: она красивее, чем мама – не мешала Нике клянчить «Подари-и-и…» Бабушка совала ей в рот ложку вязкого глистогонного сусла, но дарить не спешила: «Память… Помру – всё тебе достанется».

Так и получилось: открытки сохранились, память умерла вместе с бабушкой.

Сиреневая красавица ничем не помогла, разве что сведениями, что открытка напечатана в Париже, а чтобы не оставалось сомнений, мелкие буковки сообщали: «Made in France». Размашистая надпись чёрно-рыжими чернилами: семья Соловьёвых поздравляла госпожу Подгурскую с днём ангела – «наступающим», как поздравляют с новым годом. Оно и понятно: Париж далеко, пока открытка дойдёт, смотришь, таинственный день ангела и наступит. Ангелы попадались на картинках в сказках Андерсена, но никаких открыток они не приносили.

– Подари-и-и…

Ника чувствовала, что бабушку можно дожать и выцыганить открытку, но останавливало трезвое соображение: как такую красоту принести на Вторую Вагонную, вдруг мама обидится?

– Подари-и-и…

Какой же я была занудой.

…Время никак не сказалось на сиреневой красотке: она всё так же молода и соблазнительна, но детское восхищение пропало. Тем не менее, картинку Ника привезла в Америку, как и всю начинку альбома. Сканируя карточки перед поездкой в Город, Ника вдруг озадачилась: кого поздравляли с днём ангела?.. Полину, никогда госпожой не бывшую, можно было исключить, но кто настоящий адресат, «чухонка» или бабушка? Поколебавшись, решила в пользу бабушки («Память…»), а семья Соловьёвых пополнила список забытых имён, вот они плывут ровным потоком, как на экране в конце фильма: Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания, Мария, Дмитрий… семья Соловьёвых.

– Excuse me?

Парень-сосед привстал, чтобы выйти.

Ника не сразу поняла, что он говорит. Вскочила, не сообразив поднять столик, испуганно глянула на сумку: не задела ли, и сконфуженно улыбнулась в удаляющуюся спину.

Так уже бывало при длинных перелётах: замкнутое пространство самолёта и аэропортов – консервные банки разного размера – долгие отсидки в капкане неудобного кресла, бессчётные чашки кофе… Она задремала на несколько минут, выпала из самолётной реальности в иную, единственно желанную: сон. И ведь привиделось что-то, проплыли, вслед за именами, немецкие слова: Studentisches Unternehmen, отпечатались в усталом мозгу от снимков, которые просматривала перед тем как сморила дрёма.

Проснувшись, распрямилась – ныла затёкшая спина. Вероника прошла вперёд по проходу, пружиня шаг, чтобы размять ноги. Рыжеволосая женщина средних лет – жилистая широкоплечая, шея и руки покрыты веснушками – приседала, держась за поручень. Она коротко улыбнулась и подвинулась, уступая место. Привычные упражнения – короткая растяжка, массаж шеи, – пятка – носок, пятка –

…стало легче, самолётный искусственный воздух ощущался слабее. Присела несколько раз и пошла на место как раз вовремя: в параллельном проходе показалась стюардесса, медленно катившая тележку. Ланч.

Сосед уже сидел на месте, телефон лежал на столике. Без особой надежды Ника вытащила свой; ничего нового. Что происходит? Или просто нет связи?..

Прикрыла раздражённые глаза, и снова вспыхнули немецкие слова со страницы альбома: географию размещённых снимков она помнила отчётливо. С какой-то страницы начались изменения. Привычные твёрдые фотографии встречаются реже, новые – в рамочках или с узорными краями – ретушируются не столь тщательно. Впрочем, они всё ещё чёткие, так что можно рассмотреть каждую пуговицу на форме – теперь уже военной – группы парней. Снимок явно любительский: они сидят на траве в непринуждённых позах, в пилотках или без, верхние пуговицы гимнастёрок расстёгнуты. Фотокарточка вставлена в уголки, на обороте карандашная надпись по-немецки: «Studentisches Unternehmen, 1919» – студенческая рота; была, оказывается, и такая. Форма придаёт сходство юным лицам, однако парень в переднем ряду – Мика: прямой взгляд, очень светлые рассыпающиеся волосы, руки сжимают пилотку.

С кем собрались воевать студенты, если Первая мировая – Великая война, как её назовут впоследствии, – кончилась год назад и подписан Брестский мир? Учебник истории упоминал о нём, но как-то невнятно. Бо́льшая часть территории республики отходила к Германии. Совсем недавно, в августе семнадцатого, в оккупированном Городе помпезно прошёл военный парад и сам император Вильгельм стоял на трибуне.

Парад отгремел. Одни приготовились жить под немцами: на небольшой фотокарточке стоит женщина с корзинкой, а двое рабочих крепят табличку с новым названием улицы. Поднятая рука заслоняет первую часть слова, из-под рукава выглядывает «…straße». Вывески тоже на немецком.

Матвей Подгурский немцев и раньше не жаловал, а теперь, как и другие, с особенным нетерпением ждал большевиков: они смогут навести настоящий порядок – взяли власть в России, возьмут и здесь. Источник дохода пропал вместе с джутовой мануфактурой, вся надежда была на дом, но дом требовал ремонта. Лучше не думать, что деньги на ремонт Улле присылает брат. Правда, денег у буржуя не считано…

Донат вечерами пропадал в молодёжном революционном кружке и тоже мечтал о приходе большевиков.

Мику, старшего сына, пылкие речи большевиков оставили равнодушным – он мечтал о независимой республике, какой стала Финляндия, его вторая родина. Мика примкнул к защитникам временного правительства будущей республики от немцев и от большевиков и записался в студенческую роту.

Кто ждал, дождался: знаменитые меткие стрелки, элита большевистской революции, вошли в Город – в длиннополых красноармейских шинелях, с винтовками, в папахах или фуражках с красной звездой, серпом и молотом. Они проделали длинный путь от окопов до Петрограда, штурмовали Зимний, слушали речи большевистских ораторов, суливших им свободу и землю. Те, кто пошёл за свободой и перспективой мировой революции, остались в Петрограде; кому важнее было второе, потянулись домой, к своей земле. Хмурые, преждевременно постаревшие от войны, крови и усталости, по привычке собирались они на митинги, курили, слушали ораторов.

Матвей тоже проталкивался вперёд. С одного митинга принёс влажную листовку и жар, обернувшийся испанкой. Последняя фотография на странице – закрытый гроб с цветами на крышке.

– Кто в гробу? – спрашивала маленькая Ника.

– Твой прадед, – строго отвечала бабушка.

Без деталей. Даже имя – Матвей – Ника впервые услышала не от неё, а от тётки.

Многие бабушкины истории повторялись, иногда всплывали новые подробности, хотя Ника многого не понимала. Возвращаясь от бабушки на Вторую Вагонную, хотела спросить у мамы, но забывала – там ждали знакомые раскраски, самая вкусная в мире жареная картошка. Однажды спросила: день ангела – это когда? Мама сказала, что такого дня не бывает, и Нике стало обидно за красавицу, за деток в белых рубашечках, даже за чухонку, которую приплела сюда.

– Кто тебе говорил про этих буржуев?!

Мама по-настоящему рассердилась. Это было непонятно и обидно – не только за красавицу, но и за бабушку, за чухонку, за проткнутую запонками шею деда на портрете, за день ангела, которого на самом деле не бывает…

Есть не хотелось. Сосед энергично орудовал пластмассовой вилкой, желваки непрерывно двигались. Остывало, не вызывая вожделения, куриное бедро в густом бледном соусе. Сосед искоса взглянул на её нетронутый поднос, и Ника кивнула на мясо:

– You want some?

– Sure, thank you! – Парень ловко подцепил кусок.

Она выпила воду и съела булочку – холодную, как и брусочек масла, не желавший подчиняться гнущемуся пластиковому ножу. Всё, с трапезой покончено.

…Позднее, школьницей, она спросила про Мику. Мать оборвала: «Не слушай сплетни». Стало понятно: знает, но не хочет говорить. А спрашивать не надо – злится.

…Чудом Улла не заразилась испанкой, ухаживая за мужем. Ника представляла, как «чухонка» стояла на кладбище в том же траурном платье, в каком хоронила отца, с тою же молочно-белой полоской между рукавом и чёрной перчаткой. Приезжали ли выборгские родственники, не известно; присутствовал Донат. Был бы и Мика, если бы в начале зимы не отправился на фронт воевать с большевиками, которых дождались отец и брат.

Исторические параллели напрашивались сами собой: вчерашние школьники студенческой роты сражались за будущую свободную республику, как их ровесники юнкера защищали в Петрограде уходящую Россию – Временное правительство. Будущее оказалось сильнее: студенческая рота не только избежала судьбы несчастных юнкеров, но и влилась в один из армейских батальонов молодой республики.

Давно нет альбома: ослепший без фотографий, он был выброшен за ненадобностью. Почему же Ника привычно раскладывала карточки так, как они хранились в альбоме, так что на столешнице возникал абсурдный пасьянс? Почему, стоило ей закрыть глаза, альбом возникал из небытия в нетронутом виде, со своей толстой, цвета граната, обложкой, дверью в старый мир? Или с закрытыми глазами зрение острее?..

Вынула всё: фотографии, открытки – на всякий случай, после того как с альбомом едва не отправила в утиль большой снимок, хранившийся в отдельном конверте, подклеенном к задней обложке – тот, на котором маленькая Ника высмотрела деда в его брате. Это Мика, сказала тогда бабушка.

Мартын, Владислав, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания, Мария, Дмитрий. А Мика? Разве не должен он дополнить этот ряд, пусть его полное имя осталось неизвестным? Позднее к списку добавятся два имени: Вера, Полина – в них не было призрачности незнакомцев, однако тем тяжелее было привыкнуть, а взгляд падал на кресло, в котором любила сидеть бабушка, глаза искали альбом. Среди снимков, знакомых до царапин и поломанных уголков, оставались пустоты, как на контурной карте, вроде «семьи Соловьёвых», чьи потомки могут и сейчас благополучно жить если не в Париже, то в любой другой точке мира.

С самой большой фотографии смотрело множество похожих лиц, и только приглядевшись, можно было понять, что сходство мнимое, его придавала военная форма: одинаковые фуражки, наглухо застёгнутые кители с непонятными шевронами на воротниках – одна из рот N*** пехотного полка. Сверху, над лицами, девиз: «Возьми, родина, я твой!» и даты: 1923–1924. Много юных лиц из студенческой роты.

Молодую республику защитили, отстояли. Стало можно вернуться к мирной жизни. Овдовев, Улла часто ездила в Выборг, иногда с Микой – он сблизился с дядей, и само собой разумелось, что со временем возглавит разросшееся предприятие, как и мечтал покойный дед. Донат всё больше отдалялся в другую сторону: его как магнитом притягивала советская Россия. Надёжная крыша над головой и неплохой заработок (он стал толковым бухгалтером) удерживали, тем более в свете скорой женитьбы. Мечтал уехать – в советской стране компартия не скрывается в подполье, как здесь. Они с Верой сняли небольшую квартиру на окраине.

В скором времени родилась Полина, через два года Лидия. Донат ощущал смутное недовольство тем, что жизнь его мало чем отличается от жизни покойного отца: монотонная работа, не приносящая радости, семья – труды и дни. Наступила зрелость, когда сильнее чувствуешь усталость, а время течёт быстрее, чем раньше. В мире, судя по газетам, становится неспокойно. Брат – другое дело, он вольная птица: отвоевав, закончил университет в Хельсинки, собирается заняться наукой, к великой радости Уллы.

Мика редко появлялся в Городе. Полина не знала, какой наукой занимался дядя, но каждый приезд его был праздником – для всех, кроме отца. Донат остался к брату равнодушен, точек соприкосновения между ними не было. Дома он часто повторял, как они вчетвером уедут в СССР, где пионерия, комсомол и где всё справедливо, а люди живут иначе… «Иначе» на его языке означало «лучше». Но грянула война – советско-финская, зимняя война, и никто («даже наш папа», неизменно добавляла тётка) не мог вообразить, какую лавину смертей и горя она вызовет.

Брат Уллы погиб на линии Маннергейма в первые дни весны 1940 года. Мика, в соответствии с дедовым завещанием, стал единоличным владельцем его предприятия. Вернее, не стал: не успели высохнуть чернила на официальных бумагах, как и предприятие, и сам Выборг отошли к советской России. Мика вернулся в Город. Уллу что-то задержало в Выборге; как оказалось, навсегда; вестей не пришло ни от неё, ни о ней.

Лавина скользила дальше.

В июне советские войска вошли в Город и независимая республика перестала быть независимой.

Дом Уллы, где прежде бельэтаж занимала семья Матвея, национализировали. Только ли дом? Новая власть подвергла тщательной фильтрации Национальную республиканскую армию, но рядовой М. Подгурский из списка N*** пехотного полка, защищающего Город, был убит и остался только на фотографии. Погибли ещё несколько человек из тех, кто оставался верными девизу: «Возьми, родина, я твой!». Той родины, которой они присягали, которой отдали себя, больше не существовало. Кто-то из студенческой роты ушёл в леса, другие были расстреляны, третьих увезли против их воли.

Зато легко сбылись мечты Доната: не нужно было ехать в СССР – СССР доставили на дом. Большевики прочно обосновались, а дочки стали пионерками, носили красные галстуки и слово «родина» писали с заглавной буквы. Отец предупредил их никому не рассказывать «об этих финских буржуях» и так часто повторял запрет, что забыть об исчезнувших родных не получалось; однако девочки молчали. Сам Донат изъявил желание стать коммунистом, сославшись на отца, члена РСДРП. Никто не спросил подтверждения – в 1940 желающих вступить в партию было не много. Происхождение – «из служащих», отец – член РСДРП, мать – домохозяйка. В самом деле, разве Улла не была хозяйкой своего дома?

Вероника много раз возвращалась к своему наброску. Тощее генеалогическое деревце с условными «листьями» – прямоугольниками, в каждый вписано имя и годы жизни. Скромная симметрия: дочери Мария и Вера от ветки Стрельцовых, сыновья Мика и Донат от ветки Подгурских. И другая симметрия, грустная: ветки, не давшие побегов, от рано погибших Марии и Мики.

Ника вздохнула. Зря, наверное, она затеяла возню с фотографиями. В молодости брат раздражённо прерывал её рассказы; почему она решила, что в нём проснулся интерес? Наверное, потому что он пишет, а что может быть ближе писателю, чем история семьи, к которой ты причастен? «Ближе, близкий» – смелое допущение; как в гору бегом.

Стюардесса не спрашивая добавила Нике кофе. Хороша же я, наверное: серо-зелёная кожа, круги под глазами. В Хельсинки надо съесть что-нибудь существенное.

Мужчина рядом спал, откинувшись в кресле. В расстёгнутом воротнике светлела шея – худая, совсем мальчишеская. Как беззащитен спящий человек…