Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

30

Если б он знал, что обречён на тьму, копил бы солнечные дни, запомнил бы каждый блик, каждый солнечный зайчик, прыгавший по стене, чтобы доставать их из памяти, как из кошелька, перебирать по одному, пересыпать из ладони в ладонь, словно согретые монетки; подставлял бы бесконечному свету лицо вместо того чтобы торчать в постылой тени. Правда, каждый обречён на тьму – Жорка давно там; а тебе выпала возможность примерить эту тьму заранее.

Родителей Жорки, включая отчима, сблизила беда. Главной задачей маленького «родительского комитета» стало постоянное наблюдение, навязчивая опека, спастись от которой было нелегко. Жена Эндрю сгинула, как Шамаханская царица.

Жорка ускользал от пристального надзора родных. Он вызывался сбегать за молоком, брал авоську и пропадал. Продавщица, давно знакомая с семьёй, клялась, что купил два пакета, беременную вперёд себя пропустил, такой вежливый! А молоко свежее, с утра завезли… В другой раз он собирался на концерт с девушкой и советовался с матерью, какие цветы купить; вместе с советом получил пятирублёвку. Появился под утро с кровоточащей губой и стеклянным взглядом; его раздели и уложили в постель, как ребёнка. Такие исчезновения происходили постоянно.

Когда мать с отчимом, издёрганные постоянным бдением, уехали на несколько дней, все заботы легли на капитана. Ранний звонок из милиции сдёрнул Эндрю с кровати. Жорку нашли в огромной куче мусора позади больницы – без сознания, но живого, в крови и грязи. Знал Алик эту яму за больницей – огромную раззявленную в жёлтом песке челюсть, полную медицинских отходов. Тогда, в конце семидесятых, не существовало специальных контейнеров, и в яму сбрасывали всё, отработанное больницей: стеклянные пробирки от анализов, мерзкие, страшные комья окровавленной ваты, бинтов и тряпок, разбитые шприцы… Санитарка, тащившая в яму таз из операционной, заметила шевеление; позвонили в милицию. Сам ли Жорка туда упал или кто-то столкнул, спросить было не у кого, да и какой смысл? Весь в мелких порезах от стекла, но живой, Господи!.. В другой раз его нашли зимой в отдалённом районе, сплошь производственном, на автобусной остановке, в беспамятстве и полураздетого.

Валентина в Жоркиной жизни появилась вовремя: мать была на грани нервного срыва. Битая жизнью, жох-баба Валюха держалась за Жорку и держала его самого на зыбкой грани между жизнью и падением в очередную яму, держала сколько могла.

Да и сам Алик мог очутиться в той гнусной яме или заснуть ночью на остановке, разве нет? Он избегал таблеточных «коктейлей», потому что с «травкой» и бухлом аллергия смирилась.

Однако сильнее аллергии держала Марина, добрый ангел его нелепой жизни.

Сколько раз он репетировал, что было бы, войди сейчас Жорка сюда! Как он сбросил бы небрежно куртку, присел на диван и вытащил пачку сигарет, как щёлкнула бы зажигалка (чёрт где «ронсон», где?), как он заговорил бы, продолжая собственный монолог, оборванный смертью, продолжал бы как ни в чём не бывало: о Валюхиных сыновьях (он ехидно называл их «Никеша и Владя»), о прерафаэлитах («у тебя классный альбом где-то был»), об отце…

Алик спохватился: не то репетируешь, надо готовиться к встрече с сестрой. Провёл рукой по лицу. Подбородок и щёки – как металлическая щётка. Помыться бы… Раньше помогал Зеп. Не вздумай сам, предупреждала Лера, загремишь так, что костей не соберёшь. Алик и сам опасался. Дочка собирала какие-то справки, возила его к врачу, ещё в какую-то контору. «Ваш отец медленно адаптируется», – говорили недовольно и приводили примеры успешной адаптации. По словам говорящего невидимки, мир был полон счастливых слепых, ведущих полноценную, насыщенную жизнь. «Чем вы раньше занимались? Работа, хобби, спорт?». Если я тебе расскажу, ты со стула свалишься и спать не сможешь. Покурить бы… По старой проклятой привычке зашевелил пальцами; сунул руку в карман. А тот, узнав, что Алик любил читать, уже разливался соловьём и вкручивал Лере про специальную азбуку для слепых, «у нас есть отличная библиотека». Руку из кармана пришлось вытащить, и в неё сунули плотный лист, корявый, будто сплошь покрытый прыщами. Книжки такими не бывают, угрюмо подумал Алик и отказался.

Нужно было привыкнуть к быту, который стал чужим и опасным. От социальной службы прислали помощника – инвалидам полагается. Социальный работник (Алик называл его про себя «помойный мужик») вёл его в ванную, где добросовестно тёр мочалкой, потом вытирал. Чувство чистоты, запах шампуня, приятная испарина и прикосновение свежего белья доставляло неописуемое наслаждение, даже курить не хотелось. Увы, скоро «помойный мужик» уехал на хутор, о котором с упоением рассказывал, помогая Алику натянуть чистую майку: яблоки – с кулак, убеждал азартно, майка застревала на полпути прилипала к влажной спине, а к Рождеству кабанчика заколем… Его голос делался мечтательным, он был уже на хуторе.

Вместо него прислали бабу. «Мушшины в социалку не идут, чего ты стесняешься, ты ж меня не видишь?»

Зато ты меня видишь. Что тут непонятного?..

«Подбери свои костыши, – приказала тётка, – пылесосить буду. Ноги подбери, говорю!». Прошлась ураганом по комнате, со стуком тыкаясь в мебель; наконец адская машина смолкла. Посуду мыла с грохотом и ворчаньем: «Я не нанималась твои окурки выгребать». Прорезался утробный звук стекающей воды – раковина опустела. Шаги приблизились, и уже не ворчащим, а самым обыкновенным голосом она продолжила: «А то смотри, я мо́ю всех клиентов, мне что женшшина, что мушшина; может, надумал?».

– Не надо, спасибо. Сын обещал, он и помоет.

Ложь выскочила легко – и так же легко представилось, как ёрзает в замке ключ, открывается дверь: «Привет, пап!»

А давай, я рожу тебе мальчика?

Заглушить голос Марины могла только водка.

Пару раз он не успевал спрятать бутылку и как-то казённая тётка застала его – ну, не пьяным, нет, однако ж и не вполне трезвым. А что такого – он у себя дома, по месту прописки так и доложите своему начальству!..

Доложила-таки.

Больше не гремели тарелки, не выл пылесос. А потом пришла совсем другая женщина: я ваш социальный работник. От социального работника пахло чем-то приятным хорошим мылом или духами; она говорила негромко, мелодичным голосом и, казалось, улыбалась. Принесла из кухни табуретку, зашуршала бумагами.

– Вы член общества слепых?

– Нет.

– Хотите вступить?

– Зачем?

Единственный раз в жизни он вступил – в пионеры.

– Во-первых, вы сможете работать.

– Кем? Как?..

Улыбчивый голос. Он наслаждался звучанием речи, смысл её слов ускользал.

– …индивидуальный подход. У нас все слепые и слабовидящие профессионально заняты.

Какие скучные вещи она говорит своим тёплым голосом.

– И на работу ходят?

– Это по желанию, многие работают из дому. Координатор всё вам расскажет, я назначу встречу.

Неожиданное предложение застало его врасплох. А женщина продолжала:

– Вам будет начисляться зарплата. Деньги не помешают, правда?

В его пальцах очутилась невесомая пластмассовая ручка. Прикосновение её руки почти обожгло, когда женщина направила его неумелую кисть к бумаге:

– Вот здесь подпишите.

Подписал размашисто, клювик ручки ткнулся в стол.

Она ушла не сразу, всё продолжала говорить о всяких диковинных вещах. Алик опять узнал про азбуку и специальные книги для «таких, как вы». Алик недоверчиво качал головой – помнил корявую бумагу. Поверить было трудно. Как читать пальцами, его грубыми, бесчувственными пальцами?

После её ухода долго курил и улыбался. Вдохновлённый встречей с милой невидимкой, на ощупь вымыл чашку и две тарелки, отсрочив потоп.

А вскоре в дверь позвонил координатор и заговорил быстро и деловито:

– Значит, так: одна плотная, другая тонкая. Берёшь по одной из каждой пачки и суёшь в конверт. Откладываешь в сторону; повторяешь. Упакуешь, скажем, десять конвертов – или двадцать, или сто, сколько хочешь, – влажной губкой проводишь по клапану, где клей, и плотно закрываешь. Оплата сдельная: сто конвертов –

…и назвал смешную сумму, скрипуче хохотнув: на курево хватит.

– А набьёшь руку, будешь заколачивать неслабые бабки. Только не лижи конверты – порежешь язык, я серьёзно. Губку в банке оставляю, воду сам нальёшь. М-м? В каком смысле «что»? Тебе без разницы что. Сегодня евроремонт и реклама стирального порошка, завтра недвижимость или женские прокладки. Лови момент, эта работа на дороге не валяется – сейчас вся реклама на интернете. Рассылка делается для лохов, которые компьютер от утюга не отличают. И типографии тоже кушать хотят.

Ушёл, оставив три коробки с конвертами и рекламными вкладышами. Остро пахнуло свежей типографской краской: ни с чем не сравнимый запах, от которого веяло тревожной грустью. Была в Аликовой жизни пора благоденствия, была…

Работая в книжном, он впервые почувствовал магию новых книг. Вскрытая пачка выпускала на свободу едкий и волнующий запах свежего клея, бумаги и типографской краски. Он витал какое-то время, постепенно выветриваясь, но никогда до конца.

Жили в то время с Мариной и Лерочкой на две зарплаты, обе пустяковые. Жена работала в сберкассе, принимала и выдавала в окошко вклады, больше всего боясь ошибиться. «Сиденье на дефиците» не спасало: ну, купил книгу, а дальше что, на базар с ней идти? Он обеспечил несколькими вожделенными книжками подруг матери, но не брать же наценку… Продавцам было проще: у каждого были свои – блатные – покупатели; а грузчику что делать?

И тут объявился Влад – Влад из давно прошедшего времени бестолковой и счастливой юности, когда Жорка собирался учиться в Москве, загорелый капитан угощал бананами, а над Аликом висела переэкзаменовка, нимало его не печалившая. Вновь возникший Влад мало отличался от себя прежнего, разве что вместо раздутого портфеля в руке на его плече болталась сумка на молниях, явно с очередным дефицитом внутри, да прибавилась скудная бородка. Был он одет в чёрную кожаную куртку – по тем временам знак не только процветания, но и некоей клановости. Алик видел, как он шнырял цепкими глазами по полкам, и подошёл первым.

Сговорились быстро. «Товар – деньги, – Влад ковырнул бородку, – тебе пятьдесят процентов». И доходчиво объяснил расчёт. Дефицитная книга – десять номиналов; если продажная цена рубль восемьдесят (он понизил голос, пробормотав: «руп-восьмьсьт»), она уходит за восемнадцать. «Делим на два; идёт?»

Ещё бы! На базаре молодая редиска, привозные мандарины, зелень, а в детском саду макароны с бледной сосиской и кисель.

Изменилась их жизнь. «Открываю кошелёк, а там деньги; непривычно», – призналась Марина.

Горбачёв объявил гласность. Утром у газетных киосков толпились очереди. Вместе с гласностью провозгласили трезвость. Этого не поняли. Задолго до двух часов у гастрономов собирались угрюмые люди, в единодушном и неистовом ожидании заветного часа кляня генсека, красноречиво потягивающего молоко на телеэкране.

«Норма жизни», держи карман!.. Обе очереди, перед киосками и у гастрономов, объединяла целеустремлённость, а более ничего.

В магазин привозили книги с новыми для Алика именами: Дудинцев, Айтматов, Гроссман… Их рвали из рук, не глядя на содержание; люди напирали, грозя снести прилавок. Исчезла скука на лицах продавщиц, теперь они выглядели исполненными достоинства, словно отмеченные знаком избранности. К самому закрытию появлялись свои покупатели – привилегированный контингент; для них извлекались из-под прилавка или из стенного шкафа припрятанные экземпляры. Формула «товар – деньги» украшалась орнаментом из одних и тех же фраз: очень вам благодарна; в любое время, без очереди; это вам, от чистого сердца; спасибо, заходите… Товар – деньги.

«Раз он такой богатый, пускай квартиру купит». Тёща никогда не обращалась к нему напрямую. Несмотря на мольбы дочери, она наотрез отказывалась разменивать свою двухкомнатную квартирёнку. Алик с Мариной кочевали: неделю-другую у матери, потом у тёщи. Лидия встречала приветливо, готовила ужин, не позволяя Марине участвовать. «Живу я скромно, чем бог послал, угощайтесь. Ешьте, ешьте, вы такая… хрупкая». Алик был уверен, что пауза не случайна – мать заменила слово на более милосердное. После еды Марина мыла посуду. «Как у вас ловко получается!» – засучив рукава, Лидия становилась к раковине и с кротким, почти святым, лицом аккуратно перемывала тарелки… Тёща смотрела исподлобья, когда пройдя пытки ехидной материнской доброжелательностью, они возвращались. Стискивали зубы: тёща не вступала в открытые конфликты, но непрерывно душила, мешала жить под видом ежедневной помощи, с жертвенным лицом и не щадя живота своего.

Как перед шкафчиком с ядами: выбираешь, каким отравиться, думал Алик. После рождения дочки кочевать стало трудно. Некоторое время жили в коммуналке – Маринин одноклассник, геолог, уехал «в поле» и великодушно разрешил пожить у него.

Появление лысого Влада принесло деньги. Про покупку квартиры речи пока не шло, нашли съёмную – полуподвальную, хоть и свежеотремонтированную. Марина радовалась и снова заговаривала о мальчике: давай, я рожу?.. Алик растерянно улыбался, не в состоянии стряхнуть ощущение много раз виденного и пережитого: сколько подвалов, полуподвалов и чужих чердаков он перевидал, когда они с Жоркой искали место для «вмазки»! Были привычные, обжитые, где встречались знакомые лица, но насиженное место запирали, всех оттуда прогоняли и спасибо, если можно было уйти на своих ногах. У Алика не лежала душа к этой квартире, но радость жены, но доступная цена, но послать к чёртовой матери тёщу… Про второго ребёнка думать не хотел (почему она решила, что непременно будет мальчик?) – намыкались с безденежьем, только-только забрезжил свет. На миг оттаяла тёща и даже сострочила «клетчат́ые» сатиновые занавески.

Он рассказал Жорке про Влада, тот махнул рукой: «Напрасно ты с ним связался, кинет он тебя». Руки у него дрожали, когда вводил шприц в вену на кисти, между пальцами. Потом дрожание исчезало, Жорка блаженно откидывался на спинку кресла. «Валька догадывается, по-моему», – но голос уплывал. Он давно не давал уроки – слабость, тошнота и вот эти трясущиеся руки могли выдать его. Мать и отец ещё подкидывали деньги, мгновенно уплывавшие в чужие руки в обмен на вожделенный пакетик или ампулу. В вынужденном перерыве между дозами пил – Валюха исправно приносила портвейн и дефицитную водку. Когда спадал хмель, он на трясущихся ногах становился под душ, одевался, и тщательно замазав следы уколов Валькиным тональным кремом, отправлялся к родителям, чередуя визиты.

Давай, я рожу мальчика? Перед возвращением домой Алик старательно жевал кофейные зёрна, чтобы замаскировать перегар.

– Да, пил! Но не ширялся, – с вызовом сказал он, повернувшись к окну. Почти не ширялся, поправил он уже про себя, и «коктейлями» не баловался. Забегал с очередной книжкой к матери не совсем бескорыстно: пока она суетилась над кофе, отсыпал́ в карман транквилизаторы – понемножку, чтобы не вызвать подозрений. Она радовалась его приходу. Сидели на кухне, как раньше, курили; мать говорила о прочитанном.

– Из него хороший писатель получился, хоть не обошлось без колхоза, – говорила уверенно. – «Плаха» – новое слово в литературе От нас такое далеко, к счастью…

Что ты знаешь о таком. Алик промолчал. В сигаретной пачке лежали свёрнутые косяки, в кармане «колёса».

«Плаха» вызвала огромный ажиотаж. Влад от нетерпения звонил каждый день: есть? Привезли?

Книги были напечатаны торопливо, на желтоватой шершавой бумаге, но люди продолжали расхватывать. И тут потекла батарея, так что целая пачка подмокла. Вскрыв, Алик увидел сероватые глянцевые переплёты: Андрей Платонов, «Одухотворённые люди». Выспреннее название, но это были рассказы о войне, а значит, надо звонить Шахтёру. Страстный интерес усатого журналиста к военной теме подтолкнул Алика:

– Мой дед на войне погиб, остались письма. – Он процитировал наизусть одно, где про весеннее пальто для матери; даже не верилось, что помнит. И зачем-то добавил: – Патриот, а писал о какой-то ерунде.

Шахтёр насмешливо посоветовал:

– А ты бы научил его, как надо писать.

Дескать, наши войска после длительных кровопролитных боёв оставили город Харьков и отступили на заранее подготовленные позиции. Как Левитан и говорил из каждой тарелки… Да не художник, а диктор Левитан. Что «из какой тарелки»? А впрочем, откуда тебе знать… Так называли репродукторы. Лапоть ты: разве кто-то мог писать о том, что на самом деле творится на войне? Письма проверяла цензура, могучая команда недремлющих дармоедов. А то и до цензуры бы не дошло, политрук на что? Пустил бы твоего деда в расход ни за понюшку табака, и все дела. Что-то помнишь ещё?

Слушал жадно, сосредоточенно; потом кивнул.

– Мечтатель. Романтик. В грязи, в крови, в окопной вони страстно ждал, как вернётся домой и ему навстречу выбежит твоя мамка – нарядная, радостная, в тех самых туфельках, которые он ей намечтал и мысленно видел их, эти туфли, вдыхал запах кожи, из которой сапожник их стачал. А ты ни хрена не понял… Безнадёжно испорченного Платонова списали. Книжки, набухшие от воды, пошли волнами, глянцевые обложки вспучились. Алику удалось спасти несколько нетронутых экземпляров. Остальные вынесли во двор, и они исчезли с необъяснимой быстротой.

Как часто он вспоминал, уже на ощупь, те книги времён перестройки! Вспоминал, механически засовывая в конверты начинку (плотный, тонкий), потому что некоторые тонкие напечатаны были на такой же шершавой бумаге, как и те книги, но моментально раскупались, несмотря на хлипкие распадавшиеся страницы.

Ногтем отгибал клапан конверта, другая рука тянулась к стопкам рекламок – одна плотная, одна тонкая; конверт – плотная, тонкая…

Шахтёр унёс подмокшего Платонова и появился снова чуть ли не на следующий день. Они закурили на скамейке напротив.

– Есть идея. – Шахтёр привычно сощурился от дыма. – Письма можно издать: сначала в журнале, с продолжением из номера в номер, а потом отдельным сборником.

Ушлый Шахтёр уже договорился с редактором нового журнала.

– Кореш мой старый. Он знает: я что попало не предложу. Приноси письма.

От такой перспективы захватывало дух. Предстояло заручиться официальным согласием на публикацию от наследников. Алику понравилось весомое слово наследники, серьёзное отношение к затёртым бумажкам, но простая мысль отрезвила: письма хранила тётка, которая несколько лет лежала на кладбище; где письма, и кого считать наследниками? Сдуру сунулся к матери, слишком поздно осознав ошибку.

– Что за вопрос? Я наследница, конечно, мне и решать.

…о чём она с обаятельной улыбкой сообщила Шахтёру, которого привёл Алик. Последовал неизбежный кофе, тоненькие ломтики лимона на блюдце, нарядно зашуршала фольга разворачиваемого шоколада. «Может быть, хотите чего-то покрепче?» – «Спасибо, кофе достаточно крепкий». Чувствовалось, что ему хотелось поскорее приступить к делу, но приходилось считаться с болтовнёй хозяйки.

Завидую вам, журналистам, у вас такая интересная работа… Знаете, я тоже могла бы писать – в жизни случаются яркие моменты, память инструмент ненадёжный… Конечно, профессионал – это иначе… Расскажите о своей работе!

Шахтёр подцепил прозрачное колёсико лимона и опустил его в чашку. Вопреки привычке, сигарету держал в пальцах и вовремя стряхивал пепел. Алику хотелось «чего-то покрепче», но мать не повторяла предложения.

– Могу я взглянуть на письма?

Лидия замялась. Письма, видите ли, хранятся – в смысле, хранились – у моей покойной сестры. Не могу смириться с потерей до сих пор беру трубку, чтобы позвонить – и вспоминаю… Мы были очень преданы отцу… преданы до исступления.

– Сочувствую, – вставил Шахтёр. – А где же письма теперь?

Лидия растерялась. Она приготовилась к долгой уютной беседе (подведённые глаза, старательная укладка), чтобы блистать остроумными репликами, и недоверчиво всматривалась в хладнокровное усатое лицо: неужели ничего, кроме писем, его действительно не интересует?

– Откровенно говоря, затрудняюсь… возможно, сестра передала письма моей дочери, хотя сомнительно…

– Подскажите, пожалуйста, как мне связаться с вашей дочерью?

Лидия закурила. Скорбная морщинка легла на переносицу.

– Я, собственно, предвидела, что дорогие для меня письма могут пропасть, поэтому мы с сыном (кивок в сторону Алика) их выучили наизусть. У вас есть магнитофон?

– Я звукозаписями не занимаюсь. К тому же любую запись можно оспорить – ни вы ни я не сможем доказать, что это не художественный вымысел. Я надеялся, что вы располагаете документальным материалом. Очень жаль. Я хотел бы поговорить с вашей дочерью, вдруг письма у неё?

– Не думаю, – мать покачала головой. – Она наверняка выбросила. Будь они у меня, я помогла бы вам в работе – отец писал в окопе, там ошибки, запятые пропущены …

– Письма должны быть аутентичными. Материал принято публиковать в оригинальном виде. Таковы правила.

Шахтёр встал. Его цигарка привычно повисла на губе. Он поблагодарил за кофе, попрощался и направился к двери.

Она всё врёт, Ника не выбросила, она никогда бы… Почему он не сказал это вслух, не вышел с ним, ведь уже двинулся было, но оклик матери и дверной щелчок совпали, тот уже спускался по лестнице.

– Тоже мне, журналист. – Зажигалка полыхнула пламенем, мать закурила. – Ни за что не доверю ему папины письма!

Конечно, не доверишь – их у тебя нет.

Конверт – плотная, тонкая… Конверт – плотная, тонкая…

…На телефонный звонок никто не ответил. Едва он положил трубку, телефон затрещал. Громко, панически закричала Валюха: «Не просыпается!.. Всю бутылку вылакал, я вчера принесла…» Такое бывало: Жорка вошёл в глухой торчок, и чем он закинулся перед Валюхиной бутылкой, можно было только гадать. Мать устраивала его в одну и ту же камерную неприметную больничку, где он подолгу лежал под капельницей, с измученным и чужим грязно-гипсовым лицом, медленно оживая.

Так начался субботний день в том августе – проклятый день в проклятом августе. Капельница Жорке не понадобилась. Алик не мог смотреть на его мать, а ей было безразлично, смотрит кто-то на неё или нет. Валя принесла стакан с водой, так и оставшийся невостребованным. Жоркиного лица не было видно, словно человек отвернулся к стене и уснул, протянув руку к подушке – безвольную неживую руку с одинаковыми тёмными точками похожими на укусы насекомых.

Только рука запомнилась.

Жизнь, обречённая на успех – жизнь обречённая. Жизнь длиною в двадцать восемь лет.

Конверт – плотная, тонкая… Конверт – плотная, тонкая… Плотная, тонкая. Тонкая рука в тёмных точках. И худая рука матери, собирающая тонкие острые тёмно-жёлтые осколки.

Глоток. И снова: конверт – плотная, тонкая…

Для сестры Жорка не вернулся из Афгана – здесь не туманное многоточие, а жирная точка, скорбная пауза; в самый раз закурить. И не циклиться на провалах во времени, это не что-где-когда: пойми, сестрёнка, память уже подводит… Главное (маленький глоток – и хватит), нельзя застревать на одной теме, надо, как в интервью, быстро переключать с вопроса на вопрос, использовать паузы для прыжка к следующему, и важно ли, что перепрыгиваешь через годы? Спросить, ненавязчиво так: «Я говорил про свой бизнес?»

И рассказать.

От солидного слова «бизнес» приятно кружилась голова. Влад убеждал, что от него требуется только составлять списки самых дефицитных книг, а типография будет оформлена на другого человека. «С твоим нюхом на книги это серьёзные бабки. Всё на кооперативных началах. А что не на твоё имя, так скажи мне спасибо: там одни налоги весь навар съедят, оно тебе надо?»

По словам ушлого Влада, всё складывалось идеально: помещение снято, оборудование закуплено, люди хотели подработать. «Сбыт я беру на себя, всё законно. Твоё дело добывать товар и налом бабки получать».

Жоркины слова, что Влад кинет, Алик помнил, однако придраться вроде было не к чему. Влад привёл его в типографию – хорошо знакомое место, Алика не раз бывал здесь, работая в газете. Закупленное оборудование ничем не отличалось от прежнего, но в этом он ничего не понимал, а когда Влад показал стопки отпечатанных книг, от знакомого острого запаха закружилась голова, Алик узнал бы его под любым кайфом. «Астрология» – Гумилёв – «Исцели себя сам» – «История Отчизны» – гороскопы с разноцветными кругами на обложках – разные «Воспоминания», чьи-то «Записки», календари. На титульном листе мелкими буквами было напечатано непонятное слово: «Параллакс». Оказалось, название кооператива.

– А гороскопы зачем? – удивился Алик.

– Спрос, – объяснил Влад. – Буфетчица тётя Дуся не кинется читать мемуары, зато два гороскопа купит и спасибо скажет, а мужу детектив принесёт, чтобы меньше водки жрал. Рыночная экономика, что тут непонятного?

Непонятного было много, но Влад каждый месяц отслюнивал по несколько тысяч. От таких сумм перехватывало дыхание, невозможно было отделаться от ощущения, что «Параллакс» вместе с гороскопами печатает деньги. Марина больше не говорила о мальчике, но задавала вопросы, на которые муж не мог ответить. Ведомости, договоры, финансовая отчётность, дебит-кредит… Да не ломай голову, Влад это взял на себя.

– Так не бывает, – уверяла Марина.

Бывает – не бывает, иди знай. У него самого кошки на душе скребли, что-то здесь не вязалось. Он подписывал разграфлённые листы с цифрами, ничего в них не понимая. После водки делалось легче. Пил каждый день.

Два раза в неделю Влад ездил с ним от одной «торговой точки» к другой. «Точки» размещались в подвальчиках и старых киосках, где совсем недавно, при советской власти, продавали газеты, а теперь на откидывающихся прилавках лежали яркие джемпера, американские сигареты, кожаные кепки, книги, книги… Продавцы «точек» часто менялись. На вопросы Влад хмуро бросал: один слинял, не сдав кассу, другой обсчитался; в подробности не входил, а спрашивать Алик не решался.

Неожиданно умерла тёща, так и не примирившись с существованием Алика в жизни дочери. Лера – в каком она классе была, в шестом? – не отходила от Марины. Сам Алик жил в абстрактной реальности непонятного бизнеса, пьяный наполовину от обрушившегося на них денежного благополучия, наполовину от водки, помогавшей принять это благополучие. Запомнились похороны тёщи, неизвестные тётки – соседки, родственницы? – чей-то шёпот о «богатых поминках» – и жена, неподвижно сидевшая перед пустой тарелкой. Кто-то протянул ему стопку, предупредил: не чокаемся; кто-то выпил с ним, потом ещё.

…глоток. Ещё.