Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

17

В вестибюле отеля клубились оживлённые, смеющиеся люди с бокалами в руках. Они переходили от бара к стойке регистрации, громко переговариваясь. Сжимая в руке ключ от номера, Вероника вышла на улицу сквозь крутящуюся дверь. Улица была малолюдной, и фонари светили не так ярко, как ей виделось из окна. Плотные металлические шторы скрывали витрины магазинов, однако двери были раскрыты. На тротуарах стояли скамейки вычурной формы с вышитыми подушками. Что если дождь, озадачилась она. Ну, да немцы народ изобретательный, что-нибудь придумают. А сколько времени? Отогнула рукав, увидела голое запястье – забыла надеть часы, а телефон остался заряжаться в номере. В окно была видна площадь и башня с часами, но куда идти? Женщина с зонтом вышла из двери, Ника спросила по-английски, сколько времени, показав на голую руку. Та не останавливаясь бросила: «Северо-запад». Улица, предъявив Нике все свои достопримечательности, вильнула в темноту. Фонари светили всё слабее. Надо возвращаться, чужой город в темноте пугал. Гостиница светилась окнами, но напрасно она кружила – входа не было. В отчаянии Ника толкнула грубую дощатую дверь в стене – и очутилась в вестибюле. Прошло, должно быть, много времени. Девушка-администратор спала за стойкой, рядом стоял пустой бокал, а лампы едва светили. Не выронить бы ключ. Она разжала ладонь: вместо ключа лежал гранёный, отполированный до блеска гвоздь. В лифте горел ослепительный свет. Ника нажала кнопку, лифт дёрнулся и взмыл вверх, а потом скорость стала падать, и по мере того как он замедлял ход, ей делалось тоскливо; лампы теперь чуть мерцали, грозя погаснуть. Она протянула руку к кнопкам, но кнопки исчезли, ладонь упёрлась в гладкую холодную стену.

…Темно. Сердце лупит изо всех сил. Часы лежат рядом. Почему «северо-запад»? Медленно рассеивался туман идиотского сна. Не гуляла она по улице, не ехала ни в каком лифте – в сон просочился давний эпизод из другого времени, вместе со старым лифтом солидного дома, действительно споткнувшимся между этажами. Ни одна из нескольких кнопок на мутной, захватанной панели не помогла, включая аварийную. Свет угрожающе меркнул, но не погас. Мозг постепенно стёр страх и панику – уже года через два Вероника снова вызывала лифт, а не топала по лестнице в лабораторию на шестой этаж. Абсурдный сон намекнул, что мозг оказывается, злопамятен, как компьютер, и ничего не стирает, а только прячет в подкорку; так автобусный карманник отправляет ловкими пальцами украденный кошелёк за подкладку пиджака, так старики хранят отжившие, никому не нужные вещи. Память архивирует всё прожитое, как и сама ты хранишь бумажный хлам – давно пора всё выбросить, не вороша, не читая, не мучаясь, что станется с обветшалым мусором. Я не буду знать об этом, ибо мёртвые сраму не имут.

Всё стереть, даже куцый файл с семейной историей. Кому он нужен, кому нужна история ушедшей семьи, если нет памяти о живых лицах и голосах? Зачем с бумаги переносить в компьютер, ведь компьютеры устаревают, а следующее поколение умного железа капризно отторгает старые форматы, требует декодирования и выдаёт нечитаемую белиберду.

Сумбурной франкфуртской ночью такое решение представилось единственно правильным. Освободиться – и тем самым освободить от решения детей. Наташе не до того: семья, дети, работа; сыну тем более, хотя ни семьи, ни детей, только работа. Валерка с детства был закрытым, уязвимым, и за тридцать шесть лет ничего не изменилось. Есть успешная карьера, есть любимая работа; нет любимой. С шестнадцати лет был одержим одноклассницей, умной и амбициозной красоткой – она наслаждалась его обожанием до тех пор пока не познакомилась с папашиным коллегой, которого женила на себе так быстро, что тот и чихнуть не успел. Ушибленный первой любовью, Валерка только к тридцати годам осторожно вышел на Интернет, эту современную завалинку, где проходят виртуальные посиделки. Помогла напористость сестры: найдя своё счастье в Сети, Наташка проповедовала этот способ всем ищущим.

Ярмарка невест оказалась для сына открытием и в то же время разочарованием: одни ровесницы уже побывали в невестах, другие были травмированы прежними любовями, связями, браками и, как он, зализывали раны, осторожничая из боязни снова обжечься. Два года назад он пылко увлёкся гречанкой с двумя детьми, переписка била ключом, однако до встречи не дошло: что-то сломалось или помешало, спрашивать Вероника не решилась; захочет – скажет. Когда переписка прекратилась, она вздохнула с облегчением, ибо непонятная медея, оснащённая двумя сыновьями, настораживала. Электронное знакомство ничем не хуже традиционно-старомодного, если посмотреть на Интернет как на раскинувшуюся по всему миру виртуальную танцплощадку.

Вынужденная самолётная скрюченность и скитания по аэропорту требовали покоя, сна, но сон не шёл. Она достала еженедельник.

Итак, паломничество к старому дому отменяется. Программа включала книжные магазины, раскопки в букинистических, подарки детям и внукам, однако вначале – кладбище, с этого всегда начиналось её возвращение в Город. Опять предстояло увидеть его быстро менявшуюся географию: гуще теснились памятники, больше могил вырастало на семейных погостах, и новые имена били по глазам – имена тех, с кем виделась в прошлый приезд, и вместо телефонных номеров оставались даты, разделённые чёрточкой.

Теперь не позвонишь; можно только купить цветы и присесть на скамейку. Кладбище – это город в миниатюре, печальная имитация новостроек, и живёт оно по тем же законам, что и большой город.

Восемь лет назад они с Инкой приходили сюда вдвоём и навещали по очереди всех упокоившихся.

Инка… Вернувшись в школу после трёх месяцев больницы, Ника увидела за своей партой новенькую: белобрысую, курносенькую, с небольшими, чуть раскосыми серыми глазами под короткими бровками. Смышлёная, с отличной памятью, она хорошо училась, несмотря на клеймо «неблагополучная семья». Классная руководительница сочла своим долгом сообщить об этом на родительском собрании. Новость осмыслили, обсуждения продолжались у домашнего очага, и скоро вся школа знала, что семья новенькой живёт в бараке, а школьную форму для неё купили на средства родительского комитета. Дружбу с Бельцевой не одобряли или откровенно запрещали, словно семейное неблагополучие было чем-то заразным, вроде стригущего лишая.

За время болезни Ника сильно отстала по всем предметам, особенно по русскому, Пару раз Инка дала ей списать домашнее задание, но падежи не стали от этого понятнее.

– Приходи ко мне делать уроки, – предложила новенькая. – Хотя тебе не разрешат.

– Кто не разрешит?

– Мама, папа, жаба, крот… откуда я знаю?

– Инка коротко хмыкнула. Между верхними резцами у неё был широкий просвет, словно собирался вырасти третий зуб.

А кто мог не разрешить? Мама на работе, папа в командировке.

– Ты не думай, у нас обыкновенная квартира, а никакой не барак, – объясняла Инка по пути.

Ника разочарованно молчала – как раз настоящий барак она и надеялась увидеть. В учебнике истории написано, что при царе рабочие ютились в бараках.

Они поднялись по лестнице обыкновенного кирпичного дома и вошли в квартиру с длинным коридором, по обе стороны которого располагались двери. Толкнув одну из них, Инка кивком пригласила зайти. В комнате вдоль каждой стены стояли металлические одинаковые кровати с ободранными, тоже одинаковыми, тумбочками; ни стола ни стульев не было. Из угла вылезла рыжеватая псина; Ника попятилась.

– Она не кусается, не бойся. Сейчас познакомится с тобой, а в следующий раз поздоровается.

Рыжая Дита положила передние лапы Нике на плечи и радостно осклабилась. Из пасти несло противным мокрым теплом. Сейчас обслюнявит.

– Погладь, ты ей нравишься.

Не надо было приходить. И «следующий раз» тоже не привлекал. Она нерешительно дотронулась до собаки. Та с неожиданной пылкостью лизнула Нику в лицо и ткнула носом в руку.

– Я же говорила, нравишься. Дита, место!

…Ничего пугающего в склонениях не было. Потом Инка поставила чайник на плитку – копию той, что была у них с мамой на Второй Вагонной.

– С лимоном?

Ника кивнула.

– А лимона нет! Я тебе покажу фокус.

Инка бросила в стакан несколько белых крупинок, и чай посветлел.

– Попробуй!

Чай стал приятно-кисловатого вкуса.

– Это как?..

– Лимонная кислота, – раскрыла секрет Инка. – Лимон без лимона. Бабушка с работы приносит.

Очень быстро Ника привыкла к «обыкновенной квартире», где жили ещё несколько семей. Наверное, в бараках у рабочих из учебника тоже не было ванной – Инка с матерью и бабушкой ходили в баню, по утрам умывались на кухне под краном. Перед школой она отводила в садик младшего брата, как и Ника. Мать работала санитаркой в больнице, приходила поздно.

Несколько раз Инка приходила в гости к Нике. Больше всего ей нравился телефон, и она зачарованно слушала прогноз погоды. Мать была на работе, отец в Ужгороде.

Подумаешь, Ужгород… У Инки вообще папы не было, только мама, бабушка и брат Владик. Бабка работала судомойкой в столовой при воинской части, откуда приносила твёрдые рыжие котлеты, махровые от сухарей, и банки с мутным супом или холодной серой кашей –

дома толстые ломти каши разогревали с маргарином на сковородке. Когда после школы Ника заходила к ней и дома никого не было, Инка вытаскивала карты – бабка научила гадать. Бывало, что старуху заставали дома; тогда Ника спешила уйти – бабка её не любила. «Чего шлёндрать по квартирам, будто своего дома нету? – ворчала она. – Тут натопаисси с тяжёлым каструлям, аж ноги пухнут…» Она отворачивалась к стенке, не отвечая на робкое «до свиданья». Постепенно стали понятны списанные из в/ч железные кровати с жёсткими казёнными одеялами, свисающая на проводе с потолка голая лампочка, прикрытая газетным кульком, и старые тумбочки, заменявшие любую необходимую поверхность.

…и продолжалось детство, со школой и болезнями, всегда короткими каникулами, нервной тошнотой во время контрольных. А потом случился день, когда папа ушёл, оставив гадкие слова, которые даже Инке нельзя было повторить. Что папа оказался ненастоящим, она рассказала, об этом можно было только Инке. В неписаном кодексе их отношений отсутствовала подотчётность, вопросы не перерастали в допросы, уровень откровенности не обсуждался благодаря чему дружба продержалась всю жизнь. Не зная слова privacy, обе интуитивно соблюдали личное пространство, право на себя.

Статус новенькой долго держался за Инкой. К её дружбе с Вероникой Подгурской насторожённо присматривались как ребята, так и классная руководительница Анна Гавриловна, предсказуемо сокращённая до «Гаврилы». Бельцева Гаврилу раздражала, поскольку не соответствовала её представлениям о девочке из неблагополучной семьи, щедро облагодетельствованной родительским комитетом – ни двойками, ни прогулами, ни даже начёсом в волосах Инка не славилась. И чем зорче классная присматривалась к новенькой, тем яснее вырисовывалась её неприязнь.

Урок физики, которую вела Гаврила, неизменно начинался её бдительным обзором – всех сразу, одним лучом локатора.

– Бельцева. – Голос обещал неприятность. – Почему ты в спортивных тапочках? Если не ошибаюсь, у нас декабрь?

Гаврила сделала маленькую паузу, ожидая подхалимских смешков.

– Да.

– Что «да»? – Классная недоумённо нахмурилась.

– Декабрь.

Послышался смех, явно не в пользу Гаврилы.

– Я спросила, почему ты в тапочках?

Вытягивались шеи, поворачивались головы. Все пялились на промокшие ноги стоявшей Инки.

– Я закаляюсь, Анна Гавриловна.

Ни на кого не глядя, девочка спокойно ждала, пока физичка не бросила раздражённое «садись».

Эти чёрные полотняные тапочки – плоские, на скользкой белой резине – помнились и сейчас, через шестьдесят лет. Обыкновенные физкультурные тапки, в которых Ника пришла на следующий день. Лопух озадаченно посмотрел на четыре тощие девчоночьи ноги в аскетической обуви и после большой перемены тоже ввалился в класс в тапочках. Он слегка запыхался, пробежав несколько кварталов до дома и обратно. Последствия можно смело назвать эпидемией: шестой «А» ходил, бегал, мчался по коридорам и лестницам упругими резиновыми шагами. Вспышка эпидемии скоро погасла: одних отрезвили гневные записи в дневниках и родительская взбучка, других глубокий снег. Грошовые тапки, даже по тем временам грошовые (рубль восемьдесят, уточнила память – не сами тапки, а ядовитое замечание классной, – вызвало в Нике тяжёлую, душащую, как подступающая рвота, ненависть к училке. Поэтому, затолкав ботинки глубоко под шкаф, она летела по снежному тротуару, как на крыльях, на невесомых ногах. В тепле школьного коридора ноги вновь обрели чувствительность, ожили, как ожила и ненависть к Гавриле, постукивавшей аккуратными каблучками по пути в класс. Всё в ней казалось отвратительно: каблуки, спина, обтянутая жакетом, и свернувшаяся змеёй русая коса на затылке. После того как Анна Львовна в прошлом году вышла на пенсию, класс был обречён на Анну Гавриловну, и никому не пришло бы в голову назвать её Аннушкой; Гаврила, только так. Довольно скоро досужие умы выяснили, что у Гаврилы есть муж и двое сыновей, которые учились в другой школе «по соображениям педагогической этики».

Авторитетные слова донесла до масс отличница Чижова, мать которой была членом родительского комитета. Комитет этот полностью состоял из офицерских жён, по совместительству родительниц, и относился к Анне Гавриловне с глубоким пиететом: «Она принимает близко к сердцу каждую семью!» Такое неравнодушие, должно быть, и заставило Гаврилу поделиться «неблагополучием» Инкиной семьи – так далеко понятие педагогической этики у классной не простиралось. Уже пропала из виду плотная фигура, стих топот каблуков, а Ника стояла.

Её неопытная детская ненависть не шла ни в какое сравнение с Инкиной, многолетней и зрелой, но не к Гавриле, нет: объектом являлся безымянный он, знакомый по нечастым Инкиным упоминаниям.

– Я его ненавижу.

Инкины глаза сужались, рот стягивало в тонкую полоску.

– Мы живём из-за него, как нищие.

Он возникал, чтобы разжиться деньгами. Находил везде, куда бы мать ни прятала; тащил из дому всё что мог (а мог всё), только на списанные солдатские кровати с тумбочками покупателей не находилось, и потому хватал что попадалось на глаза: рейтузы Владика, подушки Инкины ботинки. Несколько раз «неблагополучная семья» переезжала; он легко находил и бил, нещадно бил мать. Она заявляла в милицию, но там переглядывались и разводили руками: дело семейное, разберётесь. «Семейное дело» давно выдохлось – Инкина мать развелась, будучи беременной Владиком, – но и развод не освободил её от брани, побоев и вымогательства.

Много позже Ника читала где-то, что дети на преступление не способны; не случилось автору миролюбивого тезиса видеть Инку, стоявшую с ножом над уснувшим пьяным отцом. Она сомневалась не в себе – в ноже: вдруг подведёт?.. Безобидный кухонный ножик, которым чистят картошку, режут хлеб или точат карандаши, показался хлипким, к тому же давно не точеным. Однажды Инка видела, как соседка по квартире разделывала на кухне курицу:

тусклое перламутровое курье горло упрямо выскальзывало из-под ножа. Затупился, подсказала бабка, поточи.

Он отоспал свой хмель и ушёл на рассвете не подозревая, чего избежал, иначе не сунул бы за пазуху кофту бывшей тёщи.

Нож – только занесённый, к счастью, – случился после смерти собаки. Грозный облик Диты был обманчив, у псины был добрейший характер; не такой уж овчаркой она была, как божился дядька, продавший щенка. Дита с бурной радостью встречала каждого вошедшего, кроме него: тихо предостерегающе рычала, косясь на брошенный огрызок колбасы. Собака защищала надёжнее, чем хлипкий замок в комнате, который он высаживал не раз, а войти в квартиру дело плёвое: нажимал первый попавшийся звонок.

Однажды Дита вцепилась в ненавистную ногу, а через два дня пропала. Мальчишки из соседнего дома помогали Инке с Владиком искать – и нашли. Собака лежала в кустах – окоченевшая, со вздыбленной шерстью и оскаленными зубами. Инка не поверила, что Дита съела крысиный яд, однако собаки больше не было. И нож оказался тупым.

Лица Инкиной матери Ника не помнила: видела её редко, к тому же либо спящей после смены, либо с завязанным ухом, вечно застуженным, а на самом деле толстый платок маскировал следы очередного визита: вспухшие багрово-фиолетовые сливы синяков и неровные полянки на месте вырванных волос. Что́ сказала бы классная, что сказали бы дамы из родительского комитета, узнай они об Инкиной жизни? Представители комитета с самыми добрыми намерениями (псевдоним любопытства) навестили-таки «дом барачного типа», но комнату, в которой жила неблагополучная семья, нашли запертой. Соседки пожали плечами: мать и бабка работают, а Инка пошла в детский сад за братом. Офицерские жёны, ни одна из которых не работала, участливо покивали и попрощались. Они приходили ещё два раза, но соседки стойко держали оборону, косясь на чернобурки родительского комитета.

Снова встретившись в Городе, подруги пошли на кладбище. На невысоком мраморном надгробии – фотография миловидной женщины, в которой Ника не сумела узнать безрадостную, с тусклым голосом, Инкину мать.

…Казённые котлеты с кашей, тяжёлая работа матери и бабки, учебники, обёрнутые в газету, соседские свары на кухне – этого в Инкиной жизни хватало. Зато можно было убежать – от нищеты, от него, от ханжеской чуткости родительского комитета, перемывавшего кости их семье («мать, кажется, в двух местах работает?..»), от ехидных замечаний Гаврилы, – убежать, тем более что место было найдено и облюбовано давно. В углу школьного коридора висела большая физическая карта Азии, которая притягивала обеих. Время от времени дежурный учитель напоминал дежурным голосом: «Гуляем, гуляем парами!» Дисциплинированно пройдя до конца коридора и обратно, обе застревали у карты: складчатые рыже-коричневые горы, извилистые багровые границы, зелёные с прожелтью сибирские просторы, а взгляд уже нырял вниз, в изумрудный простор Индийского океана. Карта была морщинистая от старости, и борозды гор выглядели выпуклыми из-за этих морщин. Инка первой заметила крохотное зелёное пятнышко, затерявшееся в бурых лабиринтах Тибета.

– Давай, это будет наша долиночка? Звучало заманчиво.

– Только мы, больше никого!

Сюда, убеждённо говорила Инка, он не доберётся. Жить будем в пещере – в горах всегда есть пещеры; замёрзнем – построим хижину. Питаться будем плодами, которые там растут; а раз долина, то воды там залейся. Диких зверей приручим. Помнишь, как в «Маугли»?

Ника воодушевилась: и правда, никто не доберётся. Дома стало неуютно – всё настойчивее мелькал дядя Витя, реже заходила тётка, пропала тётя Лена. Однажды Ника задержалась у витрины парикмахерской, увидев знакомую фигуру, но зайти не решилась. Она стояла долго, пока пухлая рука маникюрши не задёрнула занавеску.

Лучше в долиночку.

Крохотное, мельче булавочной головки, зелёное пятнышко на буром пятне Тибета символизировало внушительных размеров низменность, однако девочкам не было дела ни до масштаба карты, ни тем более до географической реальности. Гораздо интереснее было составлять список вещей в дорогу, пролегавшую через Среднюю Азию.

– Питаться будем дынями и лепёшками, как Ходжа Насреддин, – Инкины глаза всматривались в неведомую желанную даль. – И ты как хочешь, а я не выйду замуж никогда.

В свои двенадцать-тринадцать лет они носили такие же ботинки, как мальчики, дрались одинаковыми портфелями, и только на уроках физкультуры, выстроенные в одинаковых чёрно белых тапочках по команде «смирнаа!», не могли не видеть, как нарушается их солдатская безликость – девчоночьи силуэты незаметно начинали меняться, вытягиваясь и женственно округляясь, одних приводя в смятение, других в смущение. Замуж, однако, почти все собирались, и преимущественно за киноартистов.

Они тоже вышли замуж, Инка немного раньше.

С будущим мужем познакомилась в электричке, а казалось – на Марсе. «Даже не представляла, что так бывает! – захлёбываясь признавалась она. – Неземное чувство, понимаешь?..»

Инка всегда высмеивала патетику. То время для Ники было горькое: после расставания с Мишкой душа заживала медленно, в выздоровление не верилось, а любого напоминания, будь то фотокарточка, записка в книге или носок, обрадовавшийся дневному свету во время уборки, хватало, чтобы надолго выбить её из колеи.

После загса (свадьбы не устраивали) Инка с «марсианином» уехали в горы, потом к его родителям. Объявилась внезапно.

– Выйдешь? – спросила по телефону, как спрашивала раньше, когда приходила с братом и собакой, не решаясь позвонить в дверь.

Она пришла сообщить о разводе: «Только не кудахчи, ладно? Всё решено».

По зловещей иронии судьбы неземная любовь обернулась против Инки. «Пьёт и бьёт, – бросила коротко. – Живу у своих, он туда не суётся». Ещё один он в Инкиной жизни.

В загсе подивились скоротечности брака, но «подумать, помириться» не предложили при виде каменного Инкиного лица. Вскоре после развода она уехала

– не в «долиночку», а в К*** – педиатры везде нужны. В той же больнице через полтора года познакомилась со вторым мужем, однако стал он им не скоро – боялась обжечься.

Теперь Инка жила в немецком городе с обморочным названием Аахен. Её память, закалённая зубрёжкой в мединституте, помогла выучить немецкий, они с мужем работали в крупной клинике. Подруги перезванивались, договаривались об очередной встрече. Без Инки – две переставленные буквы – Нике не хватало слишком многого, хотя в молодости она легко сближалась с людьми. Результат был всегда одинаковым: время промывало, проветривало новые дружбы, приводя к охлаждению. В каждом новом человеке она искала Инку. Не находя, разочаровывалась и, не умея рвать проросшие отношения, не сразу научилась увеличивать дистанцию и отстраняться. Постепенно дружбы отшелушивались, переходили в ненавязчивые приятельства. Настоящей оставалась только Инка.

Вероника не раз бывала в Европе, но всякий раз мимо Аахена – недолёт, перелёт. Инка тоже пока не выбралась в Америку. Почему прилететь в Город оказывалось легче, чем в Аахен или Нью-Йорк, оставалось для обеих тайной, и только вчера, в утреннем франкфуртском аэропорту, Вероника поняла: в Городе они встречались с детством, он и был их «долиночкой».