Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Ника держала бутылку, сынишка глотал, прикрыв лот наслаждения глаза.

Что бы ни случилось, у меня есть сестра.

К тому времени в его двадцатишестилетней жизни случилось многое Марина – женитьба – рождение дочки.

…Лерочке только-только исполнился год, она косолапо топала по комнате и с готовностью тянулась к нему на руки. Дочка повернула – перевернула – его жизнь: год назад вернувшись из роддома, Марина протянула ему ребёнка: «Поклянись её жизнью, что ты больше никогда…». Марина знала про него всё – не потому что он исповедовался в каждом шаге, нет: она научилась угадывать его состояние.

…Тёща не знала ничего, да и не могла знать – ненависть к Алику душила её, задавливая все остальные чувства, с первого дня знакомства, когда Марина привела его в дом. Алик приготовился встретить такую же милую женщину, только пожилую – могла ли Маринина мама быть другой? Для храбрости всё же вмазался, задул, но самую капельку, для раскованности. Напряг и в самом деле исчез, и теперь Алик был готов говорить, говорить о чём угодно – хоть о философии Гегеля, хоть о выращивании риса или вымирающих видах животных; правильно вмазался, самое то.

При виде будущей тёщи оторопел от её несходства с дочерью. Вспомнилось сравнение:

как гвоздь на панихиду. Плотная кургузая фигура без шеи, глубоко утопленные глаза, короткие, даже на вид жёсткие волосы с проседью. Рот стянут щёпотью, никакая улыбка не просочится. «Мама, – Марина положила руку ему на плечо, – мы с Аликом решили пожениться, сегодня он переезжает к нам, ладно?»

Неужели эта колода – её мать?! Он улыбнулся, протянул руку и галантно шаркнул кедами. Марина прыснула, за ней он сам, всё ещё с протянутой рукой.

– Сначала переедет, а потом женится?

Говорила она скрипучим голосом, обращаясь к дочери, словно Алика не было. Марина смущённо замолчала.

– Что, ему жить негде? Так у меня не постоялый двор.

Чтобы как-то распорядиться протянутой рукой, Алик поправил пачку сигарет в кармане рубашки и вмешался в беседу.

– Вы, главное, не переживайте. Мы с Мариной уже подали заявление. Пока поживём у нас, моя мама будет рада.

…в чём он отнюдь не был уверен. Но тогда, под окрыляющим кайфом, ему казалось: обрадуется, конечно. В отличие от тебя, мымра. Стало весело. Не всё ли равно, где жить, если с Мариной? И не всё ли равно, рада будет его мать или нет, кто её спросит.

Женщина скептически взглянула на него.

– Жених… А как я знаю, вдруг он не женится?

Ничто не могло испортить Алику кайф – он был на подъёме, каждая частичка тела ликовала.

– В залог серьёзности моих намерений я вам оставлю свои парадные носки, – он с готовностью наклонился развязать кеды.

Лица мымры не видел. Услышал только: «Смотри, Мариша, наплачешься». Сняв кеды, он сидел на тёплом полу, вытянув босые ноги – ни «парадных», ни других носков не обнаружилось.

Он ослабел от смеха и долго не мог встать; оба хохотали.

Никому из двоих не могло прийти в голову что слова обернутся пророчеством.

Он хотел рассказать сестре про Марину, про дочку, но смотрел и смотрел, как серьёзный малыш на скамейке, его племянник, пил лимонад, а Ника придерживала бутылку.

Помнит ли она тот ослепительный день встречи, день мороженого?

В тот день он рассказал бы ей всё, ничего не скрывая, чтобы ложь – умелая, стыдная, ненужная – не стояла между ними теперь, когда оба стали взрослыми. Готов был распахнуться полностью – Ника поймёт, она всегда его понимала. Пускай она знает: он – чистый, вот уже год и два месяца не кололся и не закидывался, как обещал жене, вены показал бы – ни единой точечки. Косячок – это да, это святое.

Не распахнулся, не рассказал: сестра повела мальчика за дерево, на ходу расстёгивая комбинезончик. Алик закурил в ожидании. Солнце прищурилось, и тень от скамейки побледнела, почти слилась с песком.

– Алька, нам пора, – торопливо проговорила Ника. – Попрощайся с дядей Аликом, – это уже сынишке, который вцепился в неё руками и спрятал голову.

Сестра улыбнулась.

– Ужасно застенчивый. Звони, придёте в гости. Буду ждать!

…может, и ждала, кто знает? Однако не позвонил – ни на следующий день, ни потом. Собирался, но что-то удерживало: то ли долгий пробел в их отношениях, то ли вечная его нерешительность. И чем дольше откладывал, тем более ненужным стал казаться звонок, так и не воплотившийся.

…Где давний яркий день и радостное чувство: моя сестра? Ту счастливую жизнь жил кто-то другой – вон он сидит на скамейке и всё ещё улыбается, провожая взглядом уходящие фигурки, большую и маленькую, а слепой старик в давно не стиранном спортивном костюме наблюдает за ними с дивана – не глазами, а памятью, – или тем, что от неё сохранилось.

29

– Это Мика, – повторила бабушка.

Мартын, Елизавета, Родион, Игнатий, Стефания, Мария, Дмитрий… Никакого Мики. Так можно называть ребёнка или игрушку. И почему «Мика», если на фотографии дедушка?

Имена звучали непривычно для слуха – в классном журнале преобладали Тани, Володи, Серёжи. Единственная Мария наотрез отказывалась от своего имени и требовала, чтобы её называли Мариной. Позднее в моду войдут экзотические имена: Эдуард, Регина, Злата – для того, чтобы лет через тридцать смениться Иванами, Дарьями… Мода повторяется: прилив – отлив.

Ника забегала к бабушке после школы, сбрасывала ранец. Делать уроки не хотелось. А подай мне, золотко… Альбомы стали тяжелыми для её рук. Куда-то подевалась и потому забылась большая фотография с загадочным Микой. Ника путала многие лица. Кто здесь

Артемий? Где Мартын и где Родион? Если бы можно было надписать имена, как на тех бумажных куклах, которые она в детстве вырезала из бумаги! Владислав, Игнатий, Мария, медленно перечисляла бабушка, но Ника торопилась увидеть знаменитое платье, о котором рассказывала мама; дальше, дальше! Вот: Лидия стоит рядом с отцом, их головы почти соприкасаются, матросский воротник немного съехал в сторону. Снова мама, на этот раз в расклешённом пальто, на шее светлый шарф. Она же на велосипеде, в клетчатом плаще и сдвинутом набок берете. Лидия с кошкой на руках, а мама не хочет ни кошку ни собаку. Высокая девочка-подросток в полосатом купальнике – тоже мама; мама… мама… Сёстры вдвоём: одинаковые тёмные платья, стянутые ремнями, галстуки со значками, высокие зашнурованные ботинки; на головах пилотки. Мама с Полей – пионерки? Инка не удивилась: а что такого, мы же пионерки.

Второй альбом, в кожаной обложке с полысевшими вытертыми углами и тусклой позолотой обреза, лежал в самом низу. Многие страницы пустовали. Судя по неровным клочкам, некоторые карточки приклеивали для надёжности, а потом выдирали, оставив пустые места. На первой странице красовалась церковь: одинокая, с высоким острым шпилем и строгим крестом. Ни подписи, ни года; церковь и церковь.

– Кирха, – поправила бабушка, – кирха, где Мику крестили.

Незнакомое хриплое слово Ника пропустила, потому что всплыл таинственный Мика, подтвердивший себя на следующей странице светлоглазым малышом, воткнутым в пышное белое платьице. Малыша держала на коленях женщина со вздёрнутым носом, тоже светлоглазая и светловолосая. Та же курносая женщина запечатлена на свадебной фотокарточке – длинное белое платье, фата до пола, букет в руке. Рядом и жених – чёрный костюм с бутоньеркой, гладко выбритое лицо под волосами, разделёнными прямым пробором. Старомодные дядька и тётка интереса не вызывали, зато в карточку с ребёнком всматривалась долго. Такие же пухлые ножки маленький Алик просовывал сквозь прутья детской кроватки. Впоследствии Ника узнае́ т этот обнимающий жест у Мадонны на музейных полотнах, открытках, узнае́ т оберегающие руки, словно они могут защитить и спасти дитя.

– Кирха, – повторила бабушка, словно откашлялась, – свекровь моя чухонка была.

Вон та остроконечная церковь – кирха; а чухонка кто, неряха? Мама ругала: где ты так зачухалась, опять за сараями? Когда играли в прятки, то первым делом за сараями прятались: там узкий проход и почти вплотную проходит забор, однако можно вляпаться в кучу. Когда братишка приходил с чердака, где они торчали с Вовкой, зачуханным, она снимала паутину с его пальтишка, а он дрожал от страха: боялся пауков.

Чухонка оказалась самой настоящей финкой, которая носила марсианское имя Улла, а в альбом попала по уважительной причине, поскольку была матерью деда, Доната Подгурского, и Мики. Вернее, сначала – Мики, Донат родился спустя два года.

– Свекруха моя покойная. Твоя прабабка, – добавила бабушка.

Старомодный дядька рядом со «свекрухой» был не кто иной, как Матвей Подгурский, Никин прадед.

– Финляндия же за границей? И прадедушка чухонец?

То, что для бабушки было кристально ясно, Нике только приоткрывалось, порождая путаницу в голове. Сначала Финляндия никакой заграницей не считалась, а потом вдруг стала, вот и пойми. Финны жили в России, как и вся Финляндия, но в учебнике истории про это ничего не говорилось – там изнурённые рабы строили в Египте пирамиды под палящим солнцем, им было не до Финляндии. Старинная фотография позволяла рассмотреть витиеватую вышивку на платье чухонки, с от воротника донизу.

– …первым делом утром ставит кофейник на плиту и знай дует кофий весь день, как у них заведено. Мельница своя была… Насыплет зёрна, сядет и давай ручку крутить. Кофейный дух идёт по всей квартире; и не захочешь, а выпьешь чашечку.

– Your breakfast, madam.

Подносик, синий форменный рукав; в чашку льётся горячая струя. Так выглядит улыбка судьбы: финка наливает кофе правнучке своей неизвестной и давно покойной соотечественницы.

Стюардесса с готовностью ответила на улыбку, не зная, что Ника улыбнулась девочке, которая разглядывала старинные фотокарточки. Девочка задавала бездумные вопросы.

Почему так звали – Мика?

Где они жили, в Финляндии?

Дедушку тоже крестили в кирхе?

Выборг – это где?

Бабуль, а почему нет фотографии с твоей свадьбы?

…Не так скоро, золотко, я за тобой не поспеваю. Мику назвали в честь свекровкиного отца, чухонское имя. Дом они купили на Малой Портовой, её в советское время как-то иначе назвали… вертится на языке… Неподалёку медицинское училище. Дом знатный; они жили в бельэтаже.

Загадочные слова, выслушанные вполуха, по дороге домой начинали жить отдельной жизнью. Жили в бельэтаже, потому что часто стирали бельё – целый этаж натянутых верёвок звенящий таз и связка прищепок на шее курносой блондинки. Наверное, двор был маленький или тёмный. А бабушка, что чухонка зажиточная…

Наступал следующий раз, и накапливались новые вопросы, прежние отступали, забывались, и бабушка перебирала знакомые имена незнакомцев из альбома, нет-нет да и вставляя новые.

Красивая карточка, смотри! Вячеслав прислал из Варшавы, он мануфактурой торговал. Нет, на карточке не Варшава – Париж, там должно быть мелкими буквами напечатано, прочитай, а то я без очков не вижу.

Деда? Нет, его в кирхе не… не крестили. Ты погоди: давай, я тебе гренки поджарю, как ты любишь, а то в школьной столовке вас бог знает чем кормят… За дом просили дорого. Царские деньги дорогие были, не то что нынешние. Ты кушай, я чайку заварю. Я со слов свекровки знаю, это было до того как мы с Донатом поженились. Отец её приехал из Выборга и настоял, чтобы купить. Может, сам и купил? Он лесом торговал, у него своя лесопилка была, хозяйство богатое.

Что карточки нету, так мы с дедом твоим и не венчались, не хотел он в церковь идти. Расписались в ратуше, это вроде теперешнего загса. Сниматься на карточку я сама не хотела – одета была не по-свадебному, в простое платье да жакетку, к тому же ноги промочила, как сейчас помню.

Вот те на! Чухонка вон в каком роскошном платье – небось они на машине с шарами и куклой приехали, не шлёпали пешком под дождём.

Упоительно пахли гренки, на кухне было тепло. Бабушка смеялась и качала головой.

Ну, ты выдумщица! Машина, шары… В то время карету с лошадьми нанимали, а зимой сани. Свадебный поезд нарядно украшали, чтобы люди видели!

– Какой поезд – ты же говорила, сани?!

И снова бабушка смеётся, а гренок ловко соскальзывает со сковородки на тарелку, как сани с горки.

Ты меня уморишь, золотко… Кушай, кушай…

У бабушки можно было засесть с ногами на диван и читать, отмахиваясь от напоминания об уроках, и разговаривать. Эти разговоры начинались с неповоротливых альбомов, усыпальниц кем-то запечатлённой прежней жизни, и сворачивали на малозначительные, но любопытные подробности, уводя от человека с игрушечным именем Мика, тем более что пропала большая фотография с рядами крохотных лиц под одинаковыми фуражками. Пропала, а потом нашлась: оказывается, выскользнула из альбома и лежала на дне шкафа обратной стороной, притворившись обыкновенной картонкой, – но бабушке нездоровилось, и смеялась она реже.

…вот она; спасибо, золотко. Я вздремну немножко, ты сама посмотри. Хотя ты сколько раз уж видела… Полное имя? Не знаю; Мика и Мика, в честь его финского деда, тот ему наследство отписал. Да какое там наследство, Мика и не дожил… Я не говорила? Принеси-ка мне стакан и таблетки, на столе в кухне лежат. Мика на войне сгинул. Да, за родину. Как и твой дед. Убили.

…спасибо, золотко; скоро помогут, не сразу. Горькие, конечно; только горькое лекарство на пользу, сладкое никуда не годится.

Вот и Доната моего убили, бумагу прислали из военкомата. А где похоронили, не написано. Письма вот остались. Не надо мне очки, я на память знаю.

Таблетки ли так действовали или сама болезнь, но голос начинал прерываться паузами, затихал и смолкал. Ника подхватывала: «…Мы, красноармейцы, выполняем великую освободительную миссию – очистить все города и веси, временно захваченные врагом. Очищая от озверелых фашистов Украину и Донбасс, мы видим следы их неслыханного зверства. Всюду, где они хозяйничали, оставался кровавый след. Вот тебе дикие звери в облике человека! С каждым городом, селом, населённым пунктом, отнятым у немцев, возвращается жизнь сотням тысячам украинцев, проживавших на родной земле тысячелетиями. Украина, где даже воздух пел гимн радости, временно одета в траур, а великий украинский народ, народ труда, составляющий единое целое с народом Советского Союза, с помощью своей освободительницы Красной армии, прилагает все усилия, чтобы в самое ближайшее время раз и навсегда уничтожить и изгнать из своей священной земли всю фашистскую нечисть и затем снова зажить счастливой и радостной жизнью в семье народов СССР».

Бабушка незаметно засыпала. Подхватив ранец, Ника на цыпочках шла к двери.

Когда бабушки не стало, её кресло пугало непривычной пустотой. Полина набросила на него старый плед, но плед не скрыл пустоту. Несколько раз кресло переставляли. Наконец его задвинули в угол к окну, чтобы не терзало взгляд.

О, пугающая долговечность – долговещность – предметов по сравнению с кратким человеческим веком! Останавливаются незаведённые часы, годами тикавшие на руке;

пылится мебель, история приобретения которой ещё помнится, но с уходом потомков умирает, ибо новый владелец о ней не ведает, да и к чему? Вот осиротевшие книги; сто́ящими заинтересуется букинист, обведёт притворно равнодушным взглядом корешки, смахнёт лохматую пыль особой метёлочкой и заберёт в свой магазин, а через некоторое время сбросит цену для покупателя, придравшегося к едва заметным карандашным пометам на полях. И ни продавец ни покупатель не знают, что в этих тоненьких карандашных буквах бьётся мысль человека, чьё сердце давно остановилось, как его часы. Другие книги, многажды читанные, потёртые, с отставшими корешками сдадут в утиль или швырнут в раззявленный вонючий мусорный бак. Чашка, любимая тем, кого больше нет – и пить из неё неловко, и выбросить невозможно. Когда душа истерзана болью потери, то хранят и выгоревшую от времени бумагу, как Полина хранила отцовские письма, а потом передала Нике. Любовь не передалась – нельзя любить фантом: дед оставался двухмерным, будь это портрет на стене или пачка шершавых листков.

Сын и дочка уважительно слушали, когда Ника цитировала наизусть отрывки, но что значило для них, выросших из одной страны и вросших в другую, слово «Сталинград»? Оба неплохо знали историю Второй мировой войны, но Великой Отечественной она для них не была, историю учили по другим учебникам.

Какая судьба ждёт письма потом, когда некому станет хранить их? Перечитывая, сканируя, Вероника старалась не думать, зачем это делает, но мысль оставалась – навязчивая, как случайный знакомый, с которым столкнёшься в автобусе и вынуждена поддерживать ненужный, вялый разговор. И не выскочишь на остановке, торопливо попрощавшись; изволь ответить. И что ответить что нужно сохранить их как документальное свидетельство? Но ни один историк не заинтересуется письмами без конкретных сведений о войне: боях, освобождаемых территориях. Информации, увы, мало.

«7/XII – 41 г.

Здравствуй, Вера.

Пишу прямо с передовых позиций, до сих пор не имел возможности. Заняли Ростов и двигаемся к Таганрогу. По прибытии в Таганрог дам телеграмму.

Жив, здоров, обо мне не беспокойся. Единственное, чего мне не хватает, это известий от вас. Удивляюсь, что от вас нет писем. На мою полевую почту и следует писать. Пиши всё подробно: как дети, как учеба Лидочки, как твоя работа и вообще как жизнь. Получила ли 400 р. которые я перевёл 16/ XI и получаешь ли по аттестату из военкомата деньги».

Названы были Таганрог и Ростов в ещё одном письме. С именами труднее: вскользь говорилось о бойцах – безымянных, за исключением единственного, младшего лейтенанта Чебаненко. Успел ли дед написать семье Чебаненко, как собирался? И как он это сделал – «был убит, место захоронения не установлено»? Дед уцелел во время бомбёжки, а Чебаненко погиб вместе с именем, остались фамилия и звание. Не может быть, чтобы Донат сообщил семье тем казённым языком, которым писали похоронки. Если бы письма были опубликованы, потомки Чебаненко нашли бы бабушку, Полину… Существуют же сообщества ветеранов, соцсети, наконец; однако участников войны всё меньше, а письма одного из них лежат у Ники невесомым грузом. Может, стоило в своё время прислушаться к словам Алика, какими бы бредовыми они ни казались, выяснить, о каком издании он говорил?..

Письма пережили деда, фотографические склепы – бабушку. Перейдя жить к тётке, Ника укладывала учебники в ящик шкафа, где наткнулась на старые альбомы. От нежелания готовиться к экзамену вытащила их на белый свет – любопытно стало, что же так пленяло в детстве, неужто нелепые старинные моды?

Теперь она разглядывала снимки более пристально, находила надписи на обороте, вспоминала имена. Наткнулась на пионерскую фотографию матери с тёткой, вспомнила разговор с Инкой и только сейчас увидела внизу крохотные цифры «1938».

– Пионеры появились при советской власти, а мы с Лидой были скаутами. – Полина была сбита с толку.

– Но вы в пионерских галстуках?..

– В скаутских. Скауты носили синие галстуки.

На чёрно-белом снимке они выглядели серыми.

В Америке скаутские клубы – часть повседневности. Существует ли у них официальная форма и если да, то какого цвета галстуки они носят, Вероника не знала; слово «пионер» имело совсем иной смысл, нежели привычный образ красного галстука и вскинутой в салюте руки во время линейки.

…Альбомы были забыты, как за ненадобностью забываются многие вещи, пока кто-то не извлечёт их на свет. Вернувшись домой в один из осенних вечеров, Ника застала тётку в бабушкином кресле с толстым альбомом на коленях и долго, палец за пальцем, стаскивала перчатки. Видя человека изо дня в день, его старения не замечаешь, но сейчас, когда свет лампы падал на страницы, а на стене дыбилась тень кресла, сходство тётки с бабушкой поразило.

«Принеси мне, золотко, очки…»

Тётка обходилась без очков.

– Давно хотела посмотреть, а всё руки не доходили. Думала: выйду на пенсию, тогда; но зачем ждать? Этак и перезабуду всех. Елизавета Родион, Игнатий, Мартын, Стефания, Мария, Дмитрий…

– Мика. Ты забыла Мику.

…Ничего и никого Полина не забыла. Её рассказы были похожи на раскрашивание контурной карты, кошмара Никиного школьного детства – распластанный на парте лист с огромной, в трещинах, льдиной с голубыми водами вокруг, и ты безнадёжно теряешься в белом безмолвии бумаги, соскальзывая в анонимное море.

Надо было учиться жить без Мишки, и кто бы подумал, что старые фотографии могут отвлечь. Альбомы со стола не убирали. Вечером пили чай, и Полина продолжала своё повествование. В её рассказах не было скрытой неприязни к «чухонке» – была бабушка-финка, приветливая, ласковая, смешливая. Матвея, деда, вспоминала как человека нелёгкого, требовательного и подчас вздорного.

В Библии стройная система родства: Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова и далее по нисходящей. Матвей, прадед, рос сиротой. И всё же: кем и откуда были его родители, прежде чем он осиротел? Альбом молчит, и получается, весь их род пошёл от Матвея Подгурского, а до него – пустота, длинный прочерк, тянущийся разве что к Аврааму, родившему Исаака…

Матвей Подгурский гордился, что на казённый кошт окончил городское уездное училище, где преуспел в математике настолько, что мог бы поступить в гимназию, но вместо этого определился счетоводом на джутовую мануфактуру. Упорство, честолюбие и способности открывали перед ним обширные горизонты бухгалтерии. По счетоводческим делам ему приходилось ездить в Санкт-Петербург, в акционерное общество, коему и принадлежала джутовая мануфактура. Как он познакомился с Уллой, барышней на выданье из семьи выборгского предпринимателя, дед умалчивал, и его крутой нрав не располагал к расспросам. Улла, финская бабка, оказалась более словоохотливой. Она гостила зимой у родственников в Санкт-Петербурге и в сопровождении старшего брата и кузена отправилась на каток, где к ним лихо подкатил незнакомый молодой человек и представился Матвеем Подгурским, представителем акционерного общества, что в некотором роде соответствовало действительности. Новый знакомец превосходно катался, ловко поднял уроненную на лёд муфту и вручил с восхищённым комплиментом: «Прелестная белочка». Неуклюжий, к тому же дерзкий комплимент – муфта, пелерина и шапочка барышни были оторочены соболем – Уллу не рассердил, а рассмешил.

– По-моему, бабушка решила, что слова относятся не к муфте, а к ней, из-за светлых волос, – предположила Полина.

Как бы то ни было, знакомство состоялось и продолжилось: Матвей Подгурский нанёс визит санкт-петербургским родственникам Уллы, а ещё через недолгое время, будучи в Выборге, представился семье: шаг более дерзкий, чем комплимент на льду. Назвать семью благополучной было бы оскорблением: отец Уллы был успешным лесопромышленником (в интерпретации бабушки Веры – «владелец лесопилки»). Сын должен был со временем унаследовать предприятие, дочке подыскивали достойную партию, и появление на горизонте православного почти-бухгалтера без роду без племени никто не принял всерьёз, ибо родительским планам оно не могло воспрепятствовать.

Улла решила по-своему, выдернув из букета женихов (изысканного, за исключением единственного, по недоразумению там оказавшегося) – как раз это недоразумение по имени Матвей Подгурский; выбрала не иначе как от его непохожести на привычное окружение. Гнев отца никогда не распространялся на любимицу – вспыхнул было и погас, не разгоревшись. Не последнюю роль играло сиротство жениха: коли смог в люди выбиться, будет толк.

…к чему эти подробности, тем более что Ника не обладала тёткиным талантом рассказчика. Что́ из своего повествования Полина помнила сама, что додумала (и насколько верно), не известно. В памяти жил её голос – глубокий, тёплый, увлечённый. И в классе литературные герои, вместо того чтобы смиренно занять нишу «лишних людей», облекались плотью, превращаясь в любящих и жестоких, щедрых и скупых, ограниченных, смешных, хвастливых, но понятных и живых людей. Точно так же оживали старые сепии: застывшие лица меняли выражения, дамы переглядывались и поправляли шляпки, мужчины с облегчением откашливались, меняли позы, улыбались, закуривали, и невеста подносила к лицу букет. Елизавета, Родион, Игнатий, Мартын, Стефания, Мария, Дмитрий и другие, давно ушедшие в небытие, обретали голоса, но для этого нужен был дар извлекать из картонок живых людей особыми, свойственными только тётке, словами.

Ника не умела. Для её детей все имена навсегда останутся чужим мартирологом, а файл со снимками и скупыми жизнеописаниями повиснет в компьютере, чтобы кого-нибудь озадачить, например, строчкой: «Итак, мезальянс состоялся. Через год, в 1902, родился Мика, через три года Донат».