Текст книги "Мургаш"

Автор книги: Елена Джурова

Соавторы: Добри Джуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

– Оставьте его. Это я бросил.

– Ах, ты? – удивился агент. – А где ты это взял?

– Случайно нашел, на Витоше. Положил в карман, чтобы потом прочитать…

– Как это, Коста, у тебя все «случайно» получается? – подошел к нему агент и взял его за подбородок.

– Что все?

– А вот что: «случайно» находишь листовки, «случайно» их носишь в кармане, «случайно» тебя исключают из училища, «случайно» арестовывают, «случайно» ты работаешь в нелегальной типографии…

Тут агент понял, что сказал лишнее. Он осекся, толкнул Косту в грудь и добавил сердито:

– Мы еще с тобой поговорим.

Этого было достаточно, чтобы мы все поняли: полиция действительно напала на наш след. Еще осенью 1936 года я переехал в Софию, там мне было поручено работать в одной подпольной типографии, и это продолжалось до 13 августа, когда меня и Косту арестовали.

Утром состоялся обещанный разговор. Он начался с избиения и избиением закончился.

На второй же день я убедился в том, что полиция была осведомлена о моей работе в нелегальной типографии. Она захватила наш ротатор, арестовала и Коле Зеленого. Единственно, о чем полиция не знала, кто мне дал поручение связаться с ним.

Чтобы избежать излишних побоев, я признался, что действительно работал в типографии, ибо был в затруднительном финансовом положении и решил подрабатывать в типографии, где мне платили 50 левов в день.

Разумеется, это особенно никого не могло ввести в заблуждение, но было удобной версией, которую я мог отстаивать на суде.

– Раз так, то не скажешь ли, кто рекомендовал тебя для работы в типографии, кто у вас шеф?

– Пожалуйста, мог бы и сказать…

– Имя! Имя говори! – крикнул следователь и ударил кулаком по столу.

– Вот имени я его и не знаю. Все скажу вам, а имени не знаю…

– Откуда ты его знаешь?

– Встречался с ним на вечеринках…

– Как он тебе предложил работать в типографии?

– Спросил, не хочу ли я заработать немного…

– А ты сказал, что хочешь?

– Да. Кто же откажется…

– Слушай, парень, неужели ты считаешь нас всех идиотами? Незнакомый человек ни с того ни с сего предлагает тебе работу, и не где-нибудь, а в подпольной типографии?!

– Я правду вам говорю…

Этот разговор, сопровождаемый постоянными побоями, повторялся десятки раз, пока агенты не убедились или не сделали вид, что верят мне.

– Ну хорошо, – сказал следователь. – Ты узнаешь своего шефа по фотографии?

– Конечно, узнаю… Столько раз его видел…

Я действительно много раз виделся с Миткой Шофером, который меня связал с Коле Зеленым. Это было совершенно верно. Но я, конечно, не собирался опознавать кого бы то ни было по полицейским альбомам.

На каждом листе в альбоме были снимки в профиль и анфас. Одних людей я знал по имени, других просто в лицо – видел когда-то на собраниях. Но ни в одном из них я «не мог» опознать таинственного незнакомца, которого так упорно искала полиция.

Терпение следователей стало иссякать.

– Этот? – спрашивали они, показывая следующий снимок.

В некоторых случаях я долго всматривался, потом… отрицательно мотал головой. В других случаях отвечал сразу:

– Нет, не он.

Когда мне перелистали все альбомы, начальник сказал:

– А ну-ка опиши нам его!

И я стал описывать внешность человека. Чтобы не сбиваться на допросах, я описывал портрет реального человека – сына бай Симо, который держал закусочную на улице Раковского. Парень этот никогда не имел к нашей работе никакого отношения.

Я дал такие подробные приметы, что агенты даже поверили мне и в следующем своем бюллетене поместили подробное описание «опасного коммуниста».

Вскоре нас перевезли в центральную софийскую тюрьму. После издевательств во время следствия попасть в тюрьму, к своим товарищам, было настоящей радостью.

На следующий же вечер с нами связались товарищи из партийного руководства, расспросили подробно о допросах, о том, что мы говорили своим следователям. Потом мы обсудили линию поведения на предстоящем суде. Наши товарищи позаботились и о том, чтобы у нас был защитник.

Из тюрьмы в суд нас вели в наручниках, в сопровождении двух охранников. Я жадно вглядывался в лица прохожих с надеждой, что встречу кого-нибудь из знакомых. В суд я шел как на праздник.

– Признаете, ли себя виновным? – спросили меня на суде.

– В чем виновным?

– Вы что, не читали обвинительного заключения? Вас судят за преступные действия, – раздраженно сказал судья.

– Этой деятельностью я могу только гордиться!

Мой адвокат, старый коммунист, трогал меня за руку и шептал:

– Отвечай короче. Ты прав, но такими разговорами можешь схлопотать себе лишний год тюрьмы.

Я пожимал плечами. Разумеется, адвокат был прав. Но снова и снова вступал в пререкания с прокурором. Он прерывал меня, когда я начинал говорить об издевательствах в полиции, о побоях, о бесчеловечном режиме.

Когда предоставили слово Коле Зеленому и Косте, они также стали жаловаться на инквизиторский режим в полиции, и судья поспешил закончить допрос.

– Мы сейчас судим не полицию, а вас, – проговорил он.

К вечеру наше дело было окончено. Мы с Костой были осуждены на год тюремного заключения каждый. Коле Зеленый получил три.

Осужденных отвели обратно в центральную тюрьму. Для нас тюрьма была настоящим университетом. Там можно было встретить и молодых и пожилых людей, полуграмотных рабочих и профессоров – профессиональных революционеров с большим жизненным опытом и огромной эрудицией.

Нелегальная тюремная партийная организация старалась, чтобы заключенные изучали стенографию, иностранные языки, историю, философию, политическую экономию, социологию и учились плетению корзин.

Не прошло и двадцати дней нашего пребывания в тюрьме, как пополз слух, что среди нас – провокатор. Старший по нашей камере как-то отвел меня в сторону и кивком показал на одного из заключенных.

– Берегись его. Говорят, он работает на полицию.

Я посмотрел на этого человека и подумал, что вижу его впервые. Сейчас мне показалось, что у него маленькие бегающие глазки, злобные, подстерегающие; отвисшие уши, нижняя челюсть выдается, как у обезьяны.

Он редко смеялся, и это стало тяжелой уликой. Не смеется лишь тот, у кого совесть не чиста. В то тяжелое и страшное время наша главная сила была в единстве, во взаимном доверии, в уверенности, что за тобой стоит друг, на помощь которого можешь всегда рассчитывать.

И вот наше самое сильное оружие – вера в товарища – было выбито из рук.

Гангрену необходимо оперировать, провокатора – ликвидировать, если это невозможно – изолировать.

И мы его изолировали. Он остался один, совершенно один против сотен заключенных. С ним никто не разговаривал, никто не давал ему огня, чтобы прикурить, кружку воды, кусок хлеба… И маленькие его глазки расширялись от ужаса, он смотрел на нас с мольбой, ожидая, что мы скажем ему хоть слово – пусть даже слово гнева и осуждения, но мы молчали: ведь мы считали, что перед нами возможно – враг!

А потом нам сообщили: он действительно враг!

До этого момента мы только молчали. Теперь пришла пора действовать.

Несколько лет назад провокатор, вероятно, был бы сразу убит. Но сейчас мы заявили начальнику тюрьмы:

– Уберите своего человека!

– Вы ошибаетесь, господа, он ваш же товарищ, и, как и все вы, будет находиться в тюрьме до тех пор, пока не истечет срок наказания.

– Если вы не переведете вашего провокатора к уголовникам, мы объявляем голодовку.

– Это ваше дело, но я буду строго соблюдать тюремный режим.

Человек стоял в камере с побледневшим лицом, опустив плечи, и вопрошающе глядел на нас. Но мы молчали. Молчали до того момента, пока надзиратель не открыл дверь камеры и в нее не вошел один из уголовных, неся бак с похлебкой.

– Мы объявляем голодовку, – заявил наш староста. – Будем голодать до тех пор, пока начальство не уберет от нас своего провокатора.

Он вскинул руку и пальцем чуть не уперся в грудь нашего бывшего товарища. Тот стоял не шевелясь, с отрешенным взглядом.

– Наливай ему! – приказал надзиратель разносчику. Тот начал наполнять миску. Налил один черпак, потом второй, третий, пока похлебка не полилась через край. Провокатор молчал, словно не понимая, что происходит. Потом он медленно взял миску в руки и швырнул ее в бак.

– Убирайся!

Разносчик поспешно отступил назад.

– Но, но, полегче, – прикрикнул надзиратель, – не тронь! Они плюют на тебя, а ты еще подлизываешься.

Надзиратель и разносчик вышли. Дверь захлопнулась, и мы улеглись на нары. При голодовке силы нужно было беречь. Вскоре дверь камеры снова с шумом распахнулась. Сзади надзирателя маячила фигура солдата с винтовкой.

– Ты, ты и ты – все немедленно в карцер! Этот пусть остается.

Мы неторопливо начали вставать с нар, и, выходя из камеры, бросали презрительные взгляды на провокатора. Вероятно, они были словно пули.

Голодовка продолжалась и в карцере до тех пор, пока не стало известно, что провокатор переведен к уголовникам.

Там его и оставили. Начальник тюрьмы несколько раз вызывал его к себе, предлагал подписать просьбу о помиловании, обещая сразу же освободить его из тюрьмы. Однако на все уговоры заключенный неизменно отвечал «Нет!»

– Но почему же?! – не выдержал однажды директор. – Почему ты не хочешь свободы? Неужели ты думаешь, что они когда-нибудь простят тебя?

– Вы обманули моих друзей, вы смогли ввести их в заблуждение, но со мной этого вам сделать не удастся. Или вы, господин начальник, забыли, что я коммунист и поэтому сижу здесь?

Впоследствии он доказал на деле, что действительно коммунист, проявил твердую волю, веру в партию и вновь вернулся в ее ряды.

Оружием заключенных в борьбе против произвола администрации всегда была голодовка. О ней сразу узнавала общественность. В газетах – отечественных и зарубежных – начинали появляться соответствующие сообщения и отклики, правительству направляли гневные письма, в тюрьме появлялись различные делегации, в знак протеста проходили стачки на фабриках и заводах. И потому ничто не могло так испугать администрацию тюрьмы, как объявление голодовки.

В софийской тюрьме мы несколько раз объявляли голодовку. За участие в одной из них я был отправлен в карцер на десять дней. Нас вместе с бай Янко из Костенца направили в «жабий рай» – карцер. Он находился в левом крыле подвала и действительно представлял собой идеальный питомник для жаб и лягушек. Из лопнувшей канализационной трубы постоянно текла грязная вода и превращала в жидкое месиво глиняный пол. В воздухе стояло нестерпимое зловоние.

Не успел я выйти из «жабьего рая», как меня вызвали на свидание. Приехала из села мать. Увидев меня, бледного и худого, она заплакала и сказала:

– Ах, Донко, Донко, до чего же тебя довели…

В конце 1937 года большинство заключенных перевели в сливенскую тюрьму. Туда в феврале 1938 года отправили по этапу и меня. Политзаключенные здесь делились на две категории. На первом этаже помещались «зеленые» (новички), а на верхних этажах – люди, не раз сидевшие в тюрьмах. Дирекция опасалась их влияния на молодежь и потому содержала отдельно.

Каждый день на два часа нас выводили на прогулку. Однажды, когда мы возвращались с прогулки в камеры, я заметил своего товарища из Тетевена – Караибряма.

– Привет! – поднял я руку.

– Привет!

Таков был весь наш разговор. Но и этого было достаточно, чтобы начальство снова засадило меня на двадцать дней в карцер.

На пятый день пребывания в карцере меня посетил сам начальник тюрьмы.

– За что посадили? – спросил он.

– Встретился с земляком и поздоровался.

– И все?

– И все.

– Как можно за такой пустяк сажать в карцер?! – сердито сказал начальник сопровождавшему его главному надзирателю. – Проверьте, так ли это, и отправьте заключенного обратно в камеру!

Я стал ждать перевода. И ждал целых десять дней.

Однажды надзиратель открыл дверь карцера:

– Выходи! Пойдешь к начальнику.

Когда я шел по коридору, у меня закружилась голова: отвык от света и нормального воздуха.

Стол начальника был застлан белой скатертью и уставлен деликатесами. Было и вино. Начальник любезно пригласил меня сесть и угощаться. От вина я отказался, а вот ветчины и луканки с солеными огурцами поел.

– А ведь можно сократить срок пребывания в тюрьме! – сказал мне начальник.

– Это как же?

– Очень просто. Подпишешь заявление, что отказываешься от прежних убеждений, и все. Через неделю я собственноручно вручу тебе билет до Софии.

Я встал:

– Спасибо за вкусное угощение. А подписывать ничего не буду.

– Предпочитаешь карцер, да?

– Да.

Немного спустя, радуясь чувству сытости, я шагал с надзирателем к своей норе. Там мне предстояло пробыть еще пять дней…

5

В конце письма Добри приписал: «Теперь, после того как ты знаешь обо мне все, хочешь ли ты стать моей женой?»

За окном сгущался мрак, окутывая дома и деревья. Я была в комнате одна. И мне нужно было ответить на этот вопрос. Набравшись смелости, я прошептала:

– Хочу…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

В конце 1944 года в окружное управление министерства внутренних дел поступила телеграмма:

«Нанко Перпелиев, бывший начальник полиции в Плевене, бежал в Югославию, где у него жили родственники по линии жены. Суд приговорил его к смертной казни. Примите меры к его розыску и выдаче болгарским властям. Управление милиции. Плевен».

Две недели спустя дежурный ввел ко мне в кабинет небритого человека с низко опущенной головой.

– Товарищ начальник! Нанко Перпелиев!

Неужели это действительно мой одноклассник Нанко? Жизнерадостный парень, неутомимый спорщик, первый запевала?

Нет, это не тот Нанко. Передо мной стоял полицейский, согнувшийся под тяжестью совершенных им преступлений и со страхом ожидавший возмездия.

– Добри, – начал он, потом осекся. – Господин начальник…

Правильно, Перпелиев. Здесь нет твоего одноклассника, земляка, товарища детства. И о чем нам, в сущности, говорить? О твоей вине? Она доказана судом. О преступлениях, которые ты совершил? Они раскрыты полностью. Может быть, о твоих соучастниках, которые успели скрыться, а быть может, даже перекраситься в «наших»? Только об этом можно с тобой говорить.

– Я вас слушаю.

– Господин начальник! Меня оклеветали… Все, что обо мне рассказывают, неверно… Я был просто исполнителем, добросовестно выполнял служебные обязанности… Это была ошибка, огромная ошибка, когда я поступил в полицию. Однако, Добри, ты знаешь… Разве ты не помнишь тридцать девятый год, когда мы встретились с тобой?.. Тогда я знал, что ты был коммунистом, мог тебя арестовать, а я ведь отпустил тебя. Скажи, помнишь ты это?..

И я вспомнил… Март 1939 года. Тогда у меня уже выработался рефлекс не только замечать, а просто чувствовать приближение полицейских агентов. Но на этот раз я сплоховал: то ли весна действовала, то ли предстоящая встреча с Леной, но я не услышал, не почувствовал быстрых шагов сзади. И когда чья-то тяжелая рука легла мне на плечо, удивленно обернулся.

Передо мной стоял полицейский офицер в аксельбантах и с тонкой, слегка изогнутой саблей. Лаковые сапоги сверкали, а фуражка была слегка заломлена.

– Иди впереди меня! И если надумаешь бежать… – Он многозначительно расстегнул кобуру пистолета.

– Зачем мне бежать?

– Ты сам знаешь.

Это был Нанко. Я не видел его много лет, но знал, что он работает инструктором в софийской полицейской школе.

Он шел в двух шагах за мной и резко подавал команды:

– Налево, руки назад, не оглядываться!.. Направо!..

У подъезда управления пожилой усатый полицейский растворил перед нами дверь. Мы прошли в кабинет Нанко. Он сел за стол, а я остался стоять, быстро соображая, за что мог быть арестован.

По лицу полицейского инструктора поползла довольная усмешка. Он стал листать какую-то папку, потом отбросил ее в сторону:

– Мы уже давно тебя ищем.

– Я этого не знал.

– Не знал, потому что забыл оставить свой адрес… – сострил он. – Вы, нелегальные, постоянно забываете оставить свой адрес в полиции. Но мы вас находим и без адресных карточек. От нас не спрячешься. Теперь ты, надеюсь, понял, в чем дело?

Я понял, что произошло какое-то недоразумение:

– В чем дело? У меня есть адрес, есть адресная карточка. Может быть, вы не знаете об этом? Так проверьте. Позвоните по телефону, вам скажут мой адрес.

– Позвоню. И если ты обманул меня…

Он нажал кнопку звонка. Через миг появился полицейский, щелкнул каблуками:

– Что прикажете, господин начальник?

– Отведите его в дежурное помещение. Он арестован.

Через три часа меня снова привели к Нанко. В руках у него был какой-то зеленый листок.

– Почему ты уклоняешься от военной службы?

Я собрал всю свою волю, чтобы выглядеть смущенным и сбитым с толку.

– Да что вы! Ничего подобного…

– Люди его разыскивают по всей стране, а он… «Ничего подобного»! Ты понимаешь, что за уклонение от воинской повинности ты подлежишь суду?

– Но я не получал никаких повесток!..

– Вот она! Завтра же явишься на призывной пункт… – И он подал мне листок, который держал в руке, и заставил расписаться в том, что я получил повестку. – Немедленно отправляйся в казарму. Знай, что досье твое уже там. Одно слово – и ты опять окажешься в тюрьме.

И вот сейчас эту историю просил меня вспомнить бывший полицейский инструктор, бывший плевенский околийский начальник полиции Нанко Перпелиев. Неужели он мог думать, что эта история в какой-то степени облегчит его участь?..

2

У главных ворот казарм 25-го драгоманского полка в Сливнице меня встретил часовой:

– Ты куда, приятель?

Я ему объяснил, что опоздал немного, так как мне вовремя не прислали повестку. Меня провели в полковую канцелярию, а уже через полчаса зачислили солдатом в противотанковый взвод специальной роты.

И вот я предстал перед ротным фельдфебелем. Первый его приказ был лаконичен:

– Шагом марш в парикмахерскую. Там тебе сбреют эту шевелюру и усы. У нас усы разрешается носить чинам от фельдфебеля и выше.

Шевелюры своей я не жалел. Меня два раза наголо уже обривали в тюрьме. А усов было жалко.

– Ну, – повысил голос фельдфебель, – чего мнешься? Марш!

Пришлось повиноваться. Парикмахер, пожилой солдат, без лишних слов придал мне уставной вид.

Постриженный и побритый, одетый по всей форме, явился я к взводному командиру подпоручику Христову. Он строго оглядел меня, спросил, почему я опоздал, а потом поспешил отправить во взвод.

Солдаты взвода уже прошли часть программы одиночной подготовки. Но я быстро их догнал.

Однажды во время отдыха прибежал связной командира полка:

– Новобранец Добри Добрев! К полковнику!

Взводный унтер Владов при этих словах встал, поправил ремень и подозвал меня к себе:

– Что ты натворил?

– Ничего не знаю, господин унтер-офицер…

– Натворил, братец! – сказал Владов безапелляционно. – Полковник не стал бы тебя приглашать на чашку кофе: ведь ты не брат министра. А? Дай-ка я на тебя посмотрю, все ли у тебя в порядке, чтобы он потом не потащил меня…

Меня ввели в просторный кабинет полковника. За большим черным письменным столом стоял небольшого роста коренастый человек в полковничьих погонах. Позади него в золотой раме на стене висел портрет царя.

– Господин полковник, явился по вашему приказанию!

Он сделал рукой знак приблизиться. И когда я подошел на расстояние трех шагов, также молча, жестом остановил меня. Потом сел в кожаное кресло и закурил сигару.

– Ты знаешь, зачем ты здесь?

– Никак нет, господин полковник.

– М-да, – промолвил он. – Видишь эту папку?

Полковник постучал по обложке папки, на которой типографскими буквами значилось «Дело № . . .», а дальше стояла моя фамилия.

– Так вот: это сочинение посвящено тебе. Я лично думаю, что этого вполне достаточно, чтобы отправить тебя за решетку. Но…

Полковник сделал длинную паузу:

– Ты сейчас находишься под покровительством военного закона. Исполняешь свой долг перед отечеством… Поэтому я буду снисходителен… Но…

И тут он стукнул кулаком по столу:

– Я не потерплю коммунистической заразы в моем полку! Понял?

– Так точно, господин полковник! – ответил я в тон ему.

– Что было, то было. Здесь ты солдат – и никакой политики. Иначе не сносить тебе головы. Я хочу от тебя одного – слушайся своих начальников, а обо всем другом – забудь!

Видимо, из полиции пришло досье, и полковник решил меня предупредить, что ему обо мне все известно. Это была «профилактика» против «большевистской заразы».

– Так и знай: о каждом твоем шаге мне будет известно. И если шагнешь не туда – пеняй на себя!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

«Здравствуй, защитник Болгарии, храбрый воин его величества Бориса III, царя всех болгар!»

Письмо занимало целых восемь густо исписанных страниц. Такой плохой почерк и цветистый стиль был только у нашего поэта – Ящерицы. В начале письма шли рассуждения о долге солдата, в конце – здравицы в честь царя и великой Болгарии, наилучшие пожелания Гитлеру, Муссолини и микадо и обращения к всевышнему. В середине же письма Поэт пересказывал новости, касающиеся внутреннего положения Болгарии, и слово в слово переписывал передовую статью из последнего номера нелегальной газеты «Работническо дело».

Письмо Ящерицы было для меня как солнечный луч, чудом пробившийся через толстые стены каземата.

После крупных провалов в воинских конспиративных организациях в 1934—1935 годах партия решила не создавать больше подпольных ячеек в армейских частях. Но можно ли было долгие месяцы обойтись без того, чтобы не обменяться с кем-нибудь заветными мыслями? Хотелось иметь вокруг себя своих ребят. Найти их было нетрудно. Их легко можно было узнать по разговорам, книгам и песням.

Во время полковых поверок один маленький симпатичный солдатик изо всех сил старался перекричать самых горластых:

«Я, господин сержант, новобранец Борис Шаренволов, из села Пордим, Плевенской округи». Вот к нему-то я однажды и обратился:

– Не приходилось ли тебе бывать в Плевене?

– Три года учился там. А ты?

Оказалось, что у нас общие знакомые, мы бывали в одной и той же закусочной, брали книги в одной и той же библиотеке. После того как мы достаточно прощупали друг друга, солдатик как бы между прочим спросил:

– А Коцика знаешь?

Уже в те годы Коста Златарев – Коцик, – геройски погибший в 1941 году, был вожаком плевенской молодежи.

– Как же, это мой друг! У нас давняя дружба и с ним, и с его женой Саней. Очень хорошие товарищи…

– Действительно, настоящие товарищи, действительно – друзья.

Я хлопнул Бориса по плечу и засмеялся. После Борька признался: «Как сказал «товарищи», то я окончательно решил, что ты свой, а опасение все же не покидало: ну, а если провокатор? Тогда решил прибавить к слову «товарищи» еще и «друзья». В случае чего, скажу, что никакого «плохого» смысла я не вкладывал в это «страшное» слово».

Через несколько дней получил то самое письмо от Ящерицы. Положил его в карман, а оказавшись наедине с Борей, отдал ему.

– Прочтешь и вернешь мне. Смотри, чтобы никто ничего не видел.

И по тому, как он проворно спрятал письмо, даже не посмотрев, что ему дали, я понял, не впервой имеет дело с бумагами, которые не предназначаются для чужих глаз.

Возвращаясь в казарму, я весело насвистывал. Теперь уже я не один: рядом единомышленник и товарищ.

2

Два раза в неделю почтальон приносил мне по синему конверту со штемпелем военной почты. Это были письма от Добри.

Мы сидели с мамой и Матой на кухне, занятые шитьем, когда постучали в дверь:

– Почта!

Такой же синий конверт. Что это может значить? Я только вчера получила его письмо. Не случилось ли что-нибудь? Несколькими днями раньше Добри мне сообщил, что проведет в казарме не сокращенный, а полный срок.

Распечатала письмо.

«Милая Лена, у меня все хорошо…»

Слава богу, ничего худого нет. Но тут же все в глазах затуманилось, строчки расплылись, запрыгали. Что все это значит?

«…Прежде всего должен сообщить тебе новость. Ты теперь перестала быть моей невестой. По приказу командира с сегодняшнего дня моей невестой стала Манлихера. У нее тонкая талия и…»

Из глаз посыпались слезы, и я опустилась на кровать, словно подкошенная.

– Что случилось, Лена? – спросила мама, встревоженная моими рыданиями.

– В чем дело, Лена? – допытывалась, наклонившись надо мной, Мата.

– Добри… У Добри есть другая невеста…

– Что? – буквально вскрикнули обе женщины и одновременно кинулись к упавшему на пол письму.

«Ты теперь перестала быть моей невестой…» – прочитала мама.

– Разбойник! Обманул мою дочь…

Мата тихо всхлипывала, чувствуя себя виноватой: ведь это она твердила: «Добри хороший, Лена. Наш парень, настоящий человек, правдивый, отзывчивый…»

Без стука в комнату вошел Генчо. Увидев всех в слезах, он в смятении остановился.

– Не ожидала я такого от Добри, – набросилась на него Мата. – Как он мог с девушкой так поступить…

– В чем дело? – спросил Генчо, смущаясь под взглядами разгневанных, заплаканных женщин. – Что случилось?

– Возьми, прочитай, – подала ему письмо Мата. – Читай!

Генчо хмурился, читая только первую строчку. Затем на лице его заиграла веселая улыбка.

– Из-за кого, значит, тебя покинул Добри?

– Ну, как же, Махлихера или Маниера у него там нашлась, – отозвалась мама.

Никто не мог понять, почему Генчо вдруг схватился за живот, надрываясь от смеха.

– Ох, доконают меня эти женщины, – сквозь слезы проговорил он. – Из-за Манлихеры, значит, ревет Лена?

– Чего ты смеешься как сумасшедший? Говори толком! – не отступала Мата.

Генчо перестал наконец смеяться и в нескольких словах объяснил, что, раздав новобранцам оружие, фельдфебель сказал им: «Теперь у вас нет ни любимых, ни невест. Вашей девушкой будет Манлихера четвертого образца[5]5
  Австрийская винтовка.


[Закрыть]. И если увижу, что кто-нибудь будет плохо ухаживать за своей нареченной – пусть пеняет на себя…»

Все облегченно вздохнули. Вытирая слезы, я проговорила:

– Все-таки… Так шутить нельзя.

3

1 сентября 1939 года радио принесло весть: немецкие войска вторглись в Польшу. Два дня спустя телеграфные агентства передали сообщение: «Англия и Франция вступили в войну против третьего рейха».

Началась вторая мировая война.

В те дни офицеры являлись в казармы рано утром и уходили поздно вечером. Настроение у них было приподнятое, походка гордая. А полк гудел как потревоженный улей.

Чем дело кончится?

Кто победит в войне?

Вмешается ли Советский Союз?

Эти вопросы не давали нам покоя.

В полку постепенно сформировался крепкий партийный актив, в который входили Иван Соколов, Борис Шаренволов, Иван Цачев, Никола Желявски и Александр Георгиев. Каждый из них поддерживал связь с нашими единомышленниками в ротах. Однако, когда мы собирались вместе, то вели разговор не как члены какого-то комитета, а как приятели: никому не хотелось, чтобы его обвинили по партийной линии в авантюризме или сектантстве. И все же партийная организация существовала. Спустя несколько дней после начала войны полковой актив собрался на одно из своих «заседаний». Сколько же надежных людей в полку? Подсчитали – двадцать шесть. Двадцать шесть коммунистов в одном полку – этого было вполне достаточно, чтобы в случае необходимости предпринять серьезные, решительные действия.

Разумеется, для таких действий требовались подходящие условия и разрешение партийного руководства. А пока мы поставили перед собой задачи: укреплять свою организацию, расширять влияние на молодежь, вести борьбу против грубого обращения командиров, добиться улучшения питания в армии, распространять правду о Советском Союзе, быть всегда начеку.