Текст книги "Мургаш"

Автор книги: Елена Джурова

Соавторы: Добри Джуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

– Соте, почему ты танцуешь с моей девушкой?

Сотир делает шаг вперед и отвечает через плечо:

– Откуда мне было знать об этом, Добри? В другой раз ты меня обязательно предупреждай.

В глазах его прячется усмешка. А глаза девушки темнеют, между бровей пролегает морщинка.

Это та самая девушка с Красной поляны.

Впервые я увидел ее в прошлое воскресенье, когда мы устроили встречу вместе с рабочими резиновой фабрики ППД и текстильщиками из Подуяне. На Красной поляне я был в широких морских брюках и в чужом пиджаке. Однако всем, да и мне самому было наплевать на то, как я одет, пока не появилась она, высокая и стройная, словно сошла со страницы журнала мод.

Я посмотрел на нее – она почему-то пряталась за спины подруг. Поймав за руку одну из наших девчонок, я показал глазами на незнакомку:

– Кто такая?

– Она наша текстильщица.

– А чего это она так вырядилась?

– А сам-то на кого похож?

Я посмотрел на себя: хорош! Пиджачишко жмет в плечах. Штаны ширины необъятной. Голова – под нуль. За три дня, до того как нас выпустить, начальник тюрьмы приказал всех постричь наголо.

Я не стал навязываться. Приглашал танцевать ее подруг, а с ней и словом не обмолвился.

Ненка, видимо, заметила это. Улучив момент, подошла ко мне и спросила:

– Что, понравилась наша Лена?

– Кто она такая?

– Наша девушка. Хорошая…

В следующее воскресенье должен был собраться актив подуянских текстильщиков. Должны были присутствовать и наши представители. Собрание предполагалось провести в доме у Ненки и Невены на улице Юндола. Будто невзначай я спросил у Ненки:

– А что, Лена тоже придет?

– Конечно!

В субботу, получив недельную зарплату, я отправился прямо в магазин. Денег хватило только на гольфы и ботинки, но и это было уже кое-что.

На другой день я пришел на собрание одним из первых. Ребята и девчата стали уже собираться, а Лены все не было. Я уже подумал, что она не придет, но как раз в этот момент Лена явилась вместе с Ненкой, которая вела ее за руку, как маленькую. Сотир завел патефон и, пока я раздумывал, уже пригласил Лену танцевать. Тогда я встал перед ними и спросил:

– Соте, почему ты танцуешь с моей девушкой?

Разумеется, это не лучший способ знакомства, но мне почему-то хотелось, чтобы она с первого дня знала, что я думаю о ней, как о своей девушке.

Когда Лена и Нанко отправились вместе в совет профсоюза, Ненка схватила меня за руку:

– Слушай-ка, Добри! Лена совсем молодая, только что вступила в наши ряды. Смотри, не обижай ее, а то как бы нам не пришлось видеть ее здесь в последний раз!

Ненка строго смотрела на меня.

– Ты же сама сказала, что девушка она хорошая, что она наша?

– Ну сказала.

– Так какого дьявола… Ты что меня не знаешь?

2

Из сливенской тюрьмы я вышел 27 августа 1938 года. На прощание товарищи дали мне адрес, заставив повторить его несколько раз: портновская мастерская Ивана Бонева, улица Регентская.

– Придешь к Ивану – тот скажет, что надо делать…

Прибыв в Софию, я отправился по указанному адресу. Мастерскую нашел очень быстро и стал прохаживаться возле нее. В помещении работали две молодые женщины, там же находился какой-то мужчина, видимо клиент. Я решил подождать, пока он уйдет, отошел в сторону, достал газету и начал читать, время от времени поглядывая на дверь.

Потом я вошел в мастерскую. Одна из женщин подняла голову и вопросительно посмотрела на меня.

– Это мастерская Ивана Бонева?

– Она самая.

– А где хозяин?

– Нет его дома.

– А когда вернется?

– Не знаю. Он в провинции.

– Видите ли, я приехал из Сливена и хотел бы передать вашему хозяину большой привет от друзей.

«Из Сливена» в то время звучало как пароль. Там в тюрьме находились почти все политические заключенные.

Глаза женщины подобрели, но она по-прежнему строго спросила:

– А как тебя зовут?

– Добри Маринов…

– А мать?

Вопрос был неожиданным, но я ответил просто:

– Гана.

Тут женщина окончательно преобразилась, мягко улыбнулась, подала мне руку. Голос ее звучал ласково:

– Ну здравствуй, Добри! Милости просим! – Затем она обернулась к подруге: – Боянка, это сын тети Ганы – Добри. – И уже ко мне: – Это моя сестра Боянка, жена Ивана. А меня зовут Иванка.

Мне подали стул. Видя мое недоумение, женщины поспешили объяснить, что зимой по дороге ко мне здесь, у Ивана Бонева, останавливалась моя мать.

– Тетя Гана говорила, что тебя выпустят к первому сентября… А Иван действительно уехал в провинцию. Какой-то тип все крутился около нашего дома. И потому мы решили, что ему лучше уехать на несколько дней. Да и мы, честно говоря, когда увидели, что ты околачиваешься под окнами, решили, что и ты из этих…

Иванка улыбнулась виновато:

– Не сердись… Сам знаешь, какие времена…

Спустя некоторое время мы разговаривали так, будто знали друг друга всю жизнь.

– Что же ты теперь собираешься делать?

Что тут можно ответить? Ведь именно для того я и пришел сюда, чтобы узнать, что мне делать… Перед тем как попасть в тюрьму, работал в вулканизационной мастерской. Но теперь там, конечно, места для меня не было. Да и жить мне было негде.

В этот момент дверь с шумом отворилась, и в комнату вошел черноволосый худощавый парень с живыми проницательными глазами.

– Ты-то нам как раз и нужен! – воскликнула Иванка.

– Карачора всегда на посту, – засмеялся парень и посмотрел на меня.

– Это Добри. Он только что из тюрьмы. Надо ему помочь.

– Здорово! – протянул он мне руку. – Где работал раньше?

– В вулканизационной мастерской.

– Хорошо. А теперь будешь работать у нас на ППД. Хозяин получил большой заказ и сейчас ищет рабочих.

– А как с квартирой? – спросила Боянка.

– В Кантон Вуте.

Дело было улажено. Иван Карачора, по-видимому решив, что все в порядке, уселся на стул и спросил:

– Ну рассказывай, как «там»?

Я стал рассказывать. Говорил целый час. Наконец Иванка встала:

– Ладно, для рассказов еще будет время. Забирай-ка человека и веди устраивать.

Через полчаса мы с Карачорой вошли в большой фруктовый сад. Хозяин построил в саду маленький домик из двух комнат. Сам он жил в городе и одну комнату сдавал внаем: ему и деньги шли, и было кому присмотреть за садом и гонять ребятишек из соседнего квартала, охочих до ягод и яблок. Рядом с домиком стоял кантон – небольшая трансформаторная будка. На стене кто-то нацарапал углем: «Кантон Вуте». Отсюда получил название и домик.

Уже смеркалось, когда Карачора без стука отворил дверь. Мы вошли. В комнате была маленькая печь и две железные кровати. В дверях и стенах торчали большие гвозди вместо вешалки. За крошечным кухонным столиком сидел мужчина и что-то писал. Двое других, устроившись на кровати, ужинали хлебом с колбасой.

Карачора объявил:

– Ребята, привел вам нового квартиранта. Зовут его Добри. Только вчера вышел из сливенской тюрьмы. Будет работать у нас на ППД.

Все трое встали. Самый высокий, горбоносый, старательно вытер руки газетой, сделал шаг вперед, церемонно поклонился и произнес:

– Садовая голова.

– Генчо, не дури, а то товарищ бог знает что подумает.

– Ничего не подумаю, – сказал я.

– Сразу видно, что человек из тюрьмы.

– Все мы тут либо старые тюрьмаджии, либо кандидаты в бесплатное общежитие его величества царя. Это Васо Котлетка, – представил он мне своего товарища, с которым ужинал.

Коренастому, полноватому Васо это прозвище очень подходило.

– А вот Ящерица, – представил он мне второго товарища, – правда, он не любит, когда его так называют. Ему больше нравится, когда его зовут Митко. Деликатный человек. Поэт.

Поэт подошел ко мне, сжал мою руку обеими руками и усмехнулся, как бы говоря: «Да не слушай его, такой уж он шутник…»

– А я Генчо Стоев, – продолжал парень. – Известен во всем мире под именем Генчо Садовая голова.

Он снова поклонился и подал мне руку:

– Вот теперь здравствуй!

Так я стал членом коммуны Кантон Вуте.

3

В начале декабря районный комитет партии дал нам задание подготовить стачку на фабрике. То были годы массовых выступлений рабочих текстильной и табачной промышленности. Через тогдашний рабочий профсоюз мы добились права на забастовки и использовали это право как одно из важнейших средств нашей политической работы.

Причин и возможностей для забастовок имелось много: низкие расценки, тяжелые условия работы, достаточно многочисленные по составу партийные и ремсистские организации.

Фабрика гудела как потревоженный улей. Постоянно в часы работы и во время перерывов мы беседовали с рабочими, убеждали их бороться за свои интересы, вдохновляли их, уверяя, что непременно добьемся победы. Однако, по-видимому, мы несколько переоценили свои силы: когда делегация отправилась в дирекцию, чтобы предъявить свои требования, нас просто-напросто отказались выслушать.

Прежде чем попасть к директору, пришлось битый час вести переговоры с управляющим. Проникнув наконец в кабинет директора, мы передали ему требования рабочих. Они заканчивались ультиматумом: либо администрация удовлетворяет их, либо мы бросаем работу.

Директор обещал подумать. Он вежливо проводил нас до дверей. Мы решили, что наполовину, во всяком случае, победа за нами. Однако на другое утро на воротах фабрики увидели объявление: «Ввиду сокращения объема заказов подлежат увольнению следующие рабочие…»

Я быстро просмотрел список. Почти все уволенные – члены вчерашней делегации. В том числе я, Генчо, Васо и еще несколько коммунистов и ремсистов.

В проходной фабрики вахтер преградил мне путь:

– Вас пускать не велено. Директор приказал.

– Как это не велено? А расчет я должен получить?!

– За расчетом приходите в субботу после обеда.

Постепенно у ворот собрались все уволенные. А тем временем остальные рабочие уже запустили машины. На фабрике начался обычный рабочий день.

Так наша забастовка провалилась, не успев начаться.

В воскресенье утром наша компания опять собралась вместе. Решили отправиться к фотографу и сняться всей группой. Когда уже все разместились, я подсел к Лене. Не помню, что я ей сказал, но она встала и пересела на другое место. Все засмеялись. Я подождал, пока смешки стихнут, и снова встал у нее за спиной. Фотограф снял нас. А когда я вышел на улицу, Лена уже исчезла вместе со своей подругой.

Провалить с таким трудом готовившуюся стачку, оказаться без работы, а тут еще и девушка ушла… Это уж слишком!

Теперь у меня было много свободного времени, а поскольку уже два года мне не удавалось съездить к родным, я решил встретить Новый год с ними.

Поискал Лену, не нашел ее и решил: отправлюсь к матери, напишу Лене, а там будь что будет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Паровоз загудел. Состав замедлил ход. Я выскочил на перрон на старом плевенском вокзале, находившемся в нескольких километрах от города. Размахивая тощим ученическим портфелем – в нем умещался весь мой багаж, – я направился к выходу. Вдруг чья-то тяжелая рука легла мне на плечо. «Полицейский!» – подумал я и резко обернулся.

– Что, испугался?

Передо мной стоял улыбающийся Васо Топальский, член окружного комитета РМС в Плевене.

Он взял меня под руку. Мы вышли из здания вокзала и двинулись по шоссе. Фаэтоны с прибывшими пассажирами мчались мимо, обдавая нас грязью. Мы пошли по обочине, где лежал снег.

– Куда же ты направился? – спросил Васо.

– Хочу несколько дней погостить у своих.

– Ясно. Оголодал, соскучился… Ну что ж, повидаешься с ними, отдохнешь там, а потом свяжешься со мной. Нужно будет обойти несколько сел, посмотреть, как дела в организациях, оживить работу. А сделать это больше некому. Договорились?

С Васо мы были знакомы еще со школьных лет. Пока мы дошли до города, он сообщил мне все новости, и городские и сельские, подробно ознакомил меня с положением дел на местах, куда мне предстояло отправиться. Когда дошли до рынка, где одна дорога сворачивала на Брышляницу, я стал прощаться.

– Куда же ты?

– Надо идти домой.

– Так поздно? Ты и до полуночи не дойдешь!

Я огляделся. Уже зажглись уличные фонари, за городом темнело заснеженное поле. Было действительно поздно. Но я решил идти, чтобы сегодня же добраться до дому. Попрощался с Васо и быстро зашагал по шоссе. Идти было легко. Но вскоре шоссе кончилось, я свернул на тропинку, а дальше пришлось пробираться по целине. Сапоги промокли, и, когда я добрался до села, ноги у меня окоченели.

И вот наконец я дома. Через несколько минут все домочадцы были на ногах. Пока я грелся у огня, мать накрыла на стол, внесла соленья и печенья, не зная, чем меня лучше угостить.

На другой день мы много говорили о моем будущем. Отец погиб на войне, и, как сирота, я по закону получил двадцать восемь декаров земли плодородного чернозема и мог стать хлеборобом. Мать сидела за прялкой, в ее ловких руках челнок сновал безостановочно. И так же, не давая мне ни секунды на ответ, лилась речь матери:

– Ты, Добри, по всему видно, так и останешься неучем. Столько школ переменил, училищ, в тюрьме насиделся. Пора бы и остепениться. Возьмешь хорошую девушку из нашего села – я сама тебе тут уже приглядела, – получишь в приданое декаров двадцать. Да твоих двадцать восемь. Парень ты работящий. Знаешь, как заживешь!

– Я уже нашел невесту, мама…

– Кто же она? Из Софии?

– Ткачиха. Хорошая девушка.

Мать поджала губы и долго ничего не говорила. Потом, когда у нее оборвалась нитка, она нагнулась, чтобы ее связать, и процедила сквозь зубы:

– Я женщина простая… А ты такой умный, других учишь, государство хочешь переделать… Куда мне учить тебя!

Я смолк. С мамой спорить трудно.

Десять дней, которые я наметил провести в Брышлянице, прошли как сон. Я беседовал со стариками, спорил с деревенскими богатеями и попом, а вечерами мы с парнями и девчатами собирались на сходки и посиделки.

Прошел Новый год. Однажды ранним утром я отправился в Плевен. Мать положила мне в мешок каравай хлеба, шмоток сала, добрый кусок мяса и банку с тыквенным повидлом.

– Ну, смотри возвращайся. И… приводи мне сноху…

Только теперь она вспомнила о моей девушке.

– Приведу, мама.

– А как звать-то ее?

– Елена.

По дороге сюда я десятки раз вспоминал свой разговор с мамой: «Приведи ее!», «Приведу!», «А как звать-то ее?», «Елена». И столько же раз спрашивал себя: а согласится ли Лена стать снохой бабы Ганы?

Перед отъездом в деревню я решил написать Лене, спросить, согласна ли она выйти за меня замуж. И не написал.

«По приезде в Плевен сразу же сделаю это!» – грозился я мысленно и ускорял шаг.

Но вышло так, что я написал ей не из Плевена, а из Згалево.

Васо подробно рассказал мне, как найти дом згалевского товарища, у которого мне надо было остановиться, и, когда смерклось, я уже стоял перед двухэтажным домом на краю села. Парень, встретивший меня, долго расспрашивал, кто и зачем меня направил сюда, и наконец отвел в комнатку на втором этаже. В ней стоял деревянный топчан, покрытый домотканым одеялом, жестяная печурка из тех, какие называют буржуйками, и стол, на котором лежала груда книг.

– Здесь останешься, пока я не приведу товарищей. Лучше будет, если тебя никто не увидит, поэтому никуда не выходи. Еду и воду я принесу.

Парень исчез. Спустя немного он вернулся с расписным глиняным кувшином, полным воды, миской с фасолью и куском сала.

– Извини, я тебя оставлю одного. Сам понимаешь – дела. – И вышел.

Я перекусил, вынул бумагу и карандаш. Пора написать Лене.

2

«Здравствуй, Лена!»

И задумался. Ведь в этом письме я должен сделать ей предложение… Что и как написать? Может быть, надо рассказать о себе от рождения до сегодняшнего дня?..

Я взглянул на дрожащий огонек керосиновой лампы и задумался. Отца я не помню. Да и он-то меня видел всего лишь один раз, когда приехал в отпуск с фронта. О нем я знал со слов мамы.

Отец был огородник и, как рассказывали, хороший огородник. Это занятие позволило ему объехать полмира: сначала он работал в Румынии, затем в Венгрии, а после этого добрался до самой Америки. Он был первым в селе, кто надел городские брюки, прочел много книг и знал наизусть стихи Ботева. Только торговец из него вышел плохой: он покупал по той цене, какую запрашивали, а продавал за столько, сколько давали. Поэтому торговыми делами всегда занимался его младший брат Христо, впоследствии сделавшийся торговцем.

Когда началась Балканская война, отец находился в Венгрии. С первым же пароходом по Дунаю он возвратился домой, чтобы принять участие в освобождении порабощенных братьев.

Спустя неделю после окончания войны он снова был в родном селе. Вечером, отправившись на гулянку, заметил в хороводе стройную чернобровую девушку. Поглядел на нее, порасспросил, кто такая, и решил: «Возьму в жены!»

Возвратившись домой, сообщил отцу о своем решении, тот возмутился:

– Нашел невесту! Да беднее их нет никого в селе!

– И красивее тоже нет!

– Красота не кормит!

– Не кормит, но сердце веселит.

Кроткий человек был отец: букашки не обидит, но уж если что решил – спорить было бесполезно – обязательно сделает по-своему.

Сыграли свадьбу, и молодые зажили счастливо. Только недолго счастье длилось. Скоро началась мировая война, и отец опять отправился на фронт. А в это время родился я.

Нелегко жилось матери у свекра, который ее недолюбливал за то, что не принесла она богатства в дом.

Но вот наступил последний день войны. Он оказался самым черным для нашей семьи. Как раз в тот день, когда было подписано перемирие, над отступавшими войсками пролетел неприятельский самолет. Летчик сбросил несколько бомб. Одной из них убило моею отца…

Дед выгнал мать из дому, а меня хотел оставить у себя. Но мать посадила меня себе на спину, привязала, взяла в руки узелок и отправилась жить к соседке.

У меня сохранились смутные воспоминания о тех временах. Я и сейчас словно чувствую жесткую подстилку из козьей шерсти, на которой лежал, когда мать уходила на поденную работу. Приходило время жатвы, и мать вместе с другими женщинами и девушками отправлялась в чужие села на заработки, чтобы через месяц вернуться, привезя с собой несколько мешков дунайской пшеницы и немного денег, которых как раз хватало на керосин и другие мелкие покупки.

В то время к нам несколько раз приходили люди, желавшие меня усыновить. Когда начинался разговор об этом, меня выгоняли из комнаты. Но я всегда вертелся у двери или под окном и жадно прислушивался.

– Гана, – доносилось до меня, – ведь добра тебе хотят!

– Не хочу я вашего добра!

– Ты ведь еще молодая. Замуж без ребенка легче выйти.

– Если найдется хороший человек – возьмет и с ребенком.

– Так ведь и сыну будет лучше: поля у нас хорошие, и сливовый сад, скотина есть…

– Я не для других его рожала! – И чтобы закончить неприятный для нее разговор, звала меня:

– Добри!

Я вбегал в комнату, хватал мать за юбку и ждал, пока уйдут чужие.

Мать, твердая, суровая женщина, у которой редко на глазах появлялись слезы, становилась на колени, прижимала меня к себе и плакала.

Так шли месяцы, годы. Я подрастал быстро. По целым дням мы с мальчишками гоняли по лесам и полям, таскали огурцы и дыни из чужих огородов и раскрыв рот слушали сказки старых пастухов. На всю жизнь запомнил я одну из этих сказок – о Гяурбаире в горах над нашим селом.

«Когда-то во Врабеве было два махала: турецкий – большой и меньший – болгарский. Жила в болгарском махале красавица с косами до пят, с бровями, как ласточкины крылья, с голосом звонким, как у соловья. Многие парни просили ее руки, но она всем отказывала, ждала юнака – богатыря из богатырей, чтобы родить ему богатырских детей.

Жил в турецком махале молодой бей – стройный, сильный и богатый. У него были самые большие стада в горах, самые лучшие нивы, самые плодородные сады и бахчи. Попросил этот молодой богатый турок руки красавицы, но отказала она ему.

– Я тут господин, – сказал молодой бей. – Не пойдешь сама, по своей воле, пришлю за тобой сейменов[1]1
  Сеймен – полицейский, солдат времен турецкого ига.


[Закрыть], возьмут тебя силой.

– Власть твоя и сила твоя, – отвечала красавица. – Силой можешь ты меня взять, но насильно мил ты мне не будешь…

Поднял удивленно голову молодой бей. Не ожидал таких слов от гяурки[2]2
  Гяурка – неверная.


[Закрыть]. Посмотрел на нее, и что-то дрогнуло у него в душе.

– Скажи, а что ты хочешь за свою любовь?

Встрепенулись ласточкины брови. И красавица не ожидала таких слов от властелина.

– Если возьмешь меня на руки и отнесешь на самую вершину горы, то и меня и мою любовь получишь.

Новость разнеслась по селу. Ради любви бей был готов поднять девушку на руках на самую вершину горы, где гуляет холодный северный ветер.

В воскресенье у подножия горы собралось все село. Седые турки, поглаживая бороду и покачивая головой, советовали бею отказаться от затеи: ради чего ломать себе шею?

– Ради любви, – с улыбкой отвечал молодой бей.

Пришла девушка в окружении подруг. Бей схватил ее, поднял на руки и помчался наверх по склону горы. Словно крылья выросли у него за спиной. Но чем выше он поднимался, тем тяжелее становилась драгоценная ноша в его руках.

Один, два, три раза хотел он остановиться отдохнуть, но ловил взгляд девушки, и силы его прибавлялись. Наконец достиг он вершины, поставил девушку на ноги и протянул к ней руки. И тут же свалился замертво. Душа покинула его и полетела в райские сады аллаха.

Неподвижно замерла девушка возле бея.

Люди поднялись на вершину. Увидев мертвого бея, молодые турки пришли в ярость и решили зарубить гяурку. Блеснули ятаганы, а в руках болгар оказались кинжалы и дубинки. Еще миг – и началась бы кровавая битва. Но тут поднял руку самый старый, самый мудрый и почитаемый турок.

– Человек погиб за любовь, – произнес он. – И мести тут не должно быть. Пусть в память о погибшем останется имя этой вершины – Гяурбаир, пусть она рассказывает нашим внукам и правнукам о красоте гяурской.

И стало так, как сказал старый турок… С тех пор вершина называется Гяурбаир – в честь красоты и гордости болгарки…»

Я посмотрел на чистый лист бумаги, где было написано лишь «Здравствуй, Лена!», и спросил себя: а если и она вот так же скажет: «Отнеси меня на руках на самую вершину…»

3

«Здравствуй, Лена!»

Я сжал карандаш, и опять воспоминания унесли меня на семнадцать лет назад…

Мой отчим Колё был чудесный человек. Как и отец, он скитался по свету, но богатство его, привезенное с чужбины, было невелико: фисгармония, несколько карманных часов, два будильника да шотландская волынка.

У отчима было трое детей – Марин, Миле и Цона, я с ними подружился. Особенно с Цонкой. Она была одного возраста со мной, и мы хорошо понимали друг друга.

Отчим никогда не забывал заводить все свои часы, и комната была наполнена разноголосыми «тик-так». Нас с Цонкой завораживали эти звуки, мы забирались на колченогий табурет и подолгу рассматривали часы. Как-то мы взяли один будильник и разобрали его. Нам понравились зубчатые колесики внутри.

– Может, возьмем по одному? – неуверенно предложила Цонка.

– Ага! Какой волчок выйдет из этого большого!..

Через минуту две шестеренки из будильника лежали в наших карманах. А будильник мы бережно поставили на место. Авось никто не обратит внимания на то, что он перестал тикать.

У меня был маленький ножик с кривым черенком, который я каждый день точил на каменной ступеньке. С помощью его я сделал тонкие палочки, надел на них колесики от часов. Получились чудесные волчки, которые подолгу кружились.

Мы играли этими волчками на улице, а соседские ребята нам завидовали и не верили, что дома у нас сколько хочешь таких колесиков.

Чтобы доказать им, что мы говорим правду, пришлось нам с Цонкой принести и остальные колесики. Теперь уже у всех ребят были волчки. В ход пошли и пружины и прочие части.

Наше ворованное счастье продолжалось три дня, пока отчим находился в отъезде. Вернувшись домой, он, как всегда, принялся заводить часы и, разумеется, с первого взгляда заметил произведенное опустошение.

– Цонка! Ты не трогала будильник? – спросил он.

– Не-ет…

– А ты, Добри?

– И я…

Папа Колё нахмурился – лжи он не выносил.

– Пойду отнесу сено корове, а когда вернусь, расскажете мне все, как было.

Цонка заплакала, а я втянул голову в плечи.

– Ну? – спросил вошедший отчим.

Мы признались во всем.

– И хорошие волчки получились? – поинтересовался он.

– Очень хорошие.

– Молодцы, что признались. Порки не будет.

Уже два года я жил вместе с моими новыми братьями и сестрами. Появился в доме и совсем маленький брат, которого назвали Георгием. Все шло своим чередом. Но однажды пришла беда. Заголосили женщины по селу. И наша мама тоже.

Село заполнили войска и полиция. Они увезли с собой, заковав в наручники и связав веревками, многих мужчин, а с ними и нашего отца.

– Мам, почему их увели? – спросил я.

– Потому что они большевики.

– А что, большевики – плохие?

– Нет, хорошие.

– А тогда почему же их увели?

Матери, видно, надоели мои вопросы, и она дала мне подзатыльник. Я взвыл и отлетел шага на три.

На другой день рано утром сельский глашатай ударил в свой барабан. Все мы завидовали ему. Какие красивые палочки носил он за поясом! А иногда даже давал нам подержать эти палочки. Сегодня глашатай был хмур и сердит. Пока он бил в свой барабан, возле него собралась целая куча детворы. У ворот появились женщины. Но никто из взрослых не приблизился к глашатаю. А он тем временем развернул листок, набрал в легкие побольше воздуха и начал нараспев:

– Слу-шайте, селяне-е-е! По распоряжению правительства, все, кто имеет оружие, в течение двадцати четырех часов должны доставить его на площадь перед зданием общины. Кто не выполнит этого распоряжения и не сдаст оружия, будет предан суду как разбойник и преступник!

Глашатай ударил еще несколько раз в барабан и потащился в другой конец села.

У отца имелось два пистолета. Они лежали в сундуке на самом дне. Я испугался, как бы мать не отнесла их в общину, но и разбойниками слыть тоже не хотелось.

Я кинулся в дом. Огляделся. В комнате был один маленький Гошо, который хоть и видел, что я делаю, не мог ничего никому рассказать, потому что умел только реветь. Я вытащил пистолеты, густо смазал их свиным салом – от отца я слышал не раз, что оружие надо смазывать, – завернул аккуратно в тряпку и закопал в саду под орехом.

Теперь бояться было нечего. Я опять вышел на площадь и стал смотреть, кто что принесет. Спустя немного появилась девчонка, которая притащила завязанный в платок старинный револьвер. Писарь, сидевший за столом, записал ее имя и швырнул оружие под стол.

Потом одна женщина принесла ружье, а несколько ребят – пистолеты. Больше до самого полудня никто не приходил. Мы вертелись вокруг писаря в надежде, что он отойдет хоть на минуту попить воды, а мы тем временем сумеем утащить что-нибудь из-под стола. Но писарь сидел как привязанный…

Вдруг мы услышали шум, доносившийся от верхнего края села. Вскоре на шоссе выросло облако пыли и появился автомобиль.

Мы с мальчишками бросились врассыпную и скрылись в подворотнях. Писарь быстро вскочил и побежал к автомобилю.

Шофер почтительно отворил заднюю дверцу, оттуда показалось несколько полицейских. На груди у одного были аксельбанты, на ногах – лаковые сапоги, в руках он держал нагайку.

Я во все глаза смотрел на красавца полицейского и в душе говорил: «Вот бы мне быть таким!»

Страх наш скоро прошел, и мы потихоньку стали приближаться к приехавшим. Полицейские ругали писаря. А он повел их к столу, отодвинул его в сторону и показал собранное оружие.

– Что ты мне показываешь это барахло? – спросил главный начальник.

– Это все, что принесли, господин начальник…

– Оружие! Я требую оружия! Карабины, револьверы, пистолеты, а не эти старинные пугачи! В этом разбойничьем селе наверняка столько оружия, что можно вооружить целый батальон.

– Ничего другого не приносили, я с самого утра здесь жду, – оправдывался писарь.

– Не приносили, так принесут. Или…

Начальник не обращал на нас никакого внимания, и мы плотным кольцом окружили важных гостей. Но в это время он взмахнул нагайкой и стал стегать направо и налево. Мы с визгом бросились к своим спасительным подворотням.

Через несколько дней отчим вернулся. Он с трудом передвигался. На работу выходил все реже и реже. А потом в течение нескольких месяцев вообще не выходил из дому, все время лежал, укрытый самыми теплыми одеялами, и время от времени тяжело вздыхал. У него была чахотка.

…Карандаш быстро бежал по листку:

«…И вот, Лена, в 1923 году я вновь стал сиротой. А мать опять вдовой. Старшие братья мои подросли и сами начали заботиться о куске хлеба. Но за маленькими нужен был уход, нужна была мужская рука в доме. Мать снова вышла замуж за вдовца из села Брышляница, у которого было трое сыновей…»

4

Новый мой отчим Илья Штыркелов состоял в партии левых земледельцев. После переворота 9 июня[3]3
  9 июня 1923 года в результате военного переворота в Болгарии была установлена монархо-фашистская диктатура. – Прим. ред.


[Закрыть] принимал участие в осаде Плевена с «оранжевой гвардией». Потом, после разгрома восстания, бежал в Сомолит и скрывался там, пока не вышла амнистия.

Штыркелов был трудолюбивый и добрый человек.

Шли годы. Над губой у меня появился пушок, и мои товарищи стали жаловаться, что я совсем покинул их компанию. В то время я нашел новых, гораздо более интересных друзей – книги.

В библиотеке было много исторических книг, которые я прочитал от корки до корки. Но настоящим открытием для меня явились «Записки болгарских повстанцев» Захария Стоянова. Книга была толстая, и библиотекарь сказал, что дает ее мне на две недели. А я держал ее целый месяц. По два-три раза перечитывал некоторые главы и все не хотел возвращать книгу, так она мне понравилась.

Потом мне в руки попал роман Джека Лондона «Железная пята». Эта книга понравилась мне не только как увлекательный роман, она была моим первым учебником политической экономии.

Но больше всего я любил книги о море и морских сражениях, страстно мечтал стать моряком и решил поступить в морское училище. Как сыну погибшего на войне, мне полагалась стипендия.

Когда окончился учебный год, я поехал в село Врабево к своему дядьке с весьма щекотливым делом. Для поступления в училище мне не хватало… всего одного года. Дело мог поправить только поп, выдав мне копию свидетельства о крещении, но при этом вместо года рождения «1916» он должен был написать «1915».

Мне казалось, что сделать это совсем просто, дядька мой был влиятельным в селе человеком.

Дядька пригласил попа домой. Они сидели за столом, пили подогретую ракию, закусывая луканкой[4]4
  Луканка – сорт колбасы.


[Закрыть] и горячим лавашом, а я маялся, глядя в окно, пока они вели бесконечные разговоры. Поп оказался упрямым человеком и, несмотря на то, что тетка принесла новый чайник с горячей ракией, все никак не соглашался подделать год рождения.

– Батюшка, – уговаривал его дядька, – ты же сам понимаешь, сирота он, никто о нем не позаботится… Ну что тебе стоит?.. Одну цифирку исправить. Доброе же дело для человека сделаешь… Ведь поступит в училище, там и кормить и одевать будут…

– Не могу, Христо. Не могу грех такой принять на душу. Если уж ему нужна стипендия, пусть поступает в семинарию, и образование получит, и профессию хорошую…