Текст книги "Мургаш"

Автор книги: Елена Джурова

Соавторы: Добри Джуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

МУРГАШ

Трава здесь никогда не вырастает больше чем на пядь. Ветер словно оберегает эту вершину от других красот, которые могли бы затмить суровую прелесть горного исполина, поднявшегося над хаосом хребтов и ущелий.

Закат приходит на Мургаш позднее всего, и рассвет здесь наступает раньше, чем где-либо. В вековом буковом лесу, не раз бывавшем гайдучьим царством, уже совсем стемнеет, а вершина все еще светится, и последние лучи солнца, прежде чем скрыться за горизонтом, золотят синие головки горных луговых цветов, рассыпанных по всему простору. Ночью звезды опускаются здесь низко-низко, и кажется, стоит только протянуть руку – и ты достанешь самую крупную, самую яркую, чтобы потом подарить ее тому, кого больше всего любишь.

И первый снег выпадает раньше всего здесь, на Мургаше. Побелеет сама вершина, потом верхушки деревьев, а весь массив с многочисленными вершинками и хребтами еще переливается всеми цветами радуги. Кристально-чистый воздух обманчив: взглянешь на склон напротив – и тебе покажется, что он совсем рядом, а пойди к нему – не скоро доберешься.

Но часы тишины, низких звезд, часы золотых закатов и благоуханных рассветов на Мургаше редкие гости. Постоянные властелины здесь резкий, пронизывающий ветер, пурга и туман. Особенный мургашский туман. Он спускается мгновенно, и тогда горы сразу становятся неприветливыми. Влага проникает сквозь одежду, холод пронизывает до костей, и не остается на тебе ни одного сухого и теплого местечка.

В такое время трудно передвигаться в горах: исчезают тропы, теряется направление. Но еще труднее идти по окутанной туманом горе, если ты партизан. Идешь и вслушиваешься в тишину – как бы не наскочить на врага, а перед тобой, словно таинственные призраки, встают деревья, кусты, скалы. Они угрожающе размахивают руками, наступают на тебя и, как будто готовясь к стрельбе, вскидывают ружья.

Но стоит подуть ветру и выглянуть солнцу, как тотчас же травы и цветы наполняют воздух своим удивительным ароматом. Поднимается туман – и сразу же свободно вздохнет земля, торопясь освободиться от лишней влаги. И так до новой мглы, до новой бури. А тогда снова загудит вся гора, загремят потоки, пригнутся к земле кусты, и с грохотом начнут валиться вековые исполины. На Мургаше буря!

Приютившись под скалой, стоят рядом волк и серна. На Мургаше буря! Помутневшие воды рек и потоков в стремительном беге устремляются вниз, на поля, сокрушая все перед собой. На Мургаше буря! И только вершина горы стоит спокойно, расправив свои могучие плечи. Ей не страшны никакие бури. Ей – вершине – и человеку.

Много бурь помнит Мургаш, много бурь пережили люди под Мургашем.

Двадцать четыре века назад через Арабаконашский перевал прошел во главе своих легионов Александр Македонский, чтобы покорить бунтарскую Мидию. Здесь же первые болгарские цари построили укрепление Звездец, чтобы защитить свои земли и прикрыть крепость Сердику от набегов византийцев.

Здесь же после падения болгарской державы и начала турецкого ига оттоманские завоеватели соорудили на месте разрушенного укрепления новую крепость, дав ей поэтическое имя Ялдызтабия, что значит Солнечная крепость. И правда – самые первые лучи утреннего солнца озаряют эту крепость, образуя резкие контрасты золота и черноты.

Эти места помнят и легендарные подвиги Чавдара и Рады-воеводы. Здесь прошла и чета Панайота Хитова с легендарным знаменосцем «Невским.

Здесь же могилы четников Христо Бо́тева, тех, кто под командой Войновского пробивались на восток. Здесь же сложили свои головы храбрые воины генерала Гурко во время стремительного броска на запад.

…Снежные сугробы покрыли дороги. Приказа отступать не было. Не дрогнули богатыри и когда пришла еще более страшная, нежели неприятельская картечь, белая смерть. Сотни их остались здесь навсегда, завоевав победу и освободив братский народ.

Как четки, стоят сотни памятников возле дорог и на недоступных вершинах, в седловинах и у горных троп – символы вечно живой славы русского оружия, бессмертного народа-освободителя.

Много превратностей было в судьбе Болгарии. Русофилы сменялись германофилами и англофилами. Но никто, даже в самые мрачные дни фашистского рабства, не посмел посягнуть на эти памятники. Благодарные потомки украшают их живыми цветами.

И веками на все это глядит Мургаш, защитник рабов, отец повстанцев-гайдуков, молчаливый, туманный Мургаш.

Когда-то, после разгрома Апрельского восстания, Захарий Стоянов с горечью писал:

«…Мы смотрели не только на дымящуюся Фракию, но и на шопскую Софию. Она позорно и нерешительно дремала в своей постели. Нет ни дыма, ни пламени, нет ни знамен, ни бунтовщиков. Пятьсот лет нужны, чтобы разбудить софийских шопов».

Прошло только шестьдесят лет. Достаточно ли этого срока, чтобы шопы изменились? История произнесла свое веское слово: «Да!»

Весной 1942 года в районе Мургаша был образован партизанский отряд. Землянка наша находилась под вершиной горы. В партизанский район вошли четыре околии: Софийская, Новоселская, Пирдопская и Ботевградская. Во всех четырех околиях нашего района хорошей земли мало, да и та бедна. Главным занятием жителей Софийского поля было только отчасти скотоводство, а больше – мелкая торговля на базаре. Каждую неделю по вторникам и пятницам в город шли люди с котомками, в которых лежало немного яиц, масла, несколько головок репы – все, что можно оторвать от голодных детских ртов. В строительный сезон мужчины уходили на заработки разнорабочими, а девочки с четырнадцати лет нанимались в услужение.

Ботевградские и пирдопские крестьяне были лишены и этих «привилегий» софийских шопов. Им трудно было вышагивать с торбой по шестьдесят – семьдесят километров, и поэтому свой товар они вынуждены были продавать перекупщикам вдвое дешевле. Мужчины работали в горах дровосеками, чтобы скопить деньжонок – заплатить налоги и купить керосина, соли и тетрадок для детворы.

И несмотря на такую бедность, жители партизанского края широко распахивали перед нами двери. За это фашисты жгли дома, расстреливали и закапывали ятаков живыми в землю.

Да, достаточно было всего лишь шестидесяти лет после освобождения, достаточно было скрытой и незаметной работы нашей партии, чтобы коренным образом изменить психологию людей, вдохнуть в них новые идеалы, новые мечты.

И вот сегодня новые памятники бессмертной славы выросли вокруг Мургаша. В селах и на полях, на вершинах гор и в густой лесной чаще стоят они, и на граните высечены надписи:

«…Здесь погибли борцы за народную свободу…»

У каждого памятника есть свой день в году, когда пустынное место заполняют люди, печальные, торжественные, взволнованные. Это отцы и матери, сестры и братья, сыновья и дочери, партизаны и ятаки, товарищи, молодые наследники славы и подвигов.

…Когда все опускаются на колени, я всматриваюсь в имена, высеченные на граните: Сашка, Марийка, Калина, Захарий, Ленко, Митре, бай Райко, Васко, Ворчо, Дечо, Кочо, бай Михал, Стоянчо – сотни имен, близких и дорогих, имен героев. Стоит закрыть глаза – и я вижу их такими, какими они были два десятилетия назад. Время не меняет их. Они живут и будут жить такими же молодыми, мудрыми, смелыми.

Живите же вечно, мои дорогие друзья, павшие в борьбе, вечные, как Мургаш и наш народ! Вы сами воздвигли себе памятник в душах грядущих поколений.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

– Соте, ты почему танцуешь с моей девушкой?

Тот самый парень с Красной поляны стоит перед нами и смотрит с чуть дерзкой, насмешливой улыбкой.

– Так я же не знал, Добри, – отвечает Сотир, и я почему-то решила, что сейчас Сотир уйдет, оставит меня одну с этим парнем. Но Сотир лишь делает шаг вперед и, усмехнувшись, продолжает:

– В другой раз ты меня обязательно предупреждай.

Через мгновение мы оказываемся в противоположном углу комнаты. На глазах у меня слезы.

– Второй раз его вижу… «Моя девушка»… Как он может так говорить?..

Сотир хмыкает:

– Такой уж наш Добри!

Впервые я увидела его в прошлое воскресенье на Красной поляне. Туда мы приехали вместе с Ненкой. Я никак не могла привыкнуть к этой компании, где девушки были с короткой стрижкой, с непокрытой головой и носили грубые башмаки. Мне казалось, что все смотрят на меня с насмешкой и удивлением: дескать, а этой-то что понадобилось у нас?

У меня сохранилась фотография тех лет: косы уложены по последней моде, шляпка с пером, высокие сапожки, на руке большая сумка из коричневой кожи. Из-под пальто с широким поясом выглядывает белая блузка и юбка клеш.

Я твердо решила: пусть мать сердится, но в первую же зарплату покупаю себе туристские ботинки, юбку из толстой материи и шерстяной пуловер. Не хочу ничем отличаться от других девушек.

Наступала осень. Листья с деревьев уже начали облетать и стелились внизу мягким ковром. По аллее шла группа юношей и девушек. Их смех, то громкий, то приглушенный, поднимался до верхушек деревьев и исчезал где-то вдалеке.

Многих из них я знала – текстильщики с Четвертого километра; незнакомые – с резиновой фабрики ППД. Но и тех и других я стеснялась и пряталась за спину подруги, размахивавшей руками и громко приветствовавшей своих знакомых.

И вот мы наконец на Красной поляне. Не знаю, кто и почему ее так назвал, – то ли рабочие, которые часто приходили сюда, то ли полиция, которая повсюду совала своих шпиков и агентов, стоило лишь людям собраться вместе.

Когда мы пришли на поляну, молодежь окружила одного парня, заигравшего на губной гармошке. Девушки образовали шумную стайку недалеко от них.

Наш Асен-Текстильный (был еще и Асен-Каучуковый с резиновой фабрики) вышел на середину, смешно поклонился и торжественно объявил:

– Начинаем танцы! Играет джазовый оркестр первого класса. Дирижер – Мите. Солист – Мите. Партии других инструментов – тот же Мите.

Все засмеялись. А я, испугавшись, что сейчас кто-нибудь из этих вихрастых парней пригласит меня танцевать, спряталась за спины подруг. Меня кто-то легонько ущипнул за руку. Я обернулась – Коцева Мара.

– Да ты не бойся, наши ребята не кусаются.

Что они не кусаются, я знала. Но если я останусь в первом ряду и никто меня не пригласит, потому что я такая разодетая барышня?..

Первым от группы парней отделился здоровяк в темно-синих морских брюках и пиджаке явно с чужого плеча. Он был острижен наголо. Остановился перед нами, подбоченясь, и быстро оглядел всех. Потом махнул рукой Миче:

– Ну, пошли!

Господи, да если бы меня пригласили таким образом, я бы шагу не смогла сделать!

Все опять засмеялись. А Асен – он был здесь вроде бы за распорядителя – схватился за голову:

– Добри! Да разве так приглашают даму?!

– Было бы весело!

И он начал так вертеть Миче, словно она была пушинкой.

Так целый день этот Добри все вертелся вокруг нас, но ко мне ни разу не подошел и не попытался заговорить. И вот теперь вдруг ни с того ни с сего: «Соте, почему ты танцуешь с моей девушкой?»

С тех пор, как мы собирались на Красной поляне, прошла ровно неделя. И вот мы опять вместе. Только погода совсем испортилась, и теперь мы не на поляне, а на квартире у Ненки и Невены, у Редута. Здесь были Мара, Мата, Топси, Ящерица, Генчо Садовая голова, Нанко и многие другие. И тот самый моряк. Глядя на его остриженную голову, я решила, что он недавно пришел с военной службы.

Когда танец кончился, я бросилась к своей Ненке. Она была мне как старшая сестра, и не только потому, что была действительно старше.

– Ненка, ну почему он так со мной?..

– Ничего, Лена. Добри – хороший парень.

– Хороший-то хороший, но…

В этот момент кто-то хлопнул в ладоши:

– Товарищи!

Все повернули головы в сторону говорившего.

– Сегодня в доме болгарских рабочих профсоюзов проводится пленум текстильщиков. Поскольку наши профсоюзные шефы не очень-то заботятся об интересах рабочих, предлагаю послать на пленум делегацию от подуянских текстильщиков, чтобы там предъявить наши требования. Согласны?

– Согласны! – пробасил кто-то. По голосу я узнала Добри.

«Чего он-то лезет, ведь он же не текстильщик?» – подумала я. Но тут вставила Топси:

– Я предлагаю послать Нанко. Он сумеет все сделать хорошо, и… – Топси быстро оглядела присутствующих, остановила взгляд на мне, кивнула ободряюще: – И Лену. Она выглядит так, что никто…

Как я выгляжу, Топси не стала объяснять, но, кажется, все хорошо ее поняли и одобрительно зашумели. И опять голос Добри:

– Правильно!

Из приличия я, вероятно, не должна была сразу соглашаться, но не знаю, почему у меня вдруг вырвалось:

– Хорошо, я пойду!

Как я раскаивалась уже через час за это необдуманное «пойду»!

В союзе нас принял председатель. Он внимательно выслушал наши требования, был предельно любезен, говорил ласково, все время улыбаясь. И не успели мы сообразить, что к чему, как дверь закрылась за нами, разумеется, после обещания, что все вопросы, которые мы поставили, будут рассмотрены.

Мы с Нанко остановились в коридоре, посмотрели друг на друга и разом поняли, что ничего сделать не сумели, что нас просто ловко обвели вокруг пальца. Мы вернулись к нашим друзьям в «Юндолу». Товарищи окружили нас. Конечно, отчитывался Нанко. У меня же хватило сил лишь пробормотать:

– Незачем было мне ходить…

А Добри все расспрашивал:

– Что он вам сказал? А что вы ответили? Почему же вы не потребовали как следует?

У меня было такое чувство, что я обманула доверие товарищей, подвела их. Мне хотелось разрыдаться. И только, когда отправились по домам, вздохнула с облегчением: наконец-то кончилось это мучение!

Пока я надевала пальто в коридоре, Добри напяливал на себя какую-то узкую гимназическую шинель. Он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но я поспешила схватить Ненку под руку. Когда мы вышли на улицу, его «до свидания» относилось уже ко всей компании.

2

В 1935 году мировой кризис почувствовали и мы у себя в доме. У мамы была собственная прачечная и имелись постоянные солидные клиенты. Все они платили раз в месяц. Я, как инкассатор, всегда обходила их первого числа и собирала деньги.

Тогда я мало разбиралась в причинах экономических кризисов, но когда Коста Гецов, один из давнишних клиентов, начал сдавать в стирку рваные носки, я поняла, что происходит что-то неладное. Бай Коста не заплатил сначала за месяц, потом за второй, а на третий вообще отказался сдавать белье. Однажды я вернулась от него с пустой корзиной. Мать покачала головой:

– Вернись немедленно и возьми у человека белье. Заплатит, когда сможет.

И вот наступил день, когда мать приказала:

– Лена, собирай вещи. Переезжаем. Я нашла квартиру в Подуяне.

Мы покинули нашу квартиру тихонько, чтобы не услышал хозяин, простились навсегда с нашей прачечной, а на другой день стали работницами текстильной фабрики «Рила». Мать была старой опытной ткачихой. Стали ткачихами и мы с сестрой.

В нашем квартале при каждом доме был небольшой дворик. С ранней весны и до поздней осени здесь цвели цветы. И девушки любили украшать себя цветами.

Звонкий девичий смех раздавался утром по дороге на фабрику, он звенел и в огромных пыльных залах, наполненных ревом тысяч веретен.

Чтобы объясниться между собой, надо было перекричать машины, и потому мы пользовались жестами, как глухонемые. И таким способом рассказывали даже анекдоты. Однако смех моментально обрывался, когда в цех шерстяных тканей входил главный мастер Сараиванов, которого мы прозвали Зеленым страшилищем.

Я и до сих пор не знаю его имени и думаю, что никто из работниц его не знал. Этот мастер был не из тех, к кому можно обратиться с обычным человеческим «бай Иван», например.

Его зеленый фартук мелькал то тут то там, во всех уголках цеха, и горе было той, которая случайно отводила взгляд в сторону от станка. И потому, когда случалась какая-либо поломка, мы всегда звали Динко и Янко – мастеров, которые не забыли, что когда-то сами стояли у станка.

И вот однажды мы заметили, что с Зеленым страшилищем происходит что-то странное. Старый холостяк влюбился. Как только часы показывали без двенадцати шесть, мастер сбрасывал свой фартук и бежал к возлюбленной.

Первый раз это получилось случайно. Мастер уже направлялся к выходу, когда станок мой вдруг остановился. Я встретилась взглядом с Сараивановым и попросила:

– Господин Сараиванов, мой станок…

Мастер посмотрел с такой яростью, что меня сразу бросило и в жар и в холод. Но делать было нечего: станок стоял, нужно было устранить повреждение. На это у мастера ушло двадцать минут. Потом он сразу бросился к воротам, на ходу вытирая руки тряпкой. Фартук он второпях забыл снять.

Мы корчились от смеха, глядя, как он несется как угорелый.

Ко мне подошла Ненка:

– Браво, Лена! Как это тебе пришло в голову его задержать? Ох и достанется же сейчас ему на орехи от зазнобы!..

Со всех сторон я видела одобрительные улыбки и не смогла объяснить, что все это я сделала не нарочно, что так случилось само собой. Однако через два дня я постаралась повторить то же самое уже намеренно. С тех пор не проходило дня, чтобы кто-нибудь из девчат перед самым уходом мастера не говорил ему невинным голосом:

– Господин мастер, у меня в станке неисправность.

Так мы мстили нашему мастеру.

Однажды Ненка пригласила меня на экскурсию. Мы договорились встретиться на трамвайной остановке Подуяне. До сих пор мне еще не приходилось бывать на Витоше в компании, и я еще в четверг, за два дня до прогулки, стала готовиться к ней так тщательно, словно отправлялась в заморское путешествие.

На остановку я примчалась за четверть часа до назначенного срока и, к своей радости, застала там Ненку.

– Поехали! – сказала я, схватив ее за руку, как только подошел первый трамвай.

– Подождем. Сейчас должны подойти Мата, Мара и кое-кто из ребят.

На Витоше собралось больше трехсот человек. Боясь затеряться среди незнакомых людей, я не выпускала Ненкину руку. В другой руке у меня была огромная тяжелая сумка с продуктами.

– Ненка, – услышали мы голос. – Позаботьтесь о еде. Я обернулась. Это был Келифара, рабочий с нашей фабрики.

Девушки принялись «накрывать на стол»: расстелили на земле газеты и начали выкладывать из сумок снедь. Я тоже вывалила из своей сумки брынзу, сыр, колбасу.

Ребята усаживались, скрестив ноги по-турецки, девчата пристраивались рядом, прикрывая юбками колени, а Ненка все еще продолжала хлопотать. Наконец уселась и она. Я расположилась рядом, а по другую сторону от меня – какой-то вихрастый парень.

– Вот и мне наконец повезло, хоть раз поем до отвала.

Я искоса поглядела на него, а он, ловко разрезая помидоры, продолжал:

– Девушки, которые появляются у нас впервые, обычно ничего не едят. Стесняются. Я всегда сажусь рядом с такой.

Острая на язык Ненка сразу же схватилась с этим парнем, а я подумала: откуда он знает, что я здесь впервые? Однако, как бы то ни было, парень оказался прав: я почти ничего не ела. Потом стали петь. Я впервые услышала русскую народную песню о Стеньке Разине. Она мне очень понравилась. Затем мы играли в мяч и танцевали «Хоро».

Когда прощались, Ненка спросила:

– Ну как, понравилось тебе?

– Очень.

– Хочешь, в следующее воскресенье опять пойдем?

– Хочу.

Через неделю мы снова были на Витоше. Но на этот раз мы с Ненкой на некоторое время отделились от общего хоровода веселившейся молодежи и очутились на какой-то заросшей тропинке. Впереди нас шла пара – Здравка с нашей фабрики за руку с незнакомым мне мужчиной, который время от времени ласково обнимал ее за плечи.

– Кто это?

– Ее муж, Мите.

– И давно они женаты?

– Давно. – Ненка усмехнулась.

– Давно?

– Второй медовый месяц у них.

Я удивленно уставилась на нее.

– Он три недели как вышел из тюрьмы.

«Сидел в тюрьме!» – подумала я. Это было страшно слышать. А ведь на вид такой симпатичный… И как ему не стыдно показываться на людях?..

Ненка, видно, поняла мои мысли и сказала:

– Не думай, что это бандит с большой дороги. Он политический. Хороший наш товарищ.

Раз «наш», значит, и мой. Значит, не так уж страшно быть политическим заключенным, если ты товарищ Ненки, Топси, Гека, Келифара.

Мы собрались в лощине, окруженной со всех сторон горами. На этот раз песен не было. Мите говорил о задачах рабочего класса, рабочих-текстильщиков.

Я слушала с напряженным вниманием, хотя и не все понимала. Но мне было ясно одно: все эти люди – мои друзья, мой друг и тот, кто только что вышел из тюрьмы, человек, который не боится, что двери тюремной камеры вновь могут захлопнуться за ним.

Вечером, когда мы возвращались домой, Мата и Анче остановились у дома с зеленой калиткой:

– Вот наш дом. Заходи в гости, будем очень рады тебя видеть.

До этого Мата и Анче были для меня просто знакомыми. А сейчас я поняла, что непременно зайду к ним.

Через три дня у меня было какое-то дело в городе. На обратном пути я с волнением постучала в дверь новых подруг. Кто-то крикнул «Войдите!», и, отворив дверь, я увидела много народу.

Сначала я растерялась и хотела поскорее уйти, но Мата вскочила, схватила меня за руку и втащила в комнату.

– Это Леночка. Она теперь наша, от нее можно ничего не скрывать. Продолжим, товарищи!

Это было первое нелегальное собрание, на котором я присутствовала: оно, видимо, подходило к концу. Вскоре люди начали расходиться, в комнате остались только Мата, Нина, Топси и я. И хотя только что здесь велись разговоры о самых важных вещах на свете, Нина и Топси теперь шутили, рассказывали анекдоты о Гитлере. Я почувствовала себя как дома.

Прошло несколько месяцев. Однажды после обеда, когда мастера не было в цехе, ко мне подошла Ненка:

– Ты свободна сегодня вечером?

– А что?

– Хочу тебя свести в одно место.

– Куда?

– Увидишь.

С Ненкой я могла бы пойти куда угодно!

Мы долго шли по улицам. И вот мы у маленького кирпичного домика, каких на окраинах много. Нам отворила Мара, работница с нашей фабрики. В большой комнате с низким потолком сидели ее муж Коце, Гроздан из красильного цеха и Маня Енчева. Ее я видела впервые. Она ласково погладила меня по голове:

– Это и есть Лена?

– Да, самый молодой член нашей группы.

– Не рано ли ей?

– Она уже наша…

– А объяснила ли ты ей, что ее могут арестовать, посадить в тюрьму?..

Ненка махнула рукой:

– Все она знает.

Я, по правде говоря, толком ничего не знала. Но мне казалось, что я сумею сделать все, что потребуют от меня эти простые люди, добрые люди с открытыми сердцами, которые умеют так сильно и с такой теплотой пожимать руку, умеют говорить такие слова, самые важные слова, вселяющие уверенность, что ты живешь хорошо и правильно.