Текст книги "Мургаш"

Автор книги: Елена Джурова

Соавторы: Добри Джуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Так они ни о чем и не договорились. Когда поп ушел, дядька позвал меня в комнату:

– Видишь, ничего не выходит… А может, послушать его? Ведь добра тебе желает человек…

– Попом ни за что не стану! – отрезал я и стал собирать вещи в дорогу.

После этого я решил поступить в практическое электротехническое училище в Луковите. Явился на конкурсный экзамен, выдержал его, но… поступить в училище мне не удалось. Требовалось дать взятку, мои же «капиталы» не позволяли этого сделать.

В конце концов мне удалось поступить в торговое училище в Свищове. Я изо всех сил старался постичь премудрости торговой бухгалтерии и двойного счетоводства.

Прошло два месяца. Приближался праздник училища. За два дня до него рассыльный обошел все классы и зачитал распоряжение директора: для участия в манифестации и праздничном молебне все ученики должны быть в форме – куртках и фуражках с гербами и звездами.

У меня была синяя суконная куртка, которая при случае могла сойти за форменную. Брюки тоже были синие, правда, в мелкую полоску. Мать перешила мне их из отцовских. Не хватало только фуражки. Стоила она семьдесят пять левов. А у меня было только двадцать. Решил пойти в Драгомирово к дядьке Захарию и попросить у него денег. Рассказал дядьке о своих невзгодах, и он снабдил меня деньгами, а в придачу к ним – теплым лавашом с брынзой.

Рано утром, еще до открытия магазина головных уборов, я уже стоял перед его порогом: как первый покупатель, я получил фуражку не за семьдесят пять, а за семьдесят левов. Прикрепил к ней эмблему и пошел по улице, исполненный гордости: пусть все видят, что идет ученик первого курса торгового училища.

И вот наконец началась праздничная церемония. Нас выстроили рядами. Директор училища начал осмотр. Он внимательно оглядывал каждого. Время от времени останавливался против какого-нибудь ученика и делал движение лакированной палкой. По этому знаку ученик выходил из строя. Так набралось человек сорок – пятьдесят. Когда он проходил мимо нашего класса, то указал палкой на меня и еще на двоих. Потом подошел к группе выведенных из строя и заговорил:

– Вы ученики среднего учебного заведения, а встали в строй в таком виде! Как нищие! Что это на тебе за брюки? – спросил он меня.

– Батькины… – отвечал я смущенно.

– Батькины… батькины… Если твой батька хочет, чтобы ты был учеником торгового училища, пусть сошьет тебе новые. Ясно?

Я молчал. Мне было ясно.

– А сейчас – марш по домам! И чтобы я больше не видел таких разгильдяев в училище! Классные руководители, – повысил голос директор, – возьмите на заметку всех этих!..

Директор ушел. Рассыльный собрал нас и вывел за ворота. А все остальные ученики под музыку – впереди двигался оркестр – прошли торжественным маршем и направились к церкви, где должен был состояться молебен.

На другой день я не пошел в училище. Собрал свои вещички в узел и отправился в село.

5

«Так, Лена, шли мои дела…»

В этот год, как и раньше, я не смог продолжать учебу. Зиму прожил у матери в Брышлянице. Летом отправился опять во Врабево и три месяца вместе со своими двоюродными сестрами Надкой и Винкой пас коз у дядьки. Выбора у меня теперь не оставалось: я должен был либо идти в пахари, либо поступать в духовную семинарию.

Я поступил в семинарию. Вопрос со стипендией был улажен. Однако перед тем как отправиться в семинарию, я сказал дядьке:

– Пойти я пойду, а вот закончу ли?..

В Софию я приехал впервые. На вокзале меня встретила тетя Тотка. Мы сели в трамвай, мимо нас поплыли огромные четырех– и пятиэтажные дома. И я подумал, какая мука, должно быть, таскать уголь на пятый этаж. Два дня я гулял по Софии, рассматривал витрины магазинов, людей. На третий день утром явился на приемный экзамен. В большой комнате ректората за столом, покрытым зеленым сукном, сидели несколько священнослужителей.

– Что ты нам можешь спеть? – спросил один из них, делая знак приблизиться.

– «Буря ревет, стонет гора».

– Ну что ж, давай…

Я начал таким голосом, словно был в лесу или в поле. Один из экзаменаторов приподнялся из-за стола и сказал:

– Милый, а потише ты не можешь?

– Такую песню нельзя тихо!

Когда я кончил петь, комиссия стала меня расспрашивать про отца, про мать, про наше хозяйство. Потом один из священников спросил:

– Скажи, отрок, а ты действительно хочешь стать священником?

У нас в доме ложь всегда считалась самым большим преступлением. А тут нужно было сказать правду, но, если бы я сказал правду, меня не приняли бы.

– Сначала окончить надо… – промямлил я.

– Ну, из этого попа не выйдет, – сказал священник.

Меня попросили спеть «Отче наш», а потом сказали, что на другой день нужно явиться на экзамен по болгарскому языку.

Через несколько дней на стене вывесили список принятых в семинарию. Среди них значилась и моя фамилия.

В семинарии вставали в половине шестого, наскоро умывались и отправлялись в классные комнаты, где проходили самостоятельные занятия. Они продолжались час. После этого мы строем шли в церковь на утреннюю службу. Мы, первокурсники, хором читали «Отче наш», ученики старших классов пели молитвы и читали из священного писания. После утренней службы отправлялись к трапезе. Завтрак состоял из чая с брынзой или с кислым мармеладом. На заговенье и разговенье мы получали добавку: по две просвирки. Потом начинались занятия. После обеда снова классные занятия, затем вечерняя служба. На ужин нам давали постную похлебку и неизменный сливовый компот. После свободного часа колокольчик возвещал отход ко сну.

Стоять неподвижно по целым часам во время службы было утомительно, но возле нас постоянно находились надзиратели. Некоторые ученики старших классов ухитрялись занять такие места в церкви, что их не было видно надзирателям, и они усаживались на пол. Самые отважные умудрялись при этом даже вздремнуть.

В семинарии мы изучали и те предметы, которые преподавались в гимназиях. Помимо этого был целый комплекс предметов по богословию. Получалось так: по естественной истории мы учили теорию Дарвина, а час спустя заучивали место из священного писания, где говорилось, что на седьмой день творения бог создал человека из глины.

Скоро учитель закона божьего стал хвататься за голову. Он имел привычку в конце урока спрашивать: «Ясно вам?» Он не ожидал, что кто-нибудь будет задавать вопросы. Однако несколько человек, в том числе и я, поднимали руки.

– Батюшка, кто же прав? Вы, читая нам о том, что человек был сотворен на седьмой день, или учитель по естественной истории, который учит нас тому, что человек произошел от обезьяны?

– Возможно ли, что одни только звуки труб разрушили стены Иерихона?

– Почему археологи не обнаружили следы перехода израильтян через Красное море?

– Как объяснить, что в библии, писанной по вдохновению божьему, имеется более шестисот противоречий, которые доказал немецкий ученый Эрхард?

Сначала наш бедный учитель старался примирить библию с наукой. Потом он запретил задавать нам всякие вопросы и в конце концов пригрозил, что добьется нашего исключения.

Еще год назад в Свиштове я начал читать прогрессивную юмористическую газету «Жупел», иллюстрированный еженедельник «Поглед», в котором всегда писали правду о Советском Союзе, а также орган рабочей партии «Эхо». Когда мне удавалось перелезть через забор, я всегда покупал все три газеты и приносил их в семинарию. В один из осенних дней я забрался в сад и стал читать «Жупел». Вдруг послышались шаги. Я поднял глаза. Ко мне приближались два семинариста – один с нашего курса, другой постарше. Я неторопливо сложил газету и привалился к дереву. Мне были знакомы оба. Они казались мне неплохими ребятами, но осторожность никогда не мешает, тем более что в этом номере было много карикатур на софийского митрополита Стефана. Меня так и подмывало показать рисунки товарищам.

– Дай поглядеть, – протянул руку мой одноклассник Кирчо.

Он посмотрел на заголовок, пробежал глазами первую страницу и остановил свой взгляд на веселой карикатуре, которая изображала софийского владыку, весьма ласково благословлявшего богомолку с легкомысленно открытой грудью. Кирчо протянул газету своему товарищу Петру. Оба принялись хохотать.

– На тебе еще один грех, – заметил Петр, – читаешь запрещенные газеты.

– И еще один, – добавил Кирчо, посмеиваясь. – Покупаешь только один экземпляр, а о нас забываешь.

Тогда я молча подал ему «Эхо» и «Поглед».

– Браво! – хлопнул меня по плечу Кирчо. – Может, в следующий раз ты будешь покупать три-четыре экземпляра?

– А деньги мы тебе будем давать. Соберем со всех, – предложил Петр. Это было первое задание, которое я получил от нелегальной организации в семинарии.

Теперь каждый вечер я перемахивал через забор и в ближайшем газетном киоске брал свернутые в рулон газеты, оставленные для меня бай Колё. Для конспирации он заворачивал их сверху в газету «Слово», которая ни у кого не могла вызвать подозрений.

Газеты переходили из рук в руки и зачитывались до дыр. И только теперь я понял, что многие «невинные» вопросы на уроках богословия не были случайны и что бунтарское настроение в семинарии подогревалось определенной группой – нелегальной организацией ремсистов.

…Первый курс я окончил благополучно. Лето провел в родном селе, а в сентябре – снова учеба в семинарии, нелегальная покупка газет, собрания, споры.

Мне казалось, что я вел себя достаточно осторожно: старался никогда ни в классах, ни в спальных комнатах не держать ничего компрометирующего: ведь среди семинаристов были и подлизы и доносчики.

Однажды вечером, вернувшись из города, я спрятал нелегальную литературу в укромном месте под черепицей и пошел в спальную. В коридоре меня встретил один из товарищей:

– Тебя ищут!

Я спокойно вошел в комнату.

– Где ты был? – строго спросил меня надзиратель, он же учитель пения.

– Занимался гимнастикой в саду.

– Какой такой гимнастикой?

– Бегал. А что?

– А вот что! – взорвался надзиратель. – Бегать-то ты бегал, но не в саду, а по городу. Тебя видели, когда ты перемахивал через забор.

– Если видели, почему же не задержали? – пожал я плечами.

Надзиратель разозлился еще больше:

– Почему, почему… Конечно, не пойман – не вор. Но я тебя поймаю…

И он ушел разъяренный, а я понял, что за мной теперь будут следить. В течение целого месяца продолжался мой молчаливый поединок с надзирателем. Однажды вечером, вернувшись из города, я увидел в спальной этого же надзирателя в окружении учеников нашего класса.

– И сейчас идешь с гимнастики? – спросил он с насмешкой.

Я молча пожал плечами, так как был уверен, что меня никто не выследил ни когда я уходил, ни когда возвращался.

– Вот что я нашел у тебя, пока ты занимался гимнастикой!

С этими словами надзиратель вытащил из-под моей подушки три газеты и помахал ими у меня перед носом. Я прекрасно знал, что ничего не оставлял у себя, и потому спокойно ответил:

– Если я сейчас один пойду в вашу комнату, то также смогу там «найти» много чего.

– Как? Ты смеешь думать, что я…

– Под подушкой у меня вы ничего не могли найти, потому что там ничего не было. Это вы сами принесли. Газеты эти ваши.

Надзиратель густо покраснел. Казалось, он вот-вот бросится на меня с кулаками…

Через несколько дней мне вручили официальное уведомление, что меня исключают из семинарии без права поступления в духовные учебные заведения царства.

Я сложил вещички, взвалил свой сундучок на плечо и направился к тетке. Она сначала заплакала, но потом сердито сказала, что так дела не оставит, и действительно принялась обивать пороги священного синода, софийской епархии и всех духовных учреждений, куда только смогла проникнуть.

Я же тем временем каждый вечер перелезал по-прежнему через семинарский забор, где меня поджидали товарищи, передавал им газеты и рассказывал последние политические новости. Видимо, надзиратель пронюхал об этом, потому что однажды, когда я разговаривал с ребятами, он неожиданно появился откуда-то и схватил меня за шиворот. Деваться было некуда, и я смиренно дал отвести себя в кабинет ректора.

– Вот он, бунтовщик! – показал на меня надзиратель епископу Антиму. – Он нам всех учеников развратит!

Ректор поправил очки и стал меня рассматривать с нескрываемым любопытством. Потом позвонил по телефону начальнику 8-го полицейского участка. Пока мы ждали представителя власти, велась душеспасительная проповедь.

Вскоре в дверь постучали. Вошел высокий офицер полиции в сопровождении усатого стражника. Офицер подошел к епископу под благословение. Совершив эту церемонию, полицейский встал по стойке «смирно».

– Что прикажете, ваше преосвященство?

– Одна паршивая овца может испортить все стадо. Этот отрок исключен, но продолжает являться сюда и разносить крамолу. Потому я передаю его вам.

– Слушаюсь, – офицер щелкнул каблуками и, кивнув стражнику, приказал: – Отвести его!

Стражник схватил меня за локоть и потащил в участок. Там мне хорошенько всыпали и отпустили с предупреждением:

– Еще раз поймаем – от тюрьмы не отвертишься!

Тетушка все-таки добилась, чтобы меня приняли в пловдивскую семинарию. Я благополучно окончил очередной класс, а в конце учебного года мне было выдано свидетельство, на котором значилось: «Без права поступления в духовное учебное заведение».

«Так, Лена, кончился первый этап моей жизни. Я не стал попом и не мог учиться дальше за государственный счет.

Это было летом 1933 года…»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Ключ от квартиры мы всегда вешали над входной дверью. Это хорошо знали наши друзья, и часто бывало так, что, когда мы приходили домой, гости уже ждали нас, растопив печку. В этот день, вернувшись домой, я нашла ключ на месте. Из-под него на пол выпал синий конверт. Я сразу поняла, что это письмо от Добри. Оно было такое длинное…

«Здравствуй, Лена!»

Я быстро читала страницу за страницей… Он старше меня на четыре года. У него, как и у меня, нет отца. Так день за днем шли годы жизни моего Добри. Я сказала: «моего»? И стала читать дальше.

2

«…Дорогая Лена!

Ну вот, я продолжаю. Меня разбудило стадо, проходящее мимо дома. Уже рассвело, и я тороплюсь закончить письмо. В любую минуту может появиться мой хозяин.

Лето 1933 года я провел в Брышлянице. Там еще не создали ремсистской организации, но был дружный коллектив молодежи. Боян, Цвета, Панайот, Лунко, Дечо и другие стали потом активными ремсистами.

Осенью в Плевене я сдал экзамен за пятый класс гимназии и поступил в шестой.

В гимназии я сразу же включился в работу марксистско-ленинских кружков. А в члены РМС я был принят в Маньова Махала.

В то время и рабочая партия и РМС были легальными организациями. Однако полиция знала, что за ними стоят запрещенные Коммунистическая партия и комсомол, и поэтому зорко следила за их деятельностью.

Каждый новый ремсист должен был делом доказать преданность нашим идеям и свою готовность выполнять все решения организации. Мне поручили распространять в гимназии прокламации с требованием снизить плату за обучение. В то время в стране часто вспыхивали стачки гимназистов. Они обыкновенно кончались тем, что наиболее активных ремсистов и комсомольцев исключали из гимназии.

Прокламации, которые нужно было распространить в этот раз, были направлены не только против высокой платы за обучение, но и против фашистских организаций «Ратник», «Отец Паисий», «Легион».

Помогать мне должен был гимназист Филипп Костов, по прозвищу Фико. Крупный парень, высокий, сильный, но не очень расторопный. Мы решили расклеить прокламации ночью на партах. Наш класс находился на первом этаже. Перед тем как уходить домой, мы оставили окно открытым наполовину. В полночь пробрались во двор гимназии. Прислушались. Убедившись, что сторож крепко спит, тихо подошли к окну своего класса. Фико подставил спину, я взобрался к нему на плечи, толкнул раму и через мгновение был уже в классной комнате. Но прошло немало времени, прежде чем мне удалось втащить в окно своего здоровенного товарища. За час мы расклеили прокламации на всех партах и, никем не замеченные, удалились.

Утром пришли перед самым звонком. В гимназии все ходило ходуном. Гимназисты читали прокламации. В одном из классов произошла даже драка между нашими ребятами и легионерами.

Первый урок оказался сорванным. Директор был в ярости и долго кричал на сторожа.

В районном комитете нас похвалили и сказали, что пора нанести новый удар – распространять прокламации и листовки на переменах.

Чтобы собрать побольше учеников, мы решили устроить во время перемены во дворе гимназии соревнования по борьбе. Был у нас второгодник по имени Гиммлер, отличавшийся необыкновенной физической силой. Он любил бороться. Нам не стоило особого труда подговорить его схватиться с другим известным борцом гимназии.

На большой перемене вся гимназия собралась смотреть поединок. Победителю обещали приз – бутылку ракии.

В самый разгар борьбы мы с Фико, окруженные плотным кольцом ребят, бросили высоко вверх пачки прокламаций. Они рассыпались в воздухе и стали медленно падать на землю. Гимназисты тут же забыли про борьбу и бросились хватать прокламации.

Через несколько дней появился рассыльный с черной тетрадкой. Он ходил из класса в класс и зачитывал распоряжение директора. Шестерых за распространение прокламаций исключили из гимназии, и среди них Гиммлера Карабойкова. Остальные пятеро были активными членами РМС, но не имели никакого отношения к нашей операции.

Я пришел домой мрачнее тучи – ведь из-за меня пострадали товарищи. Может быть, пойти к директору и заявить, что только я виноват во всем?

Вечером я встретился с одним из руководителей РМС нашего района.

– Как же так? Я виноват, а исключили других?

– Знаю.

– Я думаю… Может, пойти и рассказать?..

Товарищ из РМС подошел ко мне вплотную и внимательно посмотрел в глаза:

– Я-то думал, ты умнее, а ты…

– Что я?

– А если бы тебя исключили, хотя ты и не принимал участия в этом деле? Неужели ты бы пошел и заявил: «Я не виноват, исключайте других, кто это делал». И назвал имена. Так, что ли?

Я обиделся, сжал кулаки:

– Ты что, с ума сошел? Что я, предатель!

– Предатель! Хочешь попасть в руки полиции? Думаешь, там тебя по головке погладят? Придет время, и тебя исключат. Разве ты не готов к этому?

К «этому» – исключениям, арестам, тюрьмам – мы все были готовы. Готова была и мать. Она никогда не противилась моему участию в нелегальной работе. Только иногда говорила, не надеясь, что я ее послушаюсь:

– Делай, как знаешь, Добри. Но ты мир не переделаешь, только беду на себя накличешь. В душе я и сама коммунистка, придут коммунисты к власти, я первая выйду к ним навстречу.

– Хорошо, мама, – отвечал я. – Только ты скажи, с какого края села придут они: я тоже пойду их встречать вместе с тобой…

На этом разговор заканчивался, чтобы вновь повториться через месяц или два.

Впрочем, мое исключение не заставило себя ждать. В феврале в нашей гимназической организации произошел провал. Я был исключен с оговоркой, что навсегда лишаюсь права поступать в какие-либо учебные заведения царства.

Во время зимних каникул мы создали Рабочий молодежный союз в Брышлянице. После исключения из гимназии я возвратился в село и был избран секретарем РМС. Председателем молодежного общества земледельцев был мой сводный брат Митко. В обществе состояли и мои сводные братья Стефан и Петко. Таким образом, в доме «единый фронт» был создан, создали его и между обеими организациями.

В это время по стране прокатилась волна забастовок и стачек. Наступило 18 марта – день Парижской коммуны. По этому случаю из окружного комитета РМС в Плевене пришла инструкция, где говорилось, что по всему селу должны быть распространены прокламации и лозунги. Прокламации мы писали печатными буквами, чтобы полиция не смогла узнать нас по почерку, а лозунгами решили украсить стены школы, церкви, здание общины и дома сельских чорбаджиев.

Масляную краску взяли у кладовщика кооператива бай Киро, который слыл коммунистом. А для полной конспирации решили, что «художниками» будем только я и Давид.

Ночью мы потихоньку вышли из дома и, прячась в тени заборов, двинулись к церкви.

Скоро на стене красовался лозунг:

«Да здравствует 18 марта – день Парижской коммуны!»

После этого мы украсили лозунгами стены школы, общины, корчмы и магазинов. Исписали стены домов самых известных в селе чорбаджиев.

На рассвете работа была закончена. Мы возвратились домой и только теперь увидели: руки наши были перепачканы краской, словно мы красили пасхальные яйца. Пытались отмыться – бесполезно. Что делать? Власти наверняка уже утром начнут искать виновников по всему селу и к нам нагрянут… Я снял со стены керосиновую лампу и стал поливать из нее на руки Давиду. Керосином оттерли и пятна на одежде.

Я заснул на рассвете, а около девяти утра мать разбудила меня:

– Вставай. Требуют тебя в общину.

Сельский рассыльный стоял на кухне.

В общинном управлении меня провели прямо ко кмету. Рядом с ним сидел батюшка, нервно пощипывая бородку.

– Антихрист! – крикнул он, как только я появился в дверях. – Божий храм осквернил! А ведь священное писание учил?! Два года вкушал хлеб святой церкви!

– Батюшка! За что ругаешься? – сказал я, отступая на шаг, ибо отец святой взмахнул угрожающе посохом.

– Подождите, батюшка, – прервал его кмет. – Не надо кричать. Добри все нам расскажет. Может, и заблудился паренек, но он честный, правды не боится.

Из всего этого я сделал вывод, что они ничего толком не знают, и совсем спокойно сказал:

– Господин кмет совершенно прав. Я всегда говорю правду. Но что я могу сказать, если ничего не знаю?

Тут кмет не выдержал и раскрыл карты:

– А кто взял краску у бай Киро? Ты или Давид?!

Оказалось, что кладовщик еще на рассвете прибежал в управление и все рассказал. Испугался за свою шкуру.

Позвали его. Сделали очную ставку. Но я и в его присутствии от всего отказывался: никакой краски не брал, никаких лозунгов не писал! Я уже усвоил первое правило конспирации. Если рассказал одно, говори до конца, иначе спасения не будет.

Спустя полчаса меня везли на повозке в Плевен в управление общественной безопасности.

Там допрос продолжался. И этот допрос запомнился мне на всю жизнь. Привели меня в комнату дежурного.

– Как, признаешься?

– Да в чем признаваться-то?

– В чем скажем, в том и признаешься!

– Нет, ничего не скажу!

– Ну, как хочешь. Если надумаешь признаваться, кричи!

И меня стали бить. Били кулаками, нагайками, палками, пинали ногами. Били от полудня до полуночи. Наконец, устав, бросили в карцер.

– Убьем мы тебя, парень, – сказали под конец агенты. – Если себя не жалеешь, пожалей хоть мать. Каково будет ей видеть тебя в гробу?

В управлении общественной безопасности меня продержали несколько дней. Полиция решила разгромить нашу организацию РМС. Начали арестовывать ребят одного за другим. Видно, кто-то не выдержал допросов и выдал всех членов организации. Но при этом он допустил некоторое «джентльменство». В нашем селе было много девушек-ремсисток. Но ни одно из женских имен не стало известно полиции.

Через несколько дней меня вызвали к начальнику полиции. Он предложил мне сесть, показал список членов организации, стал рассказывать о ней, стараясь дать мне понять, что полиции все известно, а потом спросил, что я думаю делать. Признаюсь ли я, или следствие будет продолжено?

РМС тогда была легальной организацией. За участие в ней я не подлежал суду. И потому признался, что был секретарем организации и написал лозунги на стенах.

Во время обыска у нас дома нашли запрещенные советские книги. Против меня возбудили судебное дело, однако весомых улик у суда не нашлось, и я был оправдан.

Из Плевена я возвратился, опираясь на палку. Во время допросов мне сильно повредили ногу.

19 мая 1934 года в результате политического переворота была отменена тырновская конституция, а деятельность всех политических партий запрещена; участие в них грозило тюремным заключением сроком до трех лет. Это положение распространялось и на РМС. За принадлежность к нелегальной организации Компартии и комсомола могли осудить на пятнадцать лет тюрьмы и больше.

Когда нога зажила, я возобновил свою «художественную» деятельность. И снова на заборах и домах появились надписи: «Да здравствует СССР!», «Долой фашизм!»

Однажды мать со двора увидела, что по дороге к нашему дому идут двое полицейских. Она вбежала в комнату и испуганно крикнула:

– Добри, полиция!

Я выпрыгнул в окно на задний двор, оттуда ползком пробрался на кукурузное поле. Полицейские вошли в дом, расспросили мать, и, покрутившись во дворе, ушли. А я отправился в село Коприва к дяде Мильё и несколько дней жил у него. Когда полиция забыла про меня, я вновь возвратился в Брышляницу.

Наступила осень. Мы с матерью решили, что мне нужно отправляться в Тетевен и попытаться поступить в практическое столярное училище.

3

В свидетельстве, которое мне выдали в семинарии, говорилось, что я навсегда лишаюсь права поступать в какие-либо духовные учебные заведения. Но я мог поступить в другие. По счастливой случайности в свидетельстве не было упомянуто о моем пребывании в плевенской гимназии, из которой меня исключили без права учиться где-либо.

И вот осенью 1934 года, я поступил в практическое столярное училище в Тетевене.

Большинство преподавателей училища, в том числе и директор Влаевский, были честные, передовые люди, которые все свои силы отдавали тому, чтобы сделать из нас хороших мастеров и добрых граждан.

Почти все училище с молчаливого одобрения директора оказалось под нашим влиянием. Легионеров в училище было мало, и они побаивались нас.

В середине учебного года мы организовали стачку – объявили бойкот одному преподавателю, злобному легионеру, который постоянно доносил на нас в полицию. Кроме того, мы протестовали против высокой платы за обучение.

Стачку предполагали провести перед самыми пасхальными каникулами. Утром в день объявления стачки я должен был обойти стачечные посты. Не успел я одеться, как увидел в окно дома приближавшихся полицейских.

Тетевенские дома устроены таким образом, что всегда можно уйти незамеченным, даже если дом окружен со всех сторон. Мне удалось миновать засаду полицейских агентов, которые арестовывали членов стачечного комитета. Оказалось, что начальник полиции был опекуном одного из членов стачечного комитета. Накануне тот выдал своему опекуну все наши планы.

Аресты начались рано утром. Я обошел посты, а потом вместе с другими учениками вошел во двор училища. Меня тут же задержали и отвели в околийское управление полиции.

Нас всех собрали у начальника и потребовали обратиться к ученикам с воззванием немедленно прекратить стачку и разойтись по классным комнатам. Мы, разумеется, отказались это сделать. И нас пока оставили в покое.

В течение двух дней наши товарищи продолжали стачку, а потом прекратили. Напуганный единодушием учеников, учительский совет не исключил нас, а лишь решил выставить всем «двойки» за поведение.

Это был, наверное, самый хороший для меня учебный год. После уроков мы уходили за город большими группами, пели песни, читали стихи. Веселый смех сменялся горячими политическими диспутами. По ночам мы писали лозунги и расклеивали прокламации, читали нелегальные книги, журналы и марксистскую литературу.

Однажды в конце учебного года меня вызвали к директору. Влаевский приветливо улыбнулся, дружески пожал руку и сел рядом:

– Придется нам с тобой расстаться, Добри…

– Почему?

Я понимал, что для любого директора было бы счастьем избавиться от такого «бунтовщика», как я. Влаевский же сделал в свое время все, что мог, чтобы спасти меня. Но дело в том, что власть его имела границы. Я вновь получил свидетельство, в котором значилось:

«Добри Маринов Джуров успешно окончил первый курс практического столярного училища. Исключается из училища без права поступления в столярные училища царства Болгарии. По поведению имеет оценку «единица».

Итак, из меня не вышел ни священник, ни ученый, ни столяр-мебельщик. И опять передо мной встал вопрос: что же дальше? И опять я отправился в родное село, к родным полям, к матери, товарищам…

4

София, лето 1937 года. Мы вместе с Костой вышли из трамвая на площади Святой Недели и, по привычке оглянувшись – нет ли «хвоста», отправились к нашей мастерской. Провели чудесный день. Купались у золотых мостов, играли и только после заката вернулись в город.

В последнее время мы не замечали ничего подозрительного и даже подумывали найти приличную квартиру: хватит спать на голых досках. И в тот момент, когда мы подходили к мастерской, меньше всего думая о полиции, нас остановили двое:

– Документы!

Коста был сильным парнем, да и я тоже не из слабых. На миг я подумал, что стоит дать бой агентам, а потом бежать. Однако мы решили, что ничего не грозит, полезли в карманы и достали паспорта. В это время из-за угла вынырнули еще два агента, а из глубины двора вышел полицейский, вооруженный винтовкой с примкнутым штыком.

«Хорошо, что мы не стали драться. Нас бы тут перестреляли», – подумал я и легонько толкнул Косту: дескать, веди себя смирно.

Нас ввели в помещение мастерской, где лицом к стене стоял один из наших рабочих.

– Руки за спину! Не оборачиваться! – скомандовал полицейский и толкнул в спину Косту, который стал что-то возражать.

– Что все это значит, господа? – подал голос и я.

– Молчать! – крикнул агент, и мы замолчали. Разговаривать, действительно, было бесполезно. Так или иначе, нас схватили, а за что – узнаем потом.

Так мы простояли несколько часов, пока постепенно не подошли все обитатели мастерской. Последним подошел хозяин. По всему было видно, что полиция давно следила за нами, ибо на вопрос начальника «Еще будут?» – агент ответил:

– Все. Последняя птичка прилетела.

Один из агентов остался в мастерской ждать, не подойдет ли кто-нибудь еще из нашей организации, а нас посадили в черный автомобиль и доставили в управление полиции.

Пока никого не обыскивали. Коста, сидя в автомашине, вспомнил, что в кармане у него лежит нелегальная газета и одна из листовок, которые мы печатали. Он полез в карман, смял бумагу и незаметно бросил под лавку в автомобиле. Никто этого не заметил, но, когда машина остановилась, комок выкатился на середину, и один из агентов поднял его.

– А что это, в приданое нам оставляешь? – спросил агент и схватил Поэта за ворот рубашки. – Это ты бросил?

Поэтом звали нашего товарища, которого я знал еще по учебе в столярной мастерской. Он писал стихи. Был ремсистом, но понятия не имел о нашей работе.

Не успели нас посадить в камеру, как агент тут же принялся допрашивать Поэта, пуская в ход кулаки. Парень растерялся и стал твердить, что никогда не видел этих бумаг. Тогда Коста сделал шаг вперед: