Текст книги "Мастер билдов. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Егор Петров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

И тут от костра сказали:

– Хватит уже там ползать. Выходи.

Голос был ровный, негромкий, и… до боли знакомый.

Я не мог в это поверить. Мозг сделал ровно то, что делает всегда: сообщил, что мне померещилось, что мало ли похожих голосов, что я неделю ни с кем не разговаривал и уже слышу знакомых в шуме воды.

А потом в неверном свете костра появилось второе тело. Длинное, ворчливое, с интонацией человека, которого разбудили и который намерен это припомнить всем присутствующим, включая лошадей.

Вот это я не спутал бы ни с чем.

Я встал во весь рост, продрался через заросли, зацепился ногой за корень, чуть не упал, выругался вслух и вышел к огню.

Сайрус сидел на камне лицом ко мне и, судя по всему, сидел так уже давно.

– Ты меня когда услышал? – спросил я.

– Я тебя не слышал. – Он подбросил в огонь ветку. – Я тебя почуял. Шагов с трёхсот.

Ну и отлично. Двести шагов вдоль воды, пригнувшись, с полной уверенностью, что я познал стелс, оказались пшиком.

Он поднялся и осмотрел меня сверху вниз и обратно, не спеша. Я не сразу сообразил, что смотрит он вовсе не на меня: сначала на плечо, как сидит ремень, на правую руку, на алебарду за спиной, на броню и мешок. Так осматривают снаряжение перед выходом.

– Живой, – сказал я. – Всё нормально. Рука зажила.

Он не ответил. Подошел ко мне, протянул правую руку, я пожал. Он потянулся ко мне левой рукой, и я сильно удивился – неужели приобнять хочет? Но он постучал по бригантине и потрогал наручи.

– Хорошая амуниция, – сказал он. – Дорогая. Где взял?

Вот же человек.

– В арсенале. Там много осталось.

Он кивнул, мол, одобряю.

Из‑за костра тем временем продолжало подниматься нечто длинное, закутанное в одеяло. Оно разгибалось в несколько приёмов, и каждый приём сопровождало отдельное высказывание. Сначала про лошадей. Потом про сёдла. Потом про дороги и про людей, из‑за которых по этим дорогам приходится таскаться.

Разогнувшись до конца, мастер Корн уставился на меня сверху вниз.

Смотрел долго, не проронив ни слова. Точно дольше, чем требовалось. Так он смотрел на меня в первый день в лавке, когда решал, стоит ли овчинка выделки.

– Хм, – сказал он наконец.

И отвернулся к лошадям, старательно что‑то там поправляя. Что‑то явно важное и посреди ночи неотложное.

Ни «я думал, ты помер», ни «как же ты так». Ощущение было, как будто я во время варки накосячил или на полчаса опоздал к открытию лавки. Было такое разок.

Из‑под его руки донеслось невнятное про молодых идиотов, которые ползают по кустам вместо того, чтобы подойти по‑человечески.

Голос у него на середине фразы сел, и он старательно закашлялся.

Я решил не заметить.

– Здравствуйте, мастер Корн.

– Здравствуй. Ты хоть представляешь, что такое две декады в седле в моём возрасте?

– Нет. – ответил я, не совсем понимая, почему это первое, на что он решил поворчать. Реально седло достало, наверно.

– Вот и славно. Спи спокойно.

Я сел к огню, снял мешок и только тогда почувствовал, как отпустило спину. И плечи. И, кажется, всё остальное.

А потом Сайрус спросил.

– Что ты сделал?

Не «как ты», не «где тебя носило». Первый вопрос за месяц – и вот такой.

– В смысле?

– Моя метка. – Он смотрел на меня своими светлыми глазами. – Она стёрлась.

Я открыл рот и понял, что не знаю, с какого места начинать. Поэтому рот закрыл. А Сайрус меня снова удивил, решив продолжить мысль:

– Когда под меткой умирают, она рвётся, – сказал он. – Коротко. Ни с чем не спутаешь. А твоя просто перестала быть. Как будто её из тебя вытерли. Или как будто я повесил её на мага.

Он помолчал.

– Я такого не видел ни разу.

И до меня дошло, почему его это заботит. Он подумал, что его подвела техника, которой он давно пользуется и в которой уверен, как в собственной правой руке. У человека впервые сломался инструмент, и этого его обеспокоило.

– Вы поэтому и поехали?

– Нет.

Вот так сразу, без паузы.

– За древком. От посоха. Оно осталось в городе, у дома Тагриса. Эльма сказала, что навершие без него мёртвое, и артефакторы подтвердили.

Я открыл рот и закрыл. Он сегодня явно разговорчивее обычного.

Последний раз Эльму я видел сидящей на пороге, босую, без сознания, после того как она выложила в молнию всё, что у неё было.

– Она говорит?

– Говорит, – сказал Сайрус. – Ходит по комнате. Ей лучше…

Он снова подбросил ветку в огонь.

– Про метку я думал, что ты сдох. Или что не сдох. Проверить было нечем.

Сказано это было тем же тоном, каким говорят про необходимость купить хлеба. И я почему‑то от этого выдохнул.

Потому что за две недели я привык к мысли, что за мной ходят, следят и ведут учёт. Что где‑то сидит человек, который смотрит на мои показатели, как на график. Что меня найдут в любой точке, потому что дорога одна.

А тут оказалось, что можно просто ехать по своим делам и наткнуться на меня случайно.

– Значит, едете за посохом?

– Да, в Эсхат, – сказал Сайрус.

Я моргнул.

– Куда?

Он посмотрел на меня.

– Ты в нём жил.

– Я… – Я честно попытался. – Слушай, я не знал, что у него название есть. Все говорили «город».

Из темноты, от лошадей, донеслось нечто настолько ёмкое про приезжих, что я даже не разобрал половины.

Лошадей, кстати, было три. Две под ними и одна в поводу, налегке.

– Слушайте. А вы что, за мной ехали?

– Я же сказал. За древком.

– А вы, мастер Корн?

– А я всю жизнь просидел в лавке. – Старик вернулся к огню и начал усаживаться обратно, что заняло примерно столько же времени, сколько вставание. – И решил, что надо забрать своё добро. Пока шакалы не налетели. Да и приключений захотелось. В моём возрасте это, знаешь ли, случается.

– Приключений.

– Приключений. Ты со стариком спорить будешь?

Потом он покряхтел, повернул руку ладонью вверх – и у него в пальцах оказался горшок. Просто появился из воздуха. Я даже не сразу осознал. Тут что, у каждого инвентарь есть⁈

– Ешь, – сказал он и сунул мне горшок в руки. – Холодное, но не помрёшь. Можешь попробовать в костер сунуть, но не советую.

Я держал этот горшок и молчал.

Почти два месяца я таскал на себе всё, что у меня было, бросил на обочине хорошее копьё, потому что не мог нести два древковых, и волок по земле трёхметровый посох, отдыхая через каждые двадцать шагов. И всё это время я мечтал об инвентаре так, как не мечтал ни о чём ни в прошлой жизни, ни в этой.

А инвентарь, оказывается, есть у моего партнёра‑алхимика.

– Это что, кольцо, куда всё складывать можно? – спросил я.

– Оно самое. Прикупил в столице.

Значит, их покупают. Просто приходишь и покупаешь, были бы деньги. Эту мысль я аккуратно отложил в сторонку, чтобы достать попозже и рассмотреть как следует.

– Грабёж, конечно, – проворчал Корн. – Двести золотых. За кольцо, в которое влезет, дай боги, полмастерской.

– За двести должно быть побольше.

Я это помнил по игре и сказал не думая – а потом сообразил, как это прозвучало, и захотел откусить себе язык.

Но старик даже не поморщился.

– Должно, – согласился он неожиданно мирно. – В прошлом году за двести брали такое, что целая телега влезет. А сейчас в столицу разом вошёл целый город, и всё, что можно унести и перепродать, встало дыбом. Я, между прочим, дедовы деньги тронул. Сорок лет лежали, я к ним не притрагивался, всё думал, на что бы приберечь.

Он помолчал и добавил ворчливо, куда‑то в огонь:

– Вот и приберёг.

– На мастерскую, – сказал я.

– На мастерскую, – подтвердил Корн. – Реторты, штативы, весы, горелки, ступки, кислоты, а главное – эссенции. Всё это стоит там, в запертой лавке, и всё это моё. Сорок лет собирал. И если я не заберу его сейчас, то через месяц какой‑нибудь клановый обозник вывезет мой перегонный куб на телеге и продаст его на лом.

Он подтянул одеяло на плечи.

– А новое я себе уже не соберу. Не потому что денег нет, а потому что времени нет. Понял?

Я понял.

В это верилось легко, потому что это была чистая правда. Человек сорок лет собирал мастерскую, и мастерская стоит в запертой лавке, и он за ней едет. Тут даже спорить не с чем.

Вот только с ним рядом ехал Сайрус, которому надо было в тот же город и по своему делу. И вот эти две правды, если их сложить, замечательно объясняли всё на свете, кроме одного.

Я посмотрел на третью лошадь.

Третья лошадь стояла и жевала. Под пустым седлом, налегке, с парой мешков, которые спокойно поместились бы в кольцо за двести золотых.

Две декады они её вели. Не зная даже, жив ли я.

– Понял, – сказал я. – Хорошо, что не за мной. А то было бы неловко.

– Ещё как, – согласился Корн.

Глава 14
Меток больше не будет

Каша была холодная, приятно солёная и с мясом. Я сожрал полгоршка молча, а потом заставил себя остановиться, потому что желудок за неделю отвык.

– Ешь‑ешь, – сказал Корн, не глядя. – Там ещё есть.

Удобная всё‑таки штука инвентарь. Интересно, а еда там портится? Судя по запаху, нет.

Я доел и стал рассказывать.

Не всё, конечно. Но то, что им надо знать до того, как они решат идти дальше на север.

Что город пуст. Что твари стоят в стазисе, и им хватит одного касания. Что в проломе у северной стены костегребни набились так плотно, что между ними нет просвета, и войти через него нельзя. Что там стоит вожак ящеров, и багровая бескожая тварь высотой в две стены.

Корн слушал, поджав губы, и разок тихо выругался.

Сайрус слушал молча, и по нему невозможно было понять, слышит ли он вообще.

– Хотя пуст, это, конечно, преувеличение. Один человек там остался, из тех, что ещё дышат, – сказал я. – Торговец кристаллами с площади, который техники продаёт. Старик.

Корн удивлённо поднял брови.

– Ашер?

– Вы знакомы?

– Да как знаком… – Он покачал головой. – Виделись. Не сказать, чтобы часто. Он же ни с кем особо не разговаривал, сидел за прилавком, как сыч. Я к нему по молодости пару раз заходил, когда только приехал. Хотел тогда на четвёртый круг прорываться, даже заклинания взял, но в итоге не решился.

Он помолчал.

– Он ведь и тогда стариком был. Сколько же ему лет, интересно…

Я открыл рот и закрыл. Хотелось удивить старика своим знанием, посмотреть, как у него расширяются глаза, когда скажу, что Корн, вообще говоря, для него мальчишка. Но это ведь не мои секреты. Ашер вряд ли распространяется о возрасте. И я не буду, и так есть о чём поговорить.

– Он не пошёл в портал, – сказал я вместо этого. – Говорит, стар для переездов. Когда уговаривал пойти со мной пешком, отвечал примерно то же.

– Ну да. – Корн поправил одеяло у себя на ногах. – Он упрямый.

Потом прищурился.

– Погоди‑ка. А лавка моя?

Вот. Я знал, что рано или поздно до этого дойдёт.

– Цела. Я только немного зелий взял…

– Что ты сделал?

– Да мне же тогда руку разрубили, и восстанавливаться всё это не особо спешило. Так что я дошёл до вас и взял зелья.

Я даже перечислил зелья по позициям, потому что хорошо помнил, чего и сколько взял. Корн выслушал молча.

– Мелочи, – сказал он. – Посчитаемся.

Мне почему‑то от этого стало очень хорошо. Хотя казалось бы, что такого хорошего, что со мной по каждой мелочи посчитаться хотят? Но было в этом что‑то настолько Корновское, что невольно всплыли дни работы в лавке. И что этот ворчун каждый раз обещал вычесть из моей зарплаты испорченные ингредиенты, но никогда этого не делал.

А потом я понял, что пора рассказать и кое‑что поважнее. Не исключаю, что их дела в городе очень важны, но там сейчас реально может быть очень опасно, и лучше туда не лезть.

– И вот ещё. Неделю назад по этой дороге туда прошли клановые. Конница, человек пятьсот, и много пустых телег.

Корн крякнул и что‑то сказал себе под нос. Он‑то понял мгновенно, зачем в мёртвый город везут пустые телеги.

– Гербы, – сказал Сайрус.

Я не сразу сообразил, что это вопрос.

– Были два разных. На таких же вымпелах, как над лагерями под стенами стояли.

– Опиши.

– Слушай, я прятался за деревом глубоко в лесу, и старался не попасться им на глаза. Да и в ваших гербах я вообще не разбираюсь, для меня это тряпки с картинками.

– Опиши, – повторил он тем же тоном.

Я закрыл глаза и честно попробовал вспомнить. Получилось немного: цвет полотнищ, форма, что‑то вроде стрелы на одном и что‑то вроде фигуры на втором. Я выложил всё, что было, и сам слышал, как плохо это звучит. Плохо в том плане, что сбивчиво и совсем не точно.

– Точно коричневый? Может, тёмно‑зелёный, и над стрелой три звезды?

Я напряг память.

– Не уверен. Всё‑таки коричневое полотно вроде было. Да и может, там вообще не стрела. Говорю же, далеко прятался.

Сайрус ничего не сказал. На пару секунд перестал шевелиться, да и только. Я уже честно отвык от его манеры общения. Надо вспоминать…

Потом он подбросил в огонь ветку.

– Ты чего? – спросил я.

– Ничего.

– Сайрус.

– Я услышал, – сказал он. – Ешь.

И всё. Я подождал секунд десять, понял, что продолжения не будет, и решил, что спрошу утром. Или через неделю. Может, если бы я получше запомнил гербы, он бы объяснил, но так, наверное, считает, что нет смысла воздух сотрясать.

– Далеко им ещё до Эсхата, как думаешь? – спросил Корн.

– До чего? А! Ну, я встретил их через семь дней пешего пути, и прошло ещё столько же. Плохо знаю, с какой скоростью движутся такие обозы, но если быстрее пешего, то уже в городе. Если нет, то рядом.

Из темноты снова донеслось ворчание про приезжих, которые живут где попало, не интересуясь, где именно они живут. Задело его это, видимо. Эсхат, надо запомнить.

Сайрус дождался, пока старик закончит, и спросил:

– Древко на месте?

Я моргнул.

– Ты слышал, что я сейчас рассказал?

– Слышал.

– Там пятьсот клановых. И тысяча тварей в стазисе. И я уверен, там всех монстров разбудят, и будет очень жарко. Ты серьёзно ещё хочешь идти туда?

– Угу. – Он проверил, как ходит меч в ножнах. – Древко на месте?

И вот тут я понял, что спорить с ним бесполезно ровно так же, как было бесполезно спорить с Ганном, только по прямо противоположной причине.

Ганна нельзя переубедить, потому что у него на всё находится ответ.

Сайруса нельзя переубедить, потому что он вопрос не рассматривает. У него есть дело. Дело надо сделать. Всё остальное – это условия, в которых оно делается, и обсуждать их так же осмысленно, как обсуждать погоду. Как минимум, пока все условия точно не известны.

– На месте, – сказал я. – Я его перепрятал. И глефу тоже. Правда, не слишком хорошо… Там, возможно, грабить будут в первую очередь. Я ведь не от людей прятал.

Он поднял бровь. Довольно ёмко поднял, кажется, выразил всё, что думает о моей дальновидности.

– Да оно неподъёмное! – объяснил я. – Всё что смог – это только немного оттащить. И так полночи пыхтел.

– Хорошо.

– А ты посох как уносить собрался? Впитал зерно? – я даже пальцы за спиной крестиком сложил.

Очень хотелось, чтобы ответ был да. Но я понимал, что Сайрус вряд ли оставил Эльму в столице без денег, а значит, с большой вероятностью он зерно продал. Сайрус мне должен, я это не забыл. И он тоже, я уверен. Мне ведь нужно качаться, и я сам понимаю, как дико это звучит, но почему бы нам не пойти в разлом? Маг четвёртого круга, пеленающий зёрна, – есть. И мы с Сайрусом. Корн, я думаю, тоже легко согласится – стоит ему пообещать, что все разломные ингредиенты он сможет пробовать в алхимии. Ну и подкинуть пару рецептов.

Все эти мысли пролетели в голове за долю секунды. Я что, реально захотел забить на всё и просто отправиться фармить разломы⁈ Я что, сдохнуть быстро решил⁈

Но, как ни посмотри, это лучший вариант, раз уж я отказался от предложения Ганна. Это просто логическое продолжение пути, который я выбрал. Хоть и кажется диким. Или меня на радости от встречи так развезло?..

Сходилось всё слишком хорошо. Маг, который поможет мне со знаниями по поводу новых кругов. В разломах проще всего достать сильные слои, а если они не подойдут – то как минимум можно вернуться с хорошими деньгами.

Сайрус всё молчал, а потом сказал, прикрыв глаза.

– Впитал.

Я даже не сразу поверил, что услышал именно то, что хотел.

– И что дало?

– Силу.

Я подождал. Он не продолжил.

У Сайруса «силу» – это законченное высказывание. Он не оперирует ни процентами, ни цифрами, и за всё наше знакомство ни разу не сумел объяснить, чем один его слой отличается от другого. Тут можно только смотреть глазами и делать выводы самому, когда подвернётся случай. Просить показать я даже не думал: он не циркач, и на такую просьбу мне очень внятно объяснят, куда идти.

– Понял, – сказал я.

– Что понял?

– Что железо ты потащишь сам.

Он кивнул.

Корн, который уже разлегся, высказался в том смысле, что до железа ещё добраться надо, а до места ещё далеко, и это если клановые там всё не разворовали и если старика по дороге не похоронят. Потому что лошадей он бы ещё век не видал и всё в таком духе.

Поворчал еще немного, и вдруг прищурился в мою сторону.

– Ну‑ка, сядь ближе.

Я подсел. И кажется, понял, о чём будет сейчас разговор. Ману я уже выпускал на автомате, если шкала переползала за сотню. Он посмотрел мне куда‑то в район плеча, потом чуть выше, потом коротко махнул рукой в воздухе, будто отгонял муху.

И снова выпрямился, сел, хотя кажется, только удобно устроился.

– Мальчик. Что с тобой не так? Ты фонишь.

Я молчал, думая, как бы это получше всё сформулировать.

– Я думал, мне чудится по старости лет, – он говорил медленно, будто сам себе не верил. – Но вот ты теперь сидишь рядом, и вокруг тебя висят сгустки маны. Она с тебя течёт.

– Ага.

– Что «ага»? – Голос у него пошёл вверх. – Покажи‑ка руку.

Я сразу понял, что он о татуировке, и протянул ему левую. На которой больше ничего не было, естественно.

– А где?

– Исчезла, когда я круг маны создал.

– Ага. – Корн снял с пояса флягу, отхлебнул, закрутил обратно. – И давно?

– Недели три.

– Кто ставил?

– Сам.

Флягу он уронил. Поднимать не стал.

Дальше был разговор, в котором я, признаться, ждал совсем не того, что получил.

Корн не сказал ни слова про «невозможно». Он на секунду перестал быть стариком, которого разбудили, и стал тем Корном, которого я часто видел в работе: короткие вопросы, быстрый анализ. Даже ворчать ненадолго перестал.

– Как ставил?

Я объяснил. Про чернила, про порез на предплечье, про нить регенерации, про то, как выпускал ману наружу часа два, а потом гонял её по контуру до рассвета.

Где‑то на середине лицо у него начало меняться.

– Стоп, – сказал он. – Наружу через что?

Ну вот. Я и не надеялся, что пронесёт.

– Через левую руку.

– Я тебе что говорил про левую руку?

– Что никакой Ци и никакой маны, пока не разберёмся.

– И?

– И я поставил туда «Большой круг». А потом всё остальное.

Следующие минут пятнадцать я слушал молча, потому что перебивать было бессмысленно, а возражать нечего. Меня разобрали по пунктам, и по каждому пункту он был прав. Один раз я вставил, что иначе меня бы тут не сидело, потому что мана уже пошла к ядру и меня начинало выгибать.

Корн осёкся на полуслове, посопел и признал, что это аргумент. Правда, сделал это таким тоном, что мне показалось, будто я всё равно виноват.

Сайрус всё это время сидел, смотрел в огонь и не вмешивался. Только раз, когда старик особенно разошёлся, подбросил ветку.

– Ладно, – сказал Корн, отдышавшись. – Заклинание ставил? Тебе ведь Ашер помогал?

– Нет. Не было кристалла, все вывезли накануне.

– Сколько маны сейчас?

– Почти нисколько.

– Почему?

– Потому что копить нельзя.

И вот тут он замолчал.

Я сидел и смотрел, как он думает. Это было хорошо видно: он глядел в огонь, шевелил пальцами, будто перебирал невидимые счёты, и складывал одно к другому.

Сложил он быстро. Куда быстрее, чем в своё время складывал я.

– Мана давит внутрь, – сказал он. – На ядро. Гонит закалку.

– Да.

– Ты её сливаешь, чтобы не гнала.

– Да.

– А когда сливаешь, круг у тебя пустой. Пустой круг – украшение. – Он поднял на меня глаза. – И заклинания в нём нет и не будет, пока не прорвёшься на второй. А прорваться на второй – это сломать всё и вить заново.

– Да.

– Хм. – Корн посопел. – А Ци у тебя тем временем растёт. И слои растут. И чем их больше, тем теснее им там будет с кругом.

– Да.

Он замолчал ещё раз. И заговорил совсем другим голосом.

– Мальчик. Ты понимаешь, что ты уже покойник?

– Не совсем.

– Совсем. – Он даже не повысил голос. – Мана давит – закалка идёт. Закалка идёт – слои стираются вкривь. Ты можешь сливать ману до посинения, ты всё равно её через себя пропускаешь, каждый день, помаленьку. Год, два, три – и от твоих слоёв останется решето. И вот тогда ты уже ничего не сделаешь, потому что стёртого не вернёшь.

Он подобрал наконец флягу, повертел в руках.

– Тебе надо заливаться настоем Ци. Каждый день, годами. И на это у тебя денег хватит, только если ты будешь варить «Целостность» по десять склянок в день и продавать по завышенной цене.

Я дослушал до конца.

Потому что мне первый раз за вечер было что сказать.

– Я и заливаюсь, – сказал я.

Корн замолчал.

– Чем?

– Золотой пылью. Ломаю зерно маной и усваиваю.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

– Ломаешь зерно.

– Ага. Хрупкая структура. Пускаешь ману внутрь – она рассыпается, и всё, что там было, идёт в меня. – Я пожал плечами. – Три‑четыре часа отходняка, и всё. Я так несколько дней делал. Тварей там хватало.

– Сколько?

– Не считал. Много. Я под конец уже с трудом впихивал.

Корн потёр лицо ладонью.

– И как ты себя чувствуешь?

– В том‑то и дело. – Я даже подался вперёд, потому что это была моя мысль, я её сам додумал и никому ещё не говорил. – У меня ядро сейчас, по ощущениям, лучше, чем было до круга. Оно цельнее и Ци откликается как будто быстрее.

Я замолчал.

Корн долго смотрел на меня, а потом сказал совсем не то, чего я ждал.

– Удивительно, конечно.

– В смысле?

– В прямом. – Он положил флягу рядом с собой. – Я тебе про это рассказывал. Тогда же, на жерновах. Стоял и объяснял, чем именно ты платишь за скорость. И ждал.

– Чего ждали?

– Что спросишь, чем это лечится. – Он покачал головой. – Ты не спросил. Покивал, посчитал что‑то в уме и пошёл варить.

Я сидел и молчал.

– А почему сами не сказали?

– Незачем было. – Он пожал плечами. – Ты был воином Ци без круга и без денег. Пыль дороже зерна, купить тебе её было не на что, а делают её маги и задаром никому не рассказывают. Ну узнал бы ты, что твои слои чинятся за деньги, которых у тебя нет. И что бы ты с этим знанием делал? Расстраивался?

Обидно. Но справедливо.

Я привык, что вокруг сплошные загадки, и разучился спрашивать вслух даже там, где можно было просто спросить.

– А объясните тогда толком, – сказал я. – Что она делает‑то, эта пыль? Я её усваиваю и чувствую, что стало лучше. А что именно стало лучше – не понимаю.

Корн хмыкнул.

Говорил он долго, даже нашел где‑то два камешка и чуть ли не дословно повторил прошлую лекцию. Хоть всё и было знакомо, я слушал внимательно, вдруг услышу что‑то новое. И услышал. Потому что быстрая закалка «песком» грозит тем, что до идеала ты слой не докачаешь, как не старайся. Он не говорил про скрытые способности или 100%, но я догадался, что именно это – идеал. И достичь его можно либо совсем без чужой Ци, только работой с собственной, либо настоем Ци. Он буквально заполняет то, что песок выел. Камень снова становится целым, и притирать его можно дальше, без потерь, словно и не было никакого песка.

Конечно, это во многом подтверждало мои сумбурные догадки, но услышать всё так, разложенное по полочкам, было интересно. И кажется, я понял, почему Сайрус не знал про скрытые способности.

В игре можно было качаться очень быстро, за счёт эссенции закалки, то бишь концентрата маны, выжигающего ядро. В жизни качаться быстро можно было, но не долго. На три четверти – максимум, а дальше слой в любой момент может разрушиться.

А качаться правильно и полноценно было либо очень дорого, либо долго.

Знания эти по‑любому у кого‑то есть, потому что при наличии ресурсов и стремлении к идеалу вывести это легко. И на всякий случай я решил уточнить:

– Так это значит, – медленно сказал я, – что можно качаться на чужой Ци сколько угодно быстро. Хоть вдвое, хоть впятеро. Если хватает пыли, чтобы наращивать обратно. И это ничем не грозит?

– Именно, – сказал Корн. – Поэтому все, кто может себе это позволить, ровно так и делают.

Он собрал камешки в горсть и выбросил в темноту.

– И вот ещё что, раз уж мы всё равно про твою ману говорим. Сайрус, теперь ты понимаешь, почему у тебя метка сошла?

Сайрус смотрел в огонь и ничего не говорил, но по тому, как он не смотрел на меня, было понятно, что слушает он очень внимательно.

– Аура, – сказал Корн. – Во время формирования круга она забита маной по самое не хочу. Метка это яркая тонкая нить Ци, если я правильно понимаю?

Сайрус кивнул.

– Ну так вот её просто вымыло.

Говорили это не мне, но меня слова очень обрадовали.

– И что, – сказал я, – теперь никто не сможет меня отследить?

– Чужая Ци в такой ауре не удержится. А если кто попробует положить на тебя ману, ты её и почувствуешь, и вытолкнешь. Ты, конечно, пока не умеешь, но научишься. Так что поздравляю. За тобой теперь никому не уследить.

И хоть прозвучало «поздравляю», было оно какое‑то грустное и без всякого торжества. А потом он добавил, глядя в костёр:

– Хотя, по правде говоря, я бы предпочёл, чтобы за тобой было кому уследить. Мы тебя один раз уже потеряли, и мне, знаешь ли, хватило.

Я не нашёлся что ответить.

Впрочем, он ответа и не ждал. Он вообще, по‑моему, сам не заметил, что сказал.

И вот тут Сайрус, который за весь разговор про магию не проронил ни звука, поднял голову.

– Сколько он стоит? Настой.

Спросил спокойно. Но спросил. Он, видимо, впервые слышал про жернова и лечение, судя по тому, как слушал лекцию Корна. Точнее, сам наверняка всё это «чувствовал», но вот лекция по механике ему точно была в новинку.

– Средняя цена зерна по рангу плюс пятая часть сверху.

– И всё? – удивился я. – Так это почти даром.

– Это если считать так, как ты сейчас посчитал. – Старик посмотрел на меня с усталым удовольствием человека, который сейчас будет объяснять очевидное. – А теперь думай. Из чего его делают?

– Из зёрен.

– Из каких зёрен?

Я подумал. Вспомнил про разницу между пылью от разных зёрен D ранга(её не было), а потом ощущения от зерна гончей Е ранга. Так что почувствовал себя в очередной раз дураком, задающим очевидные вопросы.

– Из самых дешёвых внутри ранга, – сказал я медленно. – Потому что пыли всё равно, что там была за способность. Способность при разрушении пропадает. Важен только ранг.

– Вот, – сказал Корн почти ласково. – Соображаешь, когда захочешь. Дешевое зерно берут по нижней границе, а продают по средней и ещё пятую часть сверху. На бумаге – скромная надбавка, к которой не придерёшься. А по правде могут зарабатывать и в два раза от стоимости.

Я сидел и слушал, как у меня в голове что‑то щёлкает.

– Мастер Корн. А вы умеете упаковывать зерна? Или делать настой Ци?

– Конечно умею, – заворчал он, словно уязвленный моим сомнением, – но не делал этого лет двадцать, конечно. Да и тара нужна особая под настой, пропитанная маной. Это почти артефакт, считай, тоже работа.

Я поймал взгляд Сайруса, и то ли настроился на его волну, то ли всё себе придумываю, но я был уверен, что прочёл его мысли. Кажется, слой физической силы он намеревался добить до идеала. И еще, кажется, он хотел спросить про скрытое свойство. Думаю, он мог мне и вовсе не поверить тогда в разломе, а теперь после лекции Корна вспомнил.

Вот только спросил совсем другое, чем сбил меня с толку:

– Ты сам‑то куда шёл?

Вот тут я завис.

Всерьёз завис, секунды на три, потому что вопрос был совершенно очевидный, и мне почему‑то ни разу не пришло в голову, что его вообще зададут. Я нашелся, меня накормили, наворчали, объяснили про камни – и всё это время никто не спросил, какого, собственно, лешего я делал ночью один посреди тракта в четырнадцати днях пешего пути от города.

А потом мне стало смешно.

Потому что первая мысль, которая у меня мелькнула, была: «А, ну да. Они же реально не за мной ехали».

– Да гулял тут, – сказал я. – Погода хорошая.

– А дальше в какую сторону собираешься?

Удивительно, конечно, что он спрашивает о моих планах, а не объясняет, что и в каком порядке я сейчас буду делать.

– Думал дальше на юг, в Дельт… – Я вдруг понял, что вообще‑то всё для себя решил, – Но наверно это уже неважно. Да и надо же тебе показать, куда древко и глефу положил. Так что пока с вами похожу, а там посмотрим.

Сайрус посмотрел на меня, но не стал уточнять, что для этих целей достаточно объяснить на словах, куда я их положил.

– Да и мастеру Корну надо помочь лавку собрать, мы же все‑таки партнеры. – продолжил я.

Вышеупомянутый мастер почему‑то закашлялся.

– Вы ведь не передумали в Эсхат идти, мастер Корн? Потому что я, честно, хочу и дальше заниматься алхимией под вашим чутким присмотром. И если вдруг передумали, то можем и в Дельт пойти. Мастерская дело наживное.

– Нет, нет, – опять заворчал он, – Я не для того столько страдал в седле, чтобы тут разворачиваться.

Сайрус кивнул на тюки третьей лошади и сказал:

– Там покрывало есть. Возьми и спать ложись, я подежурю.

И всё.

Я лёг, на шерстяное покрывало и укрылся им же. В голову стрельнула мысль, что я рассказал не всё. Мысль рассказать Сайрусу про Ганна не вызывала отторжения, а вот с Корном было тяжелее. Что странно с одной стороны: старый ворчун мне был гораздо ближе и роднее, в отличии от этой светлоглазой машины смерти. Но я помнил воздетый в потолок палец и «он», а еще «здесь так не принято». И понял, что боюсь рассказать не потому что не доверяю, а потому что боюсь всю теплоту и доверие потерять.

Но заснул я раньше, чем успел из‑за этого расстроиться.

Утром меня разбудил Корн – тем, что подробно объяснял своей лошади всё, что думает о необходимости куда‑то ехать в такую рань.

Я свернул покрывало, затянул мешок и подошёл к третьей лошади, которую уже седлал Сайрус.

Он вложил мне повод в руку.

– Верхом умеешь?

– Нет.

– Держись за седло. Ноги не сжимай. Я поведу.

Забрался я с третьей попытки, едва не свалившись с другой стороны, и первые минут двадцать честно верил, что вот сейчас свалюсь. Я ездой верхом ни в той жизни ни в этой не занимался, а тут еще и в броне, которая здорово сковывала. Потом подуспокоился. Лошадь шла шагом, вела себя очень прилично, и, судя по всему, относилась ко всей ситуации философски.

Тракт был всё тот же, по которому я неделю шёл на юг. Тот же поворот, те же перекрёстки, та же вода.

Только теперь вода была слева. Ведь я ехал по нему в другую сторону.