Текст книги "Мастер билдов. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Егор Петров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)
Глава 6
Тебя не взяли
Очнувшись, я увидел смутно знакомый потолок.
Тело отозвалось всё сразу. Правая рука лежала поперёк груди, примотанная, и ныла тупо, глубоко, как ноет только что удаленный зуб. А левое запястье горело так, будто татуировку прожигали насквозь, до кости, и вот это ощущение и было тем, что меня пробудило.
А потом проснулся голод. Желудок сводило до тошноты, рот наполнился слюной от одной мысли о еде, и я поймал себя на том, что принюхиваюсь – где‑то рядом пахло кашей.
Перед глазами дёрнулось привычное.
Ци: 0/325. Слои: Регенерация плоти (C, 54%), Фантомное отражение (B, 26%).
Триста двадцать пять.
Я моргнул и пересчитал. Пять своих, сто двадцать за реген, а дальше – двести. Не сто, как было все эти недели, а двести: отражение перевалило двадцать пять процентов и шагнуло за первый рубеж. Двадцать три было там, на улице, у трупа царя, – и с тех пор закалка продолжала расти. Ничего удивительного, если подумать: чужой песок дотирал своё, а реген всю ночь гонял через слой Ци без передышки. Сам себе точильный круг.
Только вот перед дробью стоял ноль.
Мой резерв наконец‑то стал приличным, но был абсолютно пуст. Издевательство чистой воды.
Я прикинул: полный резерв набегает часов за шесть, провалялся я явно дольше – из окна било полуденное солнце, значит, через руку уже утекло два полных резерва, если не больше. Шестьсот‑семьсот единиц Ци, съеденных одной конечностью. Видимо, были серьезные внутренние травмы, не просто так рука налилась синевой.
Теперь понятно, почему организм требует жрать так, будто я неделю без перерыва разгружал вагоны. Стройке нужен материал.
Я осторожно провалился во внутреннее зрение – и пожалел, что не сделал этого раньше.
Татуировка не только жгла руку, она натурально сочилась маной.
Медленно, по капле, как вода из плохо закрытого крана, мана шла в руку. Похоже, то, что лежало по ту сторону этой штуки, переполнилось до краёв, и теперь излишек потихоньку сквозил обратно, в меня. Вся ладонь была уже мутной от чужой энергии. На каналы мана не реагировала вовсе – текла мимо них, как будто их и нет.
А поставить встречную плотину было нечем. Совсем.
В прошлый раз, у мага, я вытянул чужую ману и не сдох – но тогда во мне плескалось за две сотни Ци, и её было чем удерживать. Сейчас у меня ноль. И всё, что появляется, реген забирает быстрее, чем я успеваю заметить.
То есть выбор был такой. Отдавать Ци правой руке, значит смотреть, как мана ползёт вверх, к плечу, а потом дальше. Не отдавать… а как её не отдавать‑то? Реген не спрашивает. Он вцепился в больную руку и не отпустит, пока не залечит.
Рука или ядро.
Что случится, когда мана дойдёт до ядра, я не знал. Мне трое магов подряд объяснили, что Ци и мана отталкиваются, и что человек, который пытается держать в себе обе, – покойник. Проверять их правоту на себе как‑то не тянуло.
Значит, нужна Ци. Много и быстро. Или как можно скорее помочь регену хотя бы строительным материалом, глядишь, полегчает… А в идеале хлебнуть лечебных зелий и восстановителей Ци. А для начала поесть, например.
И только поднявшись, я услышал как скрипнула половица и понял, насколько вокруг тихо.
Этот город всегда шумел голосами людей, а в последние дни добавился ещё и гул из‑за стены, который не смолкал ни днём ни ночью, и к которому я привык, как привыкают к шуму крови в ушах.
Теперь не было ничего. Такой тишины в живых местах не бывает.
Я огляделся. Стеллажи вдоль стен. И сразу узнал это место – раньше на стеллажах лежали кристаллы. Я был в лавке торговца техниками.
И кристаллов, на первый взгляд, не было совсем – ни на полках, ни в нишах, ни в шкафу у дальней стены, чьи дверцы стояли нараспашку. Однако полки чистые, ничего не разбито, ничего не свалено. Забирали отсюда всё обстоятельно и аккуратно.
– Проснулся, – сказали от прилавка.
Старик сидел на своём рабочем месте, и смотрел в окно, точно так же, как и всегда. Как будто снаружи ничего не изменилось, и вот‑вот зайдет очередной посетитель.
– Вода слева, на столе. Каша в горшке. Сам наложишь, не маленький.
Первую миску я наложил и сожрал тут же, не разбирая вкуса. На второй заметил, что каша с мясом, что она хорошая и довольно вкусная.
– Сколько я тут?
– Вечер, ночь и утро. – Старик наконец повернулся. Выглядел он совсем как обычно.
– Почему так тихо? Где все?
– Ушли.
– Все?
– Все.
Ложка слишком громко звякнула о край миски. В этой тишине всё звучало громче, чем следовало.
– А портал?
– Закрылся. Под утро. – Он мотнул головой на окно. – Сам глянь, чего меня спрашивать.
Я подошёл к окну.
Площадь была пуста.
Несколько брошенных телег с тушами. Ветер таскал по брусчатке солому. Ни одного человека не было, и только летали какие‑то птицы. Двери домов по периметру чернели распахнутыми проёмами, и за ними тоже никого не было.
А над площадью, там, где вчера стояла арка в ширину улицы, не было ничего. Воздух как воздух.
Памятник был расколот. Верхняя четверть левого кольца лежала у подножия серой грудой.
– Почему я здесь? – спросил я. – Почему не там?
– Потому что тебя не взяли. – спокойно ответил он. – Тебя понесли в портал одним из последних. Шагов за десять до полотна ты начал орать. Выгнуло дугой, изо рта пена, двое едва удержали. – Старик пожевал губами. – Один из серых глянул на тебя и сказал, что не сможешь пройти. Вот и занесли сюда.
– И всё? – переспросил я. – Посмотрел и сказал?
– Посмотрел и сказал.
Человек, на ответственности которого была эвакуация города, потратил на меня одну секунду и выдал вердикт. И очевидно, если он не стал разбираться в причинах, то либо знал их, либо догадывался, либо ему было всё равно.
– Какой из серых? – спросил я, хотя ответ знал заранее.
– А они разные? – Старик хмыкнул. Помолчал. – Молодой. Из тех, что телеги разводили.
Рик.
Я стоял, смотрел на пустую площадь и складывал всю картинку заново.
Он вчера узнал меня в толпе и отвернулся. А через час, глянув один раз на бьющееся в чужих руках тело, сказал, что в портал не пройду.
Он знал, что я не пройду. Знал заранее.
Вопрос был только в том, что именно он знал – что портал меня убьёт или что меня туда пускать нельзя. И то и другое означало, что про мою руку ему известно гораздо, гораздо больше, чем мне.
Я поймал себя на том, что растираю левое запястье. Оно горело. Но правая рука двигалась и это радовало.
– А вы почему не ушли? – спросил я.
Старик не ответил. Смотрел в окно, на расколотые кольца, и молчал так долго, что я решил, что уже не ответит.
– В моём возрасте, парень, уже не переезжают, – сказал он наконец. – Доживают. Здесь родился, здесь и умру.
Я вернулся к горшку и наложил себе третью миску.
– А где твари?
– Как стояли, так и стоят. Хоть до конца времен так стоять будут, пока к ним не прикоснешься.
И я понял, что это было. Заклинание стазиса, одна из коронок Ориона.
Я вспомнил, что он мне подмигнул, и внутри похолодело. Рик знал про татуировку. Рик серый. Серые подчиняются «ему» с обязательным пальцем в небо. Или в потолок, как делал Корн. Неужели, тот «он», который решает проблемы, которому поклонялось местное общество – Орион? Босс, двенадцатикруговая имба, и судя по всему, почти бог. Или не почти.
Это он притащил меня в этот мир, и послал Рика, чтобы дать первое оружие, первый опыт и первую информацию об этом мире? Но почему так сложно? И нахрена ему это всё, если я остался в этом пустом городе, на краю обжитых земель?
Мана продолжала сочиться. Ци по‑прежнему было ноль. Зато времени, судя по тишине за окном, у меня теперь было сколько угодно. Надо будет сходить до арсенала – оттуда тоже всё вывезли или нет?
И вопросов меньше не становилось. Орион спасал порталом людей, или товар, на котором местные так были зациклены? Мне в память отчетливо врезалось «телеги–вперёд». Это правильно расставленные приоритеты или действительно чтобы не создавать затор?..
А потом мне в голову пришла ещё одна мысль, и я даже застыл с ложкой на полпути.
За семь лет ни один человек не написал на форуме, что завалил Ориона. Мы все читали это как «непроходимая имба».
А ведь никто не написал, это совсем не то же самое, что никто не смог.
Я вот тоже на форуме ничего не написал.
Мысль поползла дальше. Не сейчас.
Это что, месть такая, за то, что прикончил его в игре? Если Орион всё это подстроил и считал меня игрушкой в своих руках, я этого не прощу. Разберусь вот с рукой и когда‑нибудь завалю гада. Один раз справился, справлюсь и второй. Только восстановлюсь и пойму, что делать с татуировкой. Мана в руке уже дошла до запястья. Вот же жопа…
– Долбанный Орион… – прошипел я негромко.
– Что ты сказал? – вдруг вскинулся старик.
* * *
Мастер Корн смотрел на арку уже седьмой час и был спокоен.
Для спокойствия имелись все основания. Из портала шёл ровный поток: телеги, гарнизон, раненые, тюки, – и раз поток этот был упорядоченным, значит, там, на той стороне, всё шло как надо. Корн прошёл одним из первых, еще до расширения прохода, как и другие маги и алхимики, кто был рядом. Раненых принимали здесь же, на площади, и Корна припахали в первые же полчаса. Столичные лекари лили зелья, как воду, не глядя – восстановитель третьего порядка на царапину, это ж додуматься надо, – и у него от такой щедрости дёргался глаз. Он ворчал, отбирал склянки, нюхал, заставлял разводить втрое, и походя выяснил, что половина этих господ кроме теории ни капельки не знают. Ничего, к утру у них появится практика, он об этом позаботился. Даже не верилось, что это выпускники той же академии магии, что и он.
А между делом смотрел на арку.
Мальчишка выйдет с наёмником. Наёмники, конечно, народ дрянной, доверять им – себя не уважать, но конкретно этот был надёжный. Корн таких за свою жизнь видел всего троих. Выйдут. Куда денутся.
К десятому часу раненые кончились, и рукам стало нечего делать. А когда рукам нечего делать, голова начинает работать сама, и работает она всегда в дурную сторону. Пошли гражданские – всю ночь, тысячами, и Корн поймал себя на том, что вглядывается в каждую тощую фигуру в потоке, которых в темноте видно было плохо. Тощих выходили сотни. И всё не те.
Наёмника он узнал издалека, даже не по лицу – по тому, как перед ним расступались. На руках тот нёс женщину, завёрнутую в плащ, следом тащился маг с очень недовольным лицом. Корн смотрел не на них. Корн смотрел наёмнику за спину – туда, где, чуть приотстав, должен был плестись второй, тощий и наверняка недовольный.
За спиной шли чужие люди.
Дальше Корн соображал плохо. Помнил, что пошёл к арке, против потока последних бегущих, и что толпа его развернула, отжала и выплюнула, а он полез снова. Кто‑то проорал ему в лицо: куда, старый, там всё! Потом его аккуратно взяли за плечо и остановили. Серый. Лицо скучающее, будто он не город экстренно эвакуирует, а занимается ежедневной рутиной.
– Туда нельзя, уважаемый.
– У меня там подмастерье!
– Туда нельзя. – Сказал серый и не отпустил.
И Корн, маг четвёртого круга, уважаемый алхимик, дёрнулся, как нашкодивший мальчишка, но серый обладал просто невероятной мощью. Люди всё выходили и выходили, но в какой‑то момент людской поток наконец иссяк, и портал, повинуясь чьей‑то незримой воле, мгновенно свернулся в точку и исчез, не оставив в утреннем воздухе площади ни малейшего следа. Всё.
Площадь выдохнула тысячей глоток разом и загудела. Серый разжал руку и растворился в толпе.
Сайрус нашелся без особого труда, даже забитая людьми площадь пыталась его обходить. Корн пошёл к нему и по дороге успел подумать, что ноги у него сегодня какие‑то чужие и слушаются через раз. Возраст, не иначе.
– Где Рэй?
– Должен быть с тобой. – Холодно ответил наемник, прикрыл глаза и замер.
Про меточников Корн слышал достаточно, чтобы стоять тихо и не дышать. Стоял он долго.
– Там, на севере. – Сказал наконец Сайрус, открывая глаза. – Живой.
И Корна отпустило. То, что ещё в самом начале эвакуации скрутило внутренности в тугой ледяной ком, наконец‑то ослабило хватку. Главное, что живой. Остальное – вопрос цены, а торговаться Корн умел лучше всех в этом городе. В обоих городах, если уж на то пошло.
* * *
Столица трещала по швам.
За трое суток она проглотила целый город и теперь мучилась несварением. Беженцев распихивали по казармам, больницам и складам, угол под лестницей шёл по цене комнаты, комната – по цене дома, а человек, у которого было где ночевать, автоматически становился человеком с положением.
У Корна было где ночевать. Дом, дедовский, купленный в своё время на барыши от чужой осады – дед всю жизнь этим гордился, а Корн всю жизнь об этом помалкивал, – сорок лет ходил по жильцам и кормил его рентой. Нынешний жилец, суконщик, выслушал, поскрёб подбородок и долго костерил на чем свет стоит всех беженцев и владельца жилья в придачу. И только когда Корн продемонстрировал магию, совсем чуть‑чуть, только чтобы стравить обуревающие его эмоции, тот угомонился, собрал вещи и ушел. Корн не стал брать деньги за последние полгода, но суконщика это радовало мало. Он тоже видел, что творится в городе, и понимал, что сэкономленных денег ему хватит максимум на месяц.
Корн сел на кресло в опустевшем доме. И долго сидел, глядя в одну точку, пытаясь воспоминаниями заглушить скребущую пустоту. Ему хотелось заниматься алхимией, впервые за долгие годы он горел этим как в юности. Он тогда закончил академию магии и объездил полмира в поисках новых знаний. Потом осел и забыл про свою былую страсть. И кто её вернул? Парень, недавний подросток, в голове которого лежали рецепты, которых нет ни в одном справочнике континента. То, что он доработал «целостность», еще как‑то укладывалось в голове. То, что с первой попытки, правда, с ужасным перерасходом ингредиентов, но сварил «Легкий круг», легенду, не укладывалось совсем. Вернуть его, посадить с бумагой и чернилами в подвал и не выпускать, пока не запишет всё до последнего рецепта, – это не блажь и не стариковская дурь, это лучшее вложение из всех, что Корн делал за жизнь.
Так он себе это объяснял. Вслух выходило очень убедительно.
* * *
Ночевал Сайрус в ночлежке у скотного рынка – пятнадцать серебра за ночь, пол, занавесь из мешковины и сосед за ней, который до полуночи что‑то бормотал, а после полуночи храпел. Эльму устроили в академии. Тагрису, магу пятого круга выделили там комнату, и в этой комнате с трудом помещались топчан, стул с рабочим столом и сундук. На топчан положили Эльму. Тагрис постелил себе на полу и сказал, что в стенах академии ему так даже привычнее.
Сайрус смотрел на это и не понимал, куда себя деть.
Всю жизнь он заботился о ней двумя вещами – силой и деньгами. Сейчас не было ни того, ни другого. Меч против её хвори не годился, а в кошельке гулял ветер: последнее ушло уже давно, на жильё по текущим ценам не набиралось, и выходило, что своей жене он не может дать даже угла – этот принадлежал магу.
Хуже всего было то, что Эльма всё видела. Она очнулась на второй день, слабая, но в ясном уме, и тепло ему улыбалась, когда он приходил на рассвете и садился на корточки у топчана – стул занимали бумаги мага. Он брал её руку, говорил, что всё наладится, и стискивал свободный кулак до хруста, потому что больше этой руке нечего было делать.
Город объяснил ему расклад быстро, за два дня. Столице не нужен разведчик‑одиночка. Здесь не фронтир – за стенами поля до самого горизонта, твари для местных были байками с севера, которые вот только что, извольте видеть, оказались не байками, но выводов из этого столица делать не спешила. Работу с мечом тут делал гарнизон, а в гарнизон брали по спискам, поручительствам и родословной в три колена.
В вербовочной конторе его сперва приняли хорошо. Отставной сотник, что сидел за столом, оглядел его от сапог до плеч, потом велел пройти по комнате и повернуться, и по лицу было видно, что увиденное ему понравилось. Он даже привстал.
– Где учился?
Сайрус сказал, что дома.
Сотник посмотрел на него ещё раз, уже иначе. Мечники ставят ноги так, как их поставили в детстве, и переучиться потом нельзя, даже если очень захотеть, – а этот человек за тридцать лет службы навидался всякого и знал, какие школы так ставят.
– И чей же ты?
– Ничей.
Дальше говорить было не о чем, и оба это понимали. Сотник помолчал, повертел перо, а потом объяснил – не со зла, скорее уж из уважения, потому что мог бы просто выставить. В республиканское войско человека с клановой выучкой не берут. Причин не назвал, но их и называть не надо: либо тебя прислали, либо ты своих бросил, и в обоих случаях это не та ситуация, где тебе рады.
На севере такие вещи не волновали никого. На севере смотрели, что ты сделал, что принес, и за это платили. Он прожил на этом десять лет и как‑то незаметно уверился, что так устроено везде. Оказалось, что нет.
Под конец второго дня в наёмничьей конторе на него тоже посмотрели с интересом, полистали бумаги, спросили то же самое – и предложили место грузчика или охранника каравана. Он даже не разозлился. Нет смысла злиться на то, что не можешь изменить. Родословная была из таких вещей.
А еще был простой расчёт. Эльма вернет силы через полгода, как она его уверяла. Маги без работы не сидят, шестой круг – тем более, за шестой круг кланы передерутся, а город перебьёт цену, лишь бы не досталась кланам. И с родословной у неё все хорошо и прозрачно.
А он здесь не встанет на ноги никогда. Он умеет ровно одно, и это тут не покупают. Не у таких как он. Смешно выходило: два года он тащил её на себе, а кончится тем, что она будет тащить его.
Полгода надо было чем‑то оплатить. Продать он мог две вещи, и обе продавать было нельзя.
Навершие он всё‑таки отнёс артефакторам. К трём разным, для верности. Все трое щурились одинаково, водили над ним ладонями, цокали и говорили, в сущности, одно и то же: контур разомкнут, вещь мёртвая, берём по весу металла. Третий предложил переплавить и даже назвал цену за работу. Сайрус забрал навершие и ушёл, пока рука не сделала чего‑нибудь, о чём голова потом пожалеет.
Вечером он рассказал об этом Эльме. Не за советом, а просто надо же о чём‑то говорить. Он любил с ней говорить. Эльма выслушала, долго молчала, а потом велела сесть. Он знал этот голос. Этим голосом она говорила вещи, которые дорого ей давались, и перебивать её сейчас было нельзя.
– Контур не сломан, – сказала она. – Он разомкнут. Это разные вещи, и артефакторы твои либо обмануть хотят, либо не разбираются. Ему не хватает второй половины. Древка. Того посоха, с которого его срубили.
Сайрус молчал и ждал.
– Я поняла это ещё дома. За три дня до штурма. Сидела, крутила его в руках, увидела разомкнутость – и промолчала. Потому что вторая половина была за стеной, на плече у твари, и сказать тебе значило отправить тебя за ней. А я два года пролежала бревном, Сайрус, мне было страшно оставаться одной на час. Я решила – скажу потом. – Она перевела дыхание, и на это ушло время. – А очнулась только тогда, когда было уже поздно. Теперь древко лежит в пустом городе, в месяце пути отсюда.
– Что даёт целый посох?
– Не знаю. – Она смотрела в потолок, и по её лицу было видно, что незнание она себе тоже записала в счёт. – Но та ледяная тварь полезла за ней в город, когда все остальные бежали. Она не выглядела глупой и не шла за местью, эта тварь шла, осознавая риски умереть в городе полном врагов.
Сайрус ничего не ответил. Еще было зерно, которое тоже можно было продать. Об этом он говорил с Эльмой в первый же вечер. А ёще о том, что пацан спас его, пожертвав рукой, и не будь этого, он бы не сидел с ней. Эльма тогда ничего не ответила, только нашла его ладонь и держала, пока он не разжал зубы.
– Если чувствуешь, что надо идти, не смей делать из меня причину остаться, – сказала Эльма. – Я уже побыла причиной. Мне не понравилось.
* * *
Корн явился наутро и изложил дело стоя, как заправской торгаш. Предложил дом в аренду на год, бесплатно. В доме будет жить женщина, будет ухаживать за Эльмой.
А взамен нужна самая малость – найти его партнёра и привезти. И Корн поедет тоже.
Сайрус осмотрел комнатушку Тагриса, в которой жила Эльма. Обеспечить своей работой жильё ей на год иначе он не мог. За год она оправится, войдет в силу и сможет жить, даже если он не вернется. И одну Эльму он бы не оставил. Ему не хотелось уходить, и он ответил, что примет решение, когда поговорит с сиделкой. Разлучаться с женой не хотелось.
Женщину Корн привёл после обеда. Немолодая, и Сайрус её сразу узнал. Жена пекаря, который не дожил до портала. Уже вдова. Корн за неё ручался. Сайрус всё равно расспрашивал её долго и совсем не так, как расспрашивают сиделок, – и прекрасно понимал, как это выглядит, но остановиться не мог. Она отвечала ровно, устало, не обижаясь, а под конец сказала:
– Ты меня хоть ножом режь, наёмник, деваться мне всё одно некуда. Так что не пугай, а показывай, где что лежит.
Эльме она, кажется, понравилась. Сайрусу не понравилась, но ему никто и не понравился бы – он это про себя знал и в расчёт не принимал.
Снаряжение стояло у двери, собранное ещё позавчера – он собрал его раньше, чем разрешил себе думать, зачем собирает. В поясном кармане, спелёнутое, тяжело лежало зерно. С самого боя он носил его как деньги и считал как деньги: год жизни Эльмы, если продать не торопясь и с умом. Теперь год был оплачен алхимиком, и зерно можно было не продавать.
Он ещё раз осмотрел дом. Добротный домик, на окраине города. Реши алхимик сдать его в ренту – неплохо бы заработал. Времена такие.
Он вынул свёрток и подержал на ладони. Пацан отказался от него там, над остывающей тушей. Сказал – слишком дорого, и тебе подойдёт лучше. Лежал с рукой на лоскуте кожи и рассуждал про «синергию», странное слово, которого Сайрус не понимал. Плата, которую не взяли. Сайрус собирался усвоить зерно в дороге, потому что сила ему понадобится: дотащить парня живым через месяц пути, кищащего монстрами будет сложно, на этот счёт у него не было иллюзий. Только намерение. Он постоял с этой мыслью чуть дольше, чем собирался. Потом убрал зерно и затянул пояс.
– Выходим завтра, за час до рассвета, – сказал Сайрус Корну во дворе. – До Дельта две недели если не гнать лошадей, оттуда ещё две. Верхом ездить не разучился, маг?
Корн открыл рот – судя по лицу, там было заготовлено что‑то ядовитое.
– Потому что я разучился, – сказал Сайрус.
Корн закрыл рот. Крякнул. И пошёл собирать сумки.
* * *
Тагрис постучался в дом, когда наёмник и алхимик давно уехали. Дверь открыла немолодая женщина, но услышав, что пришёл лекарь, пропустила. Эльма сидела у камина, укрытая пледом, и смотрела в огонь. Не прогнала, но и внимания не обратила. Тагрис стоял неестественно прямо, и говорил, не глядя на женщину.
– Я готов повторять тебе сколько угодно, без лечения к магии ты не вернёшься. Никогда. Ни за полгода, как ты наплела мужу, ни за десять лет. Это не угроза и не торг, это прогноз, и в них я не ошибаюсь. Почти. Я буду приходить раз в декаду. Чаще не нужно, реже нельзя.
– Сколько это стоит?
– Нисколько.
Эльма повернулась к Тагрису. Взгляд у неё был ясный и неприятный – взгляд человека, который знает тебя слишком давно и слишком хорошо.
– Ты ничего не делаешь бесплатно, Тагрис.
– Верно. – Врать ей было бессмысленно, это он выяснил ещё лет пятнадцать назад и с тех пор не тратил силы. – Мне интересно. То, что с тобой происходит, не описано ни в одной книге, и я хочу наблюдать это сам, раз в декаду, а не увидеть через год в чужом трактате. Считай, что платишь собой как случаем из практики. Тебя это оскорбляет?
– Нет, – сказала Эльма. – Это первое, что ты сказал за два года честно.
Удар она рассчитала, как и всегда, точно и в больное место. Тагрис принял его не шевельнувшись.
– Я был честен и тогда. В этом и была беда. – Он поднялся, одёрнул мантию. – Раз в декаду, по третьим дням.
Вечером он разбирал записи.
Сорванный переход с пятого на шестой не переживают. Это не мнение, это факт. И Тагрис знал это лучше многих, ведь не один раз видел как контур рвётся, мана выгорает вместе с каналами, и лучший из возможных исходов называется «овощ». Эльма провисела на самом краю два года. Держали её сначала его собственные запасы, потом деньги наёмника, потом Сердце разлома, которое Тагрис упомянул, и которое наёмник однажды ночью молча выложил перед ним на стол. Сердце ушло в неё всё, до капли.
И что‑то сделало с её маной. Плотность была не та, отклик слишком быстрый. Он замерял, записывал, сравнивал и молчал, потому что докладывать было некому, а делиться – не с кем. Про молнию, которой женщина, по всем его замерам пользоваться не могла, но дожгла зверя, не добитого его собственным огнём, он тоже молчал. Тут у него не находилось даже слов для записи, а записи без слов Тагрис не признавал.
Последнюю строку он вписал перед сном, отдельно от прочих, своим мелким аккуратным почерком:
«Незамкнутый круг, пространственный карман в живой ткани.»
К его услугам библиотека академии и архивы именитых магов, сохранившиеся со времен Архитекторов. К возвращению наёмника он должен был знать, что это такое, и можно ли это извлечь.
