Текст книги "Тайны Римского двора"
Автор книги: Э. Брифо
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 33 страниц)
ГЛАВА VI
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КАЗНАЧЕЙ
Под влиянием этих размышлений племянник монсеньора решил непременно повидаться с дядей, но, прибыв во дворец Памфилио, был остановлен швейцаром, отказавшимся впустить его. Впрочем, запрещение не касалось его лично: приказано было никого не принимать. В то время как Стефан объяснялся с привратником, во двор палаццо въехали одна за другой три кареты, на первой блестел герб прелата, вторая, без ливрейной прислуги и без всяких украшений, была тёмного цвета, из неё вышел человек в длинной чёрной сутане, а из третьей, как показалось Стефану, вышла женщина.
Всё последнее время весь город был в волнении. В Квиринале, у высших сановников Церкви, в гостиных всё о чём-то шептались и расспрашивали друг друга, разговоры в публичных местах и в народе отражали такое же беспокойство. Однако ход вещей ничуть не изменился, не было никаких внешних признаков, могущих возбудить тревогу, но общественное предчувствие не обманывалось: у народа существует замечательный дар прозорливости. Но прежде нежели продолжать рассказ, нам необходимо пояснить причины недовольства римского населения; впрочем, факты эти так тесно связаны с задачами нашего произведения, что мы, не удаляясь от целей рассказа, можем занести на наши страницы одну из самых таинственных глав римской летописи XIX столетия. Несколько лет тому назад молодой аббат из скромного капеллана вдруг превратился в государственного казначея с титулом монсеньора. Его способности и его заслуги оправдывали это быстрое возвышение: никогда ещё подати не собирались быстрее и интересы казны не были лучше соблюдаемы. Святой отец, чтобы вознаградить такую преданность и привязать к себе такого ловкого человека, сделал его кардиналом. Но тут встретилось затруднение: правила римского двора считали несовместными обязанности государственного казначея с кардинальским саном. Впрочем, в Риме с законами поступают так же, как и с совестью: их обходят. Новый кардинал принял титул главного управляющего государственной казной и наследовал, таким образом, бывшему монсеньору-казначею. В Папской области министерство финансов не подлежит никакому контролю: казначей не подаёт официальных отчётов. Когда касса пустеет, он заботится лишь о том, чтобы её наполнить; прелат, которому доверена эта обязанность, может быть сменён не иначе, как назначением в кардинальскую коллегию, то есть в самые недра безнаказанности, так как эти духовные сановники соглашаются повиноваться только тем законам, которые они сами издают. Понятно, что такое удобное место всех прельщает и составляет цель весьма многих стремлений.
Римское правление имеет в себе пагубный зародыш: эгоизм; вручённое старикам без будущего, оно принадлежит папам – не думающим о последствиях и берущим от настоящего всё, что можно взять, не обращая внимания на силы государства, которое после них остаётся обедневшим и измученным. Когда весь христианский мир платил подати Риму, когда все государства, короли и народы с их имуществом находились под папским владычеством, когда торговля индульгенциями пополняла государственную казну, Рим мог удовлетворять расточительности пап, которые ради обладания землёй продавали небо. Золото всего Старого Света, а позднее и всего мира стекалось в Рим. Эта постыдная и святотатственная торговля отлучила от святого престола половину Европы, и вскоре излишество злоупотреблений привело в окончательный упадок римское могущество и его непомерную роскошь.
От вступления на престол Пия VI в 1775 году и в последующее время положение это становится с каждым годом всё хуже и ужаснее. При этом папе чиновники получали самое маленькое жалованье, но зато щедро вознаграждали себя – высшие церковными доходами, низшие взятками.
В это время ещё выплачивались долги Сикста V, заложившего общественные доходы, чтобы нанять армию для усмирения непокорных вассалов. Расходы превышали доходы; Пий VI создал долговые обязательства и, подписывая их, шутя говорил: «У меня миллионы в моей чернильнице». Когда настали тяжёлые времена, Папская область была не в силах бороться, а папа, лишённый тиары и власти, умер в изгнании.
Пий VII для покрытия расходов государства пробовал ввести поземельный налог – la dativa reale, который падал без различия на все сословия. Духовенство деятельно восстало против этой меры, поддерживая ту мысль, что земля Церкви не может быть облагаема налогом. Никогда не могли добиться от кардинала Североли, чтобы он платил эту подать за земли, подвластные его Витербскому архиепископству, он упорно отказывался от этого до самой смерти. Много нужно было времени, чтобы победить все эти сопротивления. Французское управление ввело больший порядок в дела римской казны, так что после смерти Пия VII за уплатой всех расходов святейшего престола остался свободным миллион экю, что составляет немного более четырёх миллионов франков.
Лев XII старался сократить налоги до минимума, но следствием этого было то, что пришлось забросить и допустить почти до полного падения торговлю и мануфактуры и окончательно отказаться от устройства дорог в Апеннинах. В результате оказалось, что после его смерти нужно было сделать заём, чтобы покрыть расходы по собору.
Папа Пий VIII, этот прототип пап всех времён, ничего не изменил в этой системе. Паскен выразил всю историю его правления в следующем четверостишии:
Царствование Григория XVI ознаменовалось рядом разорений. В 1831 году, тотчас после воцарения нового папы, вспыхнуло восстание в Романье; издержки на вооружение войска, порученные неопытному лицу, щедрая плата швейцарским полкам и выговоренное себе инсургентами освобождение от налогов окружили самыми невыгодными условиями начало царствования. Разорительные займы угрожали и в настоящем, и в будущем, а государство было в таком бедственном состоянии, что пришлось продать все церковные оброки и большую часть поместий апостольской палаты. Следствием этого было то, что доходы святейшего престола уменьшились на целый миллион римских экю.
Другие обстоятельства: постой австрийских войск, увеличение военного бюджета и набор швейцарских полков довершили крайность этого столь бедственного положения. Что сталось, среди этой нищеты, с пышным блеском папского Рима?
Чтобы смягчить общественное неудовольствие, говорили, что все расходы на содержание папского двора, со включением всего, что тратится на папу и кардиналов, не превышают 391 550 римских экю (2 094 797 франков). Само собою разумеется, не было сказано в этих отчётах ни слова о том, что все члены святейшей коллегии обладают значительными поместьями и арендами. Что же касается святого отца, то понятно, что из всех доходов папской канцелярии и секретариата указов он имел львиную долю. К тому же он совершенно своевольно распоряжался раздачей аренд и наград. Мы подробно поговорим об этом ниже.
Вот в каких стеснённых обстоятельствах находилось государство, когда, к удивлению двора, духовенства и народа, кардинал-казначей подал в отставку. Казалось, что удаление человека, умевшего так искусно выбраться из всех затруднений, было ещё одним несчастьем посреди всех бед. Все были огорчены, но скоро римская ветреность и легкомыслие взяли своё, и всё пошло по-старому.
Отставки в Риме случаются вообще крайне редко, а добровольное оставление всеми столь желаемого места, каково место государственного казначея, было просто сказочным происшествием; поэтому оно так занимало умы, и каждый старался отгадать причину этого необыкновенного факта.
Все терялись в догадках. Святой отец выказывал ему живейшую привязанность и называл его необходимым; ещё раньше, вопреки придворным правилам, он возвёл его в кардинальский сан. Как же мог он с ним расстаться?
Вот самое забавное, но вместе с тем и самое вероятное из всех предположений, которыми старались объяснить сию непонятную отставку.
Одна влиятельная французская дама, власть которой затмила могущество донны Олимпии, имела на берегу Тибра любимую дачу. Рядом с нею кардинал-казначей построил такие царские палаты, что все соседние жилища в сравнении с ними походили на лачужки. Дама пожаловалась на кардинала папе. Его святейшество полюбопытствовал узнать, каким образом при том жалованье, которое получал казначей, он мог воздвигнуть такой дворец. Министр, чувствуя себя очень крепко на своём месте, отвечал довольно сухо и имел неосновательность не принять никаких предосторожностей; на несколько следующих вопросов последовали такие же неопределённые, высокомерные и раздражённые ответы; наконец, по обыкновению, он пригрозил подать в отставку. Его поймали на слове. Тотчас же враги кардинала подняли обвинение против его состояния и богатых сбережений, сделанных им во время службы; со всех сторон кричали о дефиците.
Вспомнили, что когда казначей был сделан кардиналом, то этот скромный капеллан вдруг выказал ослепительную роскошь. Отправляясь в свою епархию, он, говорят, заказал в Риме карету, стоившую 14 тысяч экю (то есть 75 тысяч франков), всю покрытую золотыми барельефами аллегорического содержания. Была даже ещё тогда в насмешку пущена по рукам полная программа всей этой церемонии; там в описании кареты нового преосвященства говорилось, что в ней эмблема правосудия была изображена на подножке кучера, а осторожность спокойно спала за спиной кареты. Уверяли даже, что когда кардинал входил в церковь, оркестр, будто бы совершенно невзначай, заиграл модную в то время в Риме симфонию из Сороки-воровки.
Нет ничего темнее финансового управления в Риме; надо всем господствует произвол. Суммы сохраняются или тратятся без всякого контроля; всякий знает, что наблюдение, порученное прелатам и кардиналам, существует лишь для формы.
Подати распределены совершенно неравномерно; есть провинции в Апеннинах, которые двадцать лет платят в казну по 100 тысяч франков сверх сметы на устройство путей сообщения, и до сих пор в них существуют лишь почти непроходимые тропинки. Беспорядок возбуждает неудовольствия, которые вызывают необходимость их усмирения, и уже четырёх тысяч швейцарских солдат не хватает больше для подавления волнений, попытки к которым наполняют заключёнными форт Сан-Лео и другие государственные тюрьмы.
Папы не имеют наследников и не заботятся о династических интересах, хлопоча лишь о том, чтобы хорошенько пожить. Им дела нет до тех воспоминаний, которые они по себе оставят в народе.
При подобном направлении кардинал-казначей и действовал согласно со своими целями; он, что называется, выжал все соки, а после себя оставил разорённое поле; ничтожнейшее ремесло тряпичников и то было отдано на откуп, и эта монополия тоже оплачивалась небольшой суммой. В Риме можно было откупить деньгами у казны весь поземельный налог.
Часто правительство расплачивалось за эту неопытность.
В 1841 году известный в Риме аферист предложил казначею 300 тысяч франков единовременно и 25 тысяч франков ежегодно за право монопольной торговли порохом. Контракт, представлявший очевидные выгоды государству, был подписан, и была назначена на порох такса: по три франка за килограмм. Скоро запасы арсеналов истощились и их нужно было возобновить; тогда пришлось платить по новому тарифу – по три франка за то, что прежде стоило всего восемьдесят сантимов. Монополист был слишком влиятелен, чтоб им можно было пренебречь, и пришлось войти с ним в полюбовную сделку. Следствием этого промаха было то, что правительство потеряло 250 тысяч франков и 25 тысяч франков ежегодных, взамен единовременных 300 тысяч франков. В других государствах лица, управляющие своим состоянием подобно тому, как папы управляют наследием Святого Петра, объявляются расточительными и берутся под опеку. Дело дошло до такого положения, что все средства Церковной области были проданы заранее и заложены откупщикам на будущие 1846, 1847 и 1848 годы.
У казначея было единственным правилом: сорвать с провинций как можно больше и как можно быстрее и позволять им лишь то, в чём отказать не было возможности.
После разлития рек По и Рено, разорившего Ролейскую, Болонскую и Феррарскую провинции, этот сановник предпринял туда путешествие будто бы для оказания помощи несчастным жителям. Чтобы увериться в энтузиазме народа, он сам составил программы и церемониалы празднеств, которыми его должны были приветствовать, и всё было исполнено в точности: официальные приветствия, триумфальные ворота, адреса, депутации, иллюминации, музыка; всё было исполнено по приказаниям его преосвященства.
При своём отъезде он отовсюду увозил просьбы, а народу оставлял обещания.
В Болонье, потерпевшей более всего, он в продолжение четырёх дней давал аудиенции; чтобы попасть к нему в кабинет, нужно было пройти четыре зала, наполненные блестящими офицерами; у каждой двери на часах стоял швейцарский солдат.
Этот военный блеск, карты, бумаги, депеши, разбросанные повсюду, напоминали кабинет человека, решающего судьбы Европы. Но вместо того тут встречали человека, состарившегося прежде времени, усталого и рассеянного, который отвечал безразлично на все самые спешные просьбы.
«Мне нет времени заниматься здесь вашим делом, я просмотрю его в Риме».
Мы показали лживость и ошибки этой администрации, так часто попадавшейся в свои собственные сети; теперь мы укажем на её добросовестность.
Казначей, по заветному обычаю, смотрел на государственные долги как на свои собственные и нисколько не думал о их уплате, всех, имевших документы на казначейство, он прогонял как мошенников.
С кредиторами области он продолжал тактику, которую заимствовал от папы Сикста IV. Всем просившим у него денег он отвечал: «Слишком поздно, я уплатил другие долги, денег больше не осталось».
И не платил никому.
Граф Б. из Перуджии много лет имел подобный документ.
Это был контракт обмена поместий между ним и государством в одно из предыдущих царствований.
Правительство вступило во владение, но, заметив, что выгода не на его стороне, откладывало со дня на день исполнение условий.
Со вступлением Григория XVI кредитор, ничего не добившийся при Льве XII и Пии VIII, снова стал хлопотать; его держали на обещаниях. Наконец, добрая слава о новом казначее, ходившая в административных кружках, ободрила его, и он обратился снова к святому отцу. Имея на руках громадное семейство, он был почти повержен в нищету.
Папа, поражённый очевидностью его дела, приказал казначею удовлетворить его. Каждое утро граф являлся к кардиналу, прося аудиенции, но всё напрасно.
Наконец он подкараулил его у подъезда его дворца, когда тот выезжал на какую-то церемонию. Министр, окружённый целой свитой, может быть, и не узнал графа, который, бедно одетый, приближался с умоляющим видом.
«Подать этому человеку секин», – сказал казначей, обращаясь к слуге, и прошёл мимо.
Негодование вывело графа Б. из себя, – он наговорил казначею много горькой правды. Минуту спустя он сидел в замке Святого Ангела. Тогда заговорило общественное мнение; Паскен метал свои сатиры, но сколько ни говорили и ни шумели, дело было кончено.
Один болонский вельможа, одолживший папскую казну значительными суммами во время предыдущего царствования, утомлённый её медлительностью, соглашался на значительную скидку, лишь бы получить что-нибудь. По совету и при помощи одного высокопоставленного друга, он предложил уступить казначею сто тысяч франков.
«Я предпочитаю ничего не платить», – отвечал кардинал после минутного размышления. Болонский кредитор выхлопотал тогда аудиенцию у папы. Святой отец призвал своего министра финансов и с неудовольствием сказал:
– Заплатите этому честному человеку.
– Святой отец, касса пуста.
– Вы видите, – отвечал папа с сожалением, – это не наша вина, у нас нет денег.
Одна романская фамилия, не получая долго уплаты по государственным обязательствам, решилась обратиться к суду. Адвокат истцов явился в канцелярию казначейства за получением документов, которые были туда ещё прежде представлены в доказательство справедливости иска. Каково было его удивление, когда он не нашёл там бумаг, подтверждавших права его клиентов. Он заподозрил агентов казны и даже имел смелость публично обвинить государственного казначея в похищении. Меньше удивлялись самому факту, чем смелости обвинителя. Но этот дорого заплатил за свою дерзость. Бумаги не нашлись, и дело прекратилось, так как не было другого адвоката, решившегося бы подвергнуться опасности, которую испытал первый.
Несмотря на всё это, нужно было искать средств, чтобы выпутаться из беды; но в римских владениях процветает ростовщичество. Анкона берёт не меньше десяти процентов; землевладельцы занимают на семь процентов под первую закладную. Каждый день требовательность кредиторов возрастает. Народ это знает. Эта язва смертельна; непослушание провинций, честолюбивые замыслы Австрии и французский либерализм менее страшны Риму, чем эта возрастающая алчность. Неужели эти служители Бога не понимают, что непредусмотрительность может погубить даже и такие троны, которые стоят на предвечных основах.
Шло дело о заключении нового займа. Все знали, каким влиянием пользовался Бен-Саул на римских и вообще итальянских евреев, и потому делали все усилия, чтобы чем-либо ввести его в обман.
Генерал одного влиятельного ордена, прелат, назначенный казначеем, коварство Памфилио и ласкательство донны Олимпии соединились вместе для достижения этой цели.
Угрозы и обещания, преследования и обнадёживания, предложение громадных выгод, прав, льгот и гражданских и политических уступок в будущем, – всё разбилось о невозмутимую, немую холодность Бен-Саула. Напрасно прельщали его орденами Христа и Святого Григория, которыми незадолго перед этим католический Рим в награду за заём украсил грудь одного еврейского банкира.
Видя этих высокопоставленных господ, так перед ним унижающихся, Бен-Саул понял слова Бен-Иакова, благодаря советам которого он так упорствовал, и остался твёрд в своих отказах.
По ярости, зловещие лучи которой отразились на лицах тех, которых он отталкивал, Бен-Саул понял, что с этой минуты у него и его собратьев родились неумолимые враги.
ГЛАВА VII
НОЕМИЯ
Злоба монсеньора Памфилио на жидов имела давнишние и глубокие основания, и ненависть, которую он чувствовал к этому отродью, и без новых причин была давно неумолима. Непонятной игрой рока он во всей своей карьере всегда наталкивался на евреев, которые всюду являлись помехой его усилиям и замыслам. И всякий раз, как он пытался их раздавить, у него подвёртывалась нога.
Восемь дней спустя после попытки совершить заём, прелат с горьким сожалением думал, что его честолюбие не могло снова захватить утраченное влияние только лишь из-за еврейской девушки, которая стояла между ним и его племянником. Евреи ускорили разорение Стефана своей ростовщической услужливостью, а когда столь недостойным образом ими приобретённые деньги могли всё исправить, то эти проклятые существа отвечали лишь отказом и молчанием.
Монсеньор вернулся домой, расстроенный мрачными размышлениями, не говоря ни слова и с явными признаками неудовольствия.
При виде его челядь, наполнявшая его дворец, приняла скорбный вид и с беспокойством переглядывалась. Прелат, не обращая ни малейшего внимания на это смущение, громко приказал камерарию оставить его одного и запер за собою двери.
Когда госпожа Тереза, старая приживалка, пользовавшаяся исключительным правом прислуживать у стола монсеньора и собственноручно подавать ему его любимые кушанья и вина, поставила перед ним обед, за приготовлением которого лично следила с самой нежной заботливостью, то с огорчением увидала, что её дорогой барин отказывался от всего, что она ему подавала. Уже по тому равнодушию, с которым он принял все приготовления к столу, Тереза предвидела подобный исход, но всё же надеялась, что заманчивость меню, вид, аромат и отменнейшие качества блюд победят это временное отсутствие аппетита, – она знала слабости того, кого угощала. Всё было напрасно: суп с вермишелью, посыпанной лёгким слоем пармезана, аппетитно зажаренные перепела на розмариновом масле, замороженный компот – все эти лакомые блюда были отвергнуты, и когда Тереза хотела налить монсеньору стаканчик Иерусалимского бальзама, который он ежедневно выпивал перед обедом, Памфилио выказал невыразимое отвращение и грубо приказал ей удалиться, убрав всё съестное, запах которого его раздражал.
Эти мелкие происшествия его частной жизни приняли большую важность, когда печальное происшествие за столом стало общеизвестно, ведь синьора Тереза объявила всему дому: «Вероятно, монсеньор очень огорчён, если даже не дотронулся до обеда, который я имела удовольствие составить из его любимейших блюд».
Между тем, пока прелат вместо обеда, от которого отказался, переваривает свою ярость, мы перенесёмся в другое место. Около жилища Бен-Саула в жидовском квартале существовал узкий мрачный сад, куда воздух и свет проникали лишь после тысячи препятствий. В этом месте всё было мрачно, бесцветно и чахло. Редкая зелень казалась хилой и тщедушной. Правда и то, что никто не заботился об этом уединённом пространстве, скрытом со всех сторон между высокими стенами домов.
В Италии, и особенно в Риме, евреи держат запертыми свои жилища, не отворяют наружных окон и вообще боятся нескромных взглядов; это у них ещё восточное обыкновение. Ноемия выбрала это уединённое место не только для того, чтобы избежать тягостного, докучливого общества, но также чтобы успокоиться и немного собраться с мыслями, которые несколько дней у неё находились в полном беспорядке.
Дочь Бен-Иакова принадлежала, можно сказать, к библейскому роду, так сильно она была привязана к предписаниям Моисеева закона; Ноемия никогда не видала матери, которая умерла, подарив ей жизнь. Воспитанная отцом, она получила строгое, серьёзное и исключительно религиозное воспитание, её детство и первые годы молодости протекли в старинной простоте, она не знала нравов настоящего времени и ничего не загадывала о будущем. Слепое повиновение воле отца и буквальное исполнение всех предписаний священного закона – таковы были принципы, которые внушил своей дочери Бен-Иаков. Отец Ноемии был непреклонный человек. Дитя его старости, она всегда видела его с торжественной важностью на лице, которая доводила её уважение к нему до страха. Молодая девушка жила в одиночестве и почти не выходила из родительского дома; однако, когда возраст её перестал быть детским, она иногда посещала некоторых родственников, но, не зная светских обычаев, всегда держалась скромно в стороне. В ней сердце и разум, чувства и мысли были так же немы, как её уста, которые она почти не открывала.
Бен-Иаков был склонен к патриархальности; для него всё общество и права и обязанности каждого человека состояли в благах и заботах о домашнем очаге. Всецело преданный делам великой израильской семьи, Бен-Иаков часто забывал заботиться о своей собственной. Держась крепко буквы закона, он никогда не шёл дальше и полагал, что сделал совершенно достаточно для дочери, внушив ей науку божественной премудрости. Потеря нежно им любимой супруги и почти всех детей набросила на чувства Бен-Иакова облако, которое уже много лет не рассеивалось. .
Ноемии он отдавал все свои чувства, которые оставались у него от его глубокой преданности к братьям-евреям. Впрочем, власть его была кротка, терпелива и нежна. Ноемия любила и уважала отца, но никогда она не чувствовала к нему этих, столь обыкновенных в других детях порывов нежности.
Что касается до образования, то дочь Бен-Иакова никогда не читала ничего, кроме Библии, и, подобно библейскому Жоасу в пьесе Расина «Аталия», могла сказать о святилище: «Этот храм – моя страна; я не знаю другой».
И несмотря на всё, это прекрасное, благородное существо было полно самых лучших задатков; в ней только на первый взгляд существовал этот полный застой мысли; её взгляд, выражение её лица, ирония её улыбки и вся её осанка выдавали в ней могучие способности, которые ждали только благодетельного влияния, для того чтобы расцвести в полной силе.
Вся неделя была занята зловещими приготовлениями. Ноемия несколько раз замечала какие-то таинственные знаки, которыми обменивались между собой старики. Несмотря на их старания скрыть от неё все эти заботы, она скоро заметила тайные огорчения: она случайно была свидетельницей нескольких совещаний и поняла, что её народу угрожали новые преследования. Тревога отца испугала её, зная его твёрдый и непоколебимый характер, она была уверена, что теперь им угрожает действительная и неизбежная опасность.
Смутное, тяжёлое и совершенно безотчётное предчувствие говорило ей, что эти грусть, уныние и несчастья отчасти касались и её. Сцена в саду Пинчио; то, что она знала о своём оскорбителе; письмо, полученное Бен-Саулом в самый день происшествия; отсутствие его, вышедшего расстроенным, и его возвращение с убитым и унылым видом; несколько слов, вырвавшихся у Бен-Иакова и выражавших негодование, – всё это не предвещало ничего хорошего. И если она ещё сомневалась, то окончательно во всём уверилась после того, что наконец произошло.
Накануне отец Ноемии вышел рано утром, но скоро и поспешно вернулся и, быстро обменявшись несколькими словами с Бен-Саулом, занялся какими-то важными приготовлениями. Вечером он поцеловал дочь с нежностью, к которой она вовсе не привыкла, а наутро она узнала, что её отец был на пути к Мантуе, вместе с Еммануилом, которого он уже называл своим сыном.
Эти новости сообщил ей Бен-Саул, так как евреи держатся правила писать вообще как можно реже, особенно когда они в затруднительных обстоятельствах. Объявив Ноемии об отъезде её отца, он поспешил заверить её в своей любви и просил позволения называть её своей дочерью.
Прекрасная еврейка покраснела; но в ту минуту, когда Бен-Саул думал вывести из этого смущения благоприятное заключение, она приняла такой холодный и равнодушный вид, что старик тотчас понял свою ошибку.
Эти имена сына и дочери, которыми как бы обменялись её отец с отцом Еммануила, невольно раздражали девушку, хотя она и не могла объяснить себе почему.
В сознании Ноемии происходила внезапная перемена. Её мысль и воображение молча удивлялись тем открытиям, которые делал её разум. Под влиянием внутреннего пламени статуя вдруг ожила. Привлекательнейшее зрелище представляет это превращение в сильных, но долго сдерживаемых натурах!..
Обдумывая всё, что случилось с ней после их прибытия в Рим, она видела, что мрак немного рассеялся и события приняли новый свет. Воспоминание о нападении, которому она подверглась, и о её великодушном спасителе давало какое-то особенное и совершенно новое направление её мыслям. Под влиянием не знакомых ещё впечатлений она чувствовала, что краска стыдливости зарделась на её лице, и скромность её воспитания боролась в ней с самолюбием женщины. Ноемия едва сознавала то, что испытывала. Сперва она чувствовала себя сильной и, гордо подняв голову, казалось, хотела смело бороться с тем миром, который вдруг окружил её мысли и чувства; но вскоре она изнемогала от страха, неопределённость которого была ещё тяжелее, погруженная в тяжкую тоску, она то пугалась, то пренебрегала опасностью, которую предвидела и сознавала, и тысячу раз спрашивала сама себя: в ком найдёт она поддержку в этой борьбе, когда даже отец покинул её.
Потом, как это обыкновенно и бывает с сильными натурами, она принялась плакать, но скоро, пристыженная своей собственной слабостью, отёрла слёзы и с каким-то почти торжественным спокойствием стала обдумывать своё положение.
Бен-Иаков на этот раз пожертвовал своей привязанностью к семье ради приверженности к религии и народу; боясь поколебаться во внутренней борьбе, которая в нём происходила в эти минуты, он оставил дочь, не простившись с ней, не утешив её прощальным поцелуем. Ноемия так привыкла уважать волю отца, что даже и не думала судить о его поведении в этом случае. Что же касается защиты и покровительства, которые оказывали ей Бен-Саул и его жена, то она отлично понимала, как они были бессильны.
Старик по своим преклонным летам был человек робкий; Сарра слишком привыкла к полному подчинению, чтобы предложить ей поддержку, в которой сама более всех нуждалась. От опасности защитить мог бы её Еммануил, но в ней было столько равнодушия к этому молодому человеку, что она часто даже забывала о его существовании.
Среди этого полного одиночества другая личность представлялась ей: это был тот молодой человек, который спас её от бешеного нападения Стефана. Неизгладимое впечатление осталось в её памяти о его благородстве; она видела своего защитника молодым, прекрасным, смелым и преданным. Признательность её заходила далеко за границы обыкновенной благодарности.
Поступок, совершенный им, внушал ей какое-то непонятное обожание. И с тем замечательным искусством, которое так скоро может постичь только женское сердце, она преувеличивала свою опасность, чтобы этим преувеличить помощь, оказанную ей, и благодарность, которую она чувствовала в своём сердце.
Она думала, что исполняет лишь долг признательности, а сердце уже пело ей песню любви.
За этими мечтами следовали мысли отчаяния. Где был её неизвестный спаситель, имени которого она даже не знала?
Если бы хоть раз увидеть его, будь это в самой многочисленной толпе, она сразу же узнала бы эти черты, глубоко врезавшиеся в её память. Как-то ей пришла в голову безрассудная мысль кинуться на поиски, отыскать его и высказать ему свои муки и томления. Она была совершенно уверена в нём, не сомневалась в его готовности оказать ей необходимую поддержку, и с невыразимой радостью становилась она под его защиту. Могло ли статься, чтобы с таким прекрасным лицом у него не было доброго сердца!.. Воображение Ноемии разыгрывалось и зажигало огонь страсти во всём её существе, – часто эти мечты переходили почти в бред. Бывают такие избранные натуры, которые находят в самих себе пищу своей страсти, и она развивается в них под влиянием личных волнений и впечатлений.
Случай – этот часто столь догадливый помощник – свёл её с друзьями, на которых она могла положиться с полным доверием.
Чтобы как-нибудь убить время и развлечься, она решила изучить римскую жизнь со всех сторон и познать католическую религию, господство которой, прежде почти повсеместное, теперь с каждым годом падало.
В Мантуе, во дворце герцогов, она видела фрески Монтаня и залу Гигантов, это колоссальное творение Жюля Рамена, и, с тех пор как ей удалось полюбоваться на эти чудные произведения, всё стремилось в ней к искусству. Чтобы привести в исполнение своё намерение, она воспользовалась свободой римских нравов, позволяющих женщинам ходить одним по улицам, и принялась изучать Рим.
