Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

Из всего хорошего и действительно полезного, из всего, что могло только способствовать благосостоянию и развитию рода человеческого, иезуиты сделали бич и источник разных несчастий.

Потому проклятия народов должны до скончания века тяготеть над иезуитами.

Рим никогда вполне не отступался ещё от иезуитов; незначительные ссоры, недоразумения и несогласия разлучали их иногда, так как довольно трудно, чтобы два таких ярых честолюбия могли ужиться вместе. Повинуясь громким требованиям всей Европы, побуждаемый, кроме того, отвратительными парадоксами, которые иезуиты распространяли устно и письменно в народе, папа изгнал их. Этот удар уничтожил бы орден, если бы он со своей адской предусмотрительностью не позаботился положить в каждом соборе задатки, обеспечивающие его существование вперёд.

Не потому ли и Климент XIV умер несколько месяцев спустя, после того как подписал буллу, уничтожающую иезуитов?

В Риме всё покровительствовало возрождению иезуитов.

В начале нынешнего столетия папство, придя в упадок, всюду искало опоры; немудрено, что иезуитство, во время оно столь же могущественное и так же низко павшее, должно было возбудить его симпатию.

Рим и иезуитство были две развалины, взаимно поддерживающие друг друга.

Этот факт был столь очевиден, что Пий VII, не скрываясь, выражает его в булле, возвращающей иезуитам их права и привилегии. Когда папа, испуганный бурей, подобно ученикам, которых Иисус Христос упрекал в недостатке веры, говорит, «что море каждую минуту готово поглотить папство», то религия нисколько не была заинтересована в этом вопросе, – не барка Святого Петра нуждалась в спасении, а корабль светской власти.

Между Римом и иезуитами есть много схожего; коварство одной стороны прикрывает плутни другой: средства к достижению цели у них одинаковы. Это два авгура, которые не могут встретиться, без того чтоб не рассмеяться; это служит для них связью. Рим и иезуиты стремятся к одной цели, и, вместо того чтобы оспаривать друг у друга право неограниченного господства над вселенной, они делятся между собой.

Иезуиты, понимая критическое положение Рима, предложили ему свои услуги и все земные блага, как некогда дьявол, искушавший Спасителя. Рим, не ставивший себе в задачу следовать примеру последнего, согласился, обещая иезуитам, со своей стороны, протекцию в делах светских и духовных.

Контракт между Римом и иезуитами был взаимно обязующим не только по существу условий, но и вследствие самого порядка вещей. Интересы одного не могли страдать, чтобы это не отозвалось на интересах другого.

Эти ясные и точные заметки, которые так верно резюмировали переговоры, при которых Ноемия присутствовала, молчаливая и внимательная, давали ей объяснение того влияния, которое получили иезуиты над всеми тремя классами римского народа: над чернью, суеверию и набожному вкусу которой к религиозной торжественности они потворствовали; над двором, честолюбивые и жадные виды и страсти которого они активно поощряли; и над Церковью, которой они обещали власть. Проповедь, исповедь и народные школы увеличивали силу их влияния на дух массы. Богатства открывали им доступ в свете, всегда благосклонном к капиталу. Талейран у иезуитов заимствовал свой афоризм: «Надо прежде всего быть богатым».

Иезуиты первые в своих церквах начали исповедовать на всех языках. Все эти тайны, пришедшие из различных концов света, стекались в один центр, которым была иезуитская коллегия, это преддверие Ватикана, ножны того меча, рукоятка которого в Риме, а остриё везде.

Претензии же иезуитов относительно Франции гораздо труднее понять и объяснить.

Не безрассудное ли предприятие – заставить целый народ отступиться от выработанных им идей? Это всё равно что велеть водопаду подняться по откосу, с которого он падает, или реке течь по направлению к истоку; в течение более чем полстолетия все попытки подобного рода не имели успеха; но со стороны иезуитов это было безумие.

Прежде чем приступать к современным делам, необходимо заметить, что если иезуиты и оправились от всех своих поражений, то всё-таки они никогда не могли одержать решительной победы. Дело в том, что, несмотря на всю их ловкость, действуя постоянно в интересах своих страстей, они не могли удержаться от крайностей и преувеличений, которые возбуждают эти самые страсти. Эти люди, так ловко умеющие приобретать, не умели сохранять.

Провидение хотело, чтобы злые вдохновения были подвижны и чтобы одно добро было устойчиво.

После нравственного беспорядка и чувственной жизни во времена регентства, после скептицизма философской школы, наконец, после страшного переворота 1789 года возвращение к старому религиозному порядку было немыслимо. Каким это образом случилось, что столько людей стремилось к этому результату? Дело в том, что они принимали свои надежды за действительность и, вместо того чтобы посмотреть на общественное настроение, только останавливались на взглядах правительства.

Восстанавливая во Франции католицизм, Наполеон поддался скорее увлечению, нежели убеждению; увлечённый величием деяния, он придал восстановленному зданию более блеска, нежели прочности. Надо было воспользоваться таким редким случаем, чтобы написать на скрижалях истории прочные вольности, предоставить полную свободу совести, выбрать культ по старым традициям нации, но не возвышать его над другими и освободить от римской зависимости.

Император и его советники были обмануты хитростью папы и его кардиналов; эти так ловко перепутали мирское с духовным, они были так тонки и изворотливы, что неопытные французские богословы были разбиты и отступили. Наполеон, победитель и владыка Рима, был разбит Пием, побеждённым и пленённым.

Всё осталось в неизвестности относительно положения французских епископов; отсюда колебания в будущем и требования Рима; покидая крепость, глава ультрамонтанов оставил в ней своих союзников.

История показала, какие неприятности причинило это важное упущение при величии, а впоследствии при падении империи.

Один из полководцев Наполеона энергично выразил общественное неудовольствие при виде духовенства, которое вместе с призванной добрыми умами религией принесло злоупотребления, которые возмущали общество.

Папский легат объявил особенный юбилей по поводу восстановления католического вероисповедания; он присоединил при этом милость, дозволяя отпускать грехи покупкой индульгенций. Видя эту торговлю, маршал Ланн сказал: «Бонапарт погрузился в святую воду, он там и потонет».

Это было мнение всей Франции.

Начиная с 1804 года иезуиты подняли голову. И отсюда начинается эта продолжительная и слепая махинация, которая продолжается до нашего времени.

Иезуиты очень хорошо знают, что католический и римский догмат, который требует веры без всяких рассуждений, очень нравится сильным мира сего, всегда готовым стеснить свободу мысли. История очень хорошо доказала, что от атеизма до анархии один шаг, чтобы знатные не предпочитали молчание спорам и их опасностям.

Таким образом, иезуиты находят поддержку в правительствах, поддержку, в которой первые не сознаются, но, однако, получают. Они умели устраивать себе тайную помощь во всякое время и всяком месте.

15 августа 1804 года в бывшем здании Сульпицианского ордена, на улице Богоматери полей, № 28, несколько священников собрались вместе. Праздник Успения Пресвятой Богородицы и именины Наполеона совпадали в этот день. В этой церемонии участвовали священники, которым удалось избегнуть ударов революции. Между ними были аббат Фромен, товарищ Робеспьера по училищу Louis le Grand; захваченный в набор 1793 года и зачисленный в Дубский полк, снова вступив в семинарию Святого Сульпиция в 1801 году, он сбросил каску, чтобы надеть рясу; Л егри-Дюваль, предлагавший себя в исповедники Людовику XVI; аббат Оже, бывший генеральный викарий Булонской эпарии, принадлежащий к «малой церкви» города Лиона, первому расколу, который образовали против конкордата сульпицианцы, прикрываясь именем «отцов веры»; Эмери, бывший наставник Фромана и Оже; и, наконец, Гарнье, который заменял его в данное время, оба – первые установители духовного образования в семинарии Святого Сульпиция. Эти священнослужители были собраны в Париже, чтобы произвести пробу устройства домов, названных «малыми семинариями», домов, предназначенных для воспитания в одинаковых мыслях и в одинаковом направлении детей раннего возраста как предназначенных впоследствии на служение Церкви, так и долженствовавших остаться людьми светскими. Печальное смешение, которое впоследствии должно было дать и печальные результаты. В тот момент, когда глава государства отдавал духовенству развалившиеся остатки национальных имуществ для основания семинарий; когда «гений христианства» ввёл благочестие в моду и очистил нравы от принуждённого революционерного нечестия, в этот момент очень мало внимания обратили на основание обыкновенного воспитательного дома.

Это был ручеёк, ставший впоследствии громадной рекой.

В то время явился молодой человек, мечтающий на ниве воспитания юношества завоевать себе то первенствующее положение, которым отец Лашез пользовался при Людовике XIV благодаря влиянию исповедальни. Преданность этого молодого человека партии духовенства была безгранична; он был упрям тем упрямством ризницы, которое вошло в пословицу. Он был очень хорошо и даже блистательно образован, обладал отлично развитыми способностями ловкого интригана, редкими талантами устроителя и администратора, знал свет и вращался при дворе. Все потворствовали его желаниям, даже происхождение его, казалось, оправдывало их.

Аббат Лиотар родился в Версале, в комнатах маршальши де Таллар, и был предметом забот принца де Конде. В 1793 году реквизиция сделала из него защитника Мобежа; он служил в 3-м полку драгунов. Это неудивительно, ещё и в настоящее время можно найти между французскими епископами бывших солдат Республики, которая никогда, конечно, не предполагала приготовлять рекрутов для Церкви. Сподвижниками аббата в семинарии Святого Сульпиция были де Квелен и Фетрие. Тогда тоже процветали в монастыре Святого Фомы Акенсийского славные катехизации под председательством m-me де Санбюссе; всё доказывало развитие в духовенстве идеи возрождения и восстановления своего значения. Тогда поняли, что развалины бывших духовных школ могли быть восстановлены только при полном соединении всех оснований прежнего духовного образования. Дом воспитания, громадное учреждение, расположенное в большом отеле Траверсер в улице Богоматери полей, открылся под дирекцией аббатов Лиотара – сульпицианца, Фроманао – раториянца и Оже – иезуита.

Говорили, что благочестивая Франция аплодировала этой манифестации. Открытие школы сопровождалось, однако, и другого рода одобрениями, и теперь трудно понять, каким образом тогда не догадались, что это учреждение было постановлено не только против университета, но что система обучения, которой в нём держались, скорее иезуитская, чем религиозная, восстанавливала против самой империи, против оснований новой системы управления.

Западня не была замечена; но от 1804 года до 1825-го, в продолжение почти 22 лет, ничем не пренебрегали, чтобы опутать политические нравы сетью священнического образования.

Империя, несмотря на основание университета в 1808 году, оказала учреждению Лиотара снисхождение слишком большое, чтобы считать его безрасчётным.

Наполеон полагал, что он нуждается в воинственном духовенстве; он нападал на папу и на высших служителей церкви, но щадил аббатов и коварные школы, для того чтобы казаться проникнутым духом примирения.

Другой Дом воспитания, дополнявший дом аббата Лиотара, основал под дирекцией Бернара и Оже два пансиона для детей: один в Париже на улице д’Ассо, другой в Монруже, в поместье, которое служило при Реставрации местом развлечения для иезуитов. Людовик XVIII с самого начала своего царствования уже показал, как ему неприятна религиозная реакция; он видал зарождение революции 1789 года и сам принимал участие в её первоначальных ростках. Не отказывая духовенству в протекции и снисхождении, он не соглашался на требования, кои могли компрометировать популярность Реставрации. Но романический случай изменил это королевское решение, и Людовик XVIII не мог противостоять искательствам религиозной партии, самым ретивым агентом которой был аббат Лиотар.

Здесь история так близко соприкасается с романом, что трудно было бы поверить рассказу одного из собеседников во время монастырских бесед, если бы этот рассказ не был подтверждён неопровержимыми данными.

М-me де Жокур, свекровь графини дю Кайля, как статс-дама королевы, жила при дворе графини де Прованс во время эмиграции; умирая, она поручила свою невестку Людовику XVIII. В 1819 году возник разлад между графом дю Кайля и его супругой, и графиня, проиграв процесс против мужа, поставлена была в необходимость удалиться из Парижа вместе со своим сыном Уголино дю Кайля, слабеньким ребёнком не старше четырёх лет.

Известно, что графиня дю Кайля была в очень близких отношениях с Людовиком XVIII, несмотря на то что не прекращала своей дружбы с виконтом де Состен де ля Рошфуко. Пользуясь этим и зная виконта через его бывшего наставника Легри-Дюваля, аббат Лиотар и проник к фаворитке. Он был настолько ловок, что заставил кого-то предложить графине поместить её сына в маленькую семинарию в Термини близ Шартра, где аббат успел основать Дом воспитания, подобный дому на улице Богоматери полей. Мог ли Лиотар, воспитанный среди лиц, бывших при старинном дворе, не подозревать, что графиня дю Кайля, дочь бывшего генерального адвоката Талона, принимавшего как член парламента столь значительное участие в деле Фавраса, получила на хранение от своего отца бумаги, в которых соучастие Людовика XVIII, тогда ещё просто графа Правансальского, было ясно доказано, мог ли он этого не подозревать, – мы не знаем. Если же Лиотар как незаконнорождённый сын принца де Конде знал эти семейные дела, то легко мог предчувствовать счастливую судьбу графини. Людовик XVIII, находясь на троне, постарается всё сделать, дабы загладить все следы революционерных грехов своей молодости.

Что бы ни было, но юный Уголино дю Кайля, отданный на попечения аббата Бернье, которого шартрский епископ m-r де Латиль по просьбе графа д’Артуа приставил к нему в виде наставника, провёл три года, спрятанный в Термини, маленьком городке в Босе, в трёх лье от Артене к в шести от Орлеана, и никто не знал его убежища. Письма, писавшиеся с чисто отеческой любовью, автором коих был Лиотар, а передатчиком виконт де ля Рошфуко, извещали мать о состоянии здоровья её сына. В то время влияние на короля прекрасной бордоской фаворитки мадам П... уже прекратилось; и мадам де М... тоже потерпела полное поражение.

Людовик XVIII, вспомнив желание m-me де Жокур, извещённый о процессе графа дю Кайля, а может быть, заботясь также о наследстве, оставленном генеральным адвокатом Талоном, захотел познакомиться с дочерью последнего. В то же время происходило в собрании пэров (равных) сближение между сторонами старой правой и молодой правой, представителями которых были, с одной стороны, гг. де Шатобриан и де Монморанси, с другой – гг. де Дудовиль и де Пасторе. Лица, заинтересованные в этом деле, встречались без всякого принуждения как в отеле виконта де ля Рошфуко на улице Варенн, так и у m-me де Круази. Кстати, в гостиной последней m-me де Кайля и познакомилась впервые с аббатом Лиотаром, этим ловким священнослужителем, которого она знала только по услугам, оказанным ей и её сыну. Тем не менее аббат отвоевал себе уже довольно большое место в мыслях графини посредством всех прелестей одной из пленительнейших переписок, которая когда-либо велась.

М-mе де Кайля искренне призналась ему, что письма его были прочитываемы королём.

Наконец-то, иезуиты попали в кабинет государя! Это был громадный шаг, но он дорого обошёлся фаворитке. Мемуары того времени утверждают, что Людовик XVIII приказал графине сжечь при нём все бумаги процесса Фавраса[8]8
  Фома де Маги, маркиз де Фаврас, был повешен на Гревской площади, его смерть была первым актом революционного правосудия.


[Закрыть]. Это можно назвать величайшей потерей для истории; зато король не мог ни в чём отказать женщине, давшей ему такое доказательство своей преданности. Он, само собой, заинтересовался сыном такой матери, а также и аббатом Лиотаром, который так устроил, что его попросили представить донесение о политическом состоянии государства. Таким образом, аббат попал в милость, и в виде пробы своего кредита он ввёл г-на де Карбьера в совет министров.

Король виделся каждую среду с графиней де Кайля, которая в свою очередь поддерживала то устно, то письменно постоянные сношения с Лиотаром. Никогда ничьё секретное влияние не было рассчитано с такой опытностью, верностью и постоянством.

Летом 1821 года графиня де Кайля, подражая знаменитым фавориткам древних Бурбонов, удалилась из Тюильри под тем предлогом, что она не была удостоена доверия, равного её преданности. Следуя советам аббата, графиня написала Людовику письмо на одиннадцати листах с целью устранить последние препятствия на дороге гг. де Вильеля и Карбьера к министерским портфелям. Это письмо долженствовало разрешить все сомнения монарха. Однако графиня, испугавшись сама своего поступка, не решалась просить ответа. Лиотар её почти насильно привёл в кабинет короля и сам со своей стороны написал де Вильелю, удалившемуся в Тулузу. Пятнадцать дней спустя вышел в свет приказ, передавший власть в руки иезуитскому министру.

Странно подумать, что этот аббат из своей комнаты через посредство женщины управлял судьбами Франции при короле столь положительном и проницательном, каким был Людовик XVIII. Он просит и получает для мсье Состен де ля Рошфуко место генерального управляющего отделом искусств, достигает уничтожения конкордата, учреждения должностей восьми духовных пэров, назначенных королевским приказом 31 октября 1822 года, и наконец основания министерства вероисповеданий, портфель которого вверяется, по его же просьбе, г-ну де Фрайсину, в котором иезуитскую реакцию возбудили беседы в семинарии Святого Сульпиция и которого призвали ввиду почти нескрываемой цели.

Сам мсье де Вильель не избежал смелого влияния, которое воплощал в себе Лиотар, и он должен был принять для управления в министерство финансов мсье де Ренневиля, только что выпущенного из иезуитского рассадника в Ахеле, де Вильель должен был подчиниться следующей инструкции:

«Нами вы возвышены, но не для вас, которого мы не знали, а для блага государства, служить которому мы вас посчитали достойным; конечно, только вашими делами вы и можете поддержать себя, но не думайте, что одному и без поддержки вам возможно будет удержаться у дел и творить добро. На кого же хотите вы опереться, если вы удаляете верных друзей короля. Пусть всякое чувство гордости и честолюбия исчезнет перед интересами монархии».

Это письмо перепечатано с документа неопровержимого, лежащего перед нашими глазами; это Мемуары аббата Лиотара, напечатанные им самим.

Мсье де Вильель думал, что он сделал довольно, показав эмигрантам часть безнаказанности, обещанной им впоследствии, и, видя, что дворяне и духовные осаждают власть, он отдёрнул лестницу. Согласие между им и иезуитами казалось порванным, когда началось царствование Карла X. Во время агонии Людовика XVIII графиня де Кайля попала ещё больше в милость; Жотар воспользовался этим, чтобы просить себе место в королевском университетском совете. Мсье де Фрайсину, раскусивший уже давно этого человека, воспротивился всеми силами распоряжению, долженствовавшему разрушить сам университет, и не допустил мсье Лиотара до занятия этого места. Решили, что довольно для торжества духовенства и того, что оно успело во времена Реставрации основать тридцать новых епархий и около шестидесяти духовных школ.

Борьба против королевского совета университета приняла тогда такой упорный характер, что администрация де Вильеля, несмотря на влияние иезуитов, молча одобрила решимость г-на де Фрайсину.

Графиня де Кайля, уязвлённая в своём самолюбии, заставила кораля назначить Лиотара наставником герцога Бордоского, между тем как дом на улице Богоматери полей, переустроенный в коллегию с полным курсом, был наименован коллегией Станислава. Это было необходимой уступкой униженному самолюбивому аббату. Лиотар был ошеломлён; он хотел придать большее распространение основной мысли этих частных училищ; тогда он сам удалился и представил, чтобы заменить себя, г-на Оже, иезуита. Епископ Гермонолиса понял внутренний смысл и последствия этого поступка, который он самым любезным образом одобрил.

Смерть Людовика XVIII ожидалась с нетерпением; как весьма энергично замечали, драма становилась достойной Ле-Телье, Малафады и даже самого Игнатия.

По случаю испанской войны Лиотар писал де ля Рошфуко: «С каждым полком приобретайте сокровище, тратьте золото, не жалея пороха; покупайте, покупайте!»

Он дал также следующий совет правительству:

«Издавайте официальный журнал в стиле политических новостей друга короля и религии. Он должен быть без желчи, без яду, без смыслу, одним словом, вполне бесцветный. В нём вы будете обнародовать, как и в “Jornal de Paris", изменения температуры, степень возвышения воды в реке, биржевой курс цены на хлеб, сахар и кофе, главнейшие назначения и увольнения, законы, интересующие большинство граждан, замечательнейшие события в Европе, для того чтобы оставалось известным, что султан Махмут ещё не повешен; уничтожьте все остальные политические журналы или уменьшите их число. Листки же с дурным направлением преследуйте до их полнейшего уничтожения.

Пользуясь людьми, подобными Фрайсину, Розану и т. п., вы будете держать в руках все классы общества, и вельможи, и дамы, посвящающие себя добрым делам, начиная с жаднейших и кончая самыми богатыми, все будут вам повиноваться. С помощью влияния на народ братьев христианских школ, достойных удивления девушек Святого Винцента де Поля, сестёр мудрости из Сент-Андре, вы приберёте к рукам и население в городах, и юношество в деревнях; всем вы дадите одинаковое направление. Все вам помогут распространить всюду, даже в самых низших слоях общества, преданность королю, подчинённость власти, смирение перед несчастьем и высшую философию, которая учит жить, довольствуясь даже самым низким положением, в которое Провидение нас поставило. Это главные черты хорошего управления».

Высшая философия, проповедником коей был аббат Лиотар, не приходилась по вкусу вожакам религиозной интриги. Гг. Фрайсину и де Латиль являлись одними из самых честолюбивых и ревностных деятелей. Г-н де Латиль, который только что начинал пробиваться в свет, не остался посторонним зрителем внезапных милостей, оказанных графом д’Артуа графине дю Кайля; в его-то епархии и был воспитан юный Уголино стараниями ревностного прелата. Иезуиты прибрали к рукам и брата короля. Г-н де Латиль в высшей степени был одарён всеми способностями интригана, кроме способности достигать цели. Во время последних моментов жизни короля, когда фаворитка должна была уступить духовнику своё место у изголовья умирающего, Людовик XVIII всё ещё старался сделать невозможным успех г-на де Латиля, вспыльчивости которого он сильно боялся.

Епископ Гермополисский, поддерживаемый де Вильелем, остался при министерстве. Со смертью короля графиня дю Кайля исчезла; мсье де Латиль заставил назначить наставником молодого принца г-на Тюрена, свою креатуру. Аббат Лиотар, не игравший теперь никакой роли, не занимавший даже места кюре, пал тяжело, но без шума.

Духовенство было сильно затронуто этой революцией при дворе, её приписали старой ненависти иезуитов к ораторянцам. Иезуиты ожидали возвышения их мессии де Поливьяка. Аббат Лиотар был уничтожен и стушевался перед двумя иезуитами – аббатом Оже, поставленным им же во главе коллегии Станислава, и де Латилем.

В то время между различными церковными обществами произошёл разлад, которым и воспользовалась либеральная партия.

Г-н Лиотар, обманутый своими же креатурами, мог тогда порадоваться мерам де Фрайсину, уничтожившего все малые семинарии. Иезуиты владели тогда восемью большими домами воспитания в полном цвете их развития. Эти дома, уничтоженные по распоряжению де Фрайсину, находились в Сент-Ахеле, Сент-Анне, Монморильоне, Бордо, Бильоме, Аахене, Форкалкье и Доле. Лиотар видел также, как разваливались и его учреждения, не менее процветающие и столь же многочисленные.

Злоба иезуитов не знала более пределов. Министерство 1828 года, представляемое в лице де Мартиньяка, являлось в самом непривлекательном свете; мечтали о возвышении Полиньяка.

За несколько времени до падения де Вильеля у аббата Лиотара спросили совета относительно назначения де Полиньяка, он ответил: «Всё очень хорошо, исключая Полиньяка, это новый человек, и он не должен быть посвящён в наши внутренние дела».

Фатальная рука иезуитов, испытав Рим, подталкивала королевскую власть. Год спустя, 9 августа 1829 года, князь де Полиньяк был назначен первым министром, а ещё год спустя, 9 августа 1830 года, Людовик-Филипп всходил на ступени трона, с которого трёхдневная революция столкнула Карла X, после того как этот государь подписал распоряжения, продиктованные иезуитами.

Народное волнение разогнало эти шайки так же быстро, как ветер разносит солому.

Иезуиты бросили все свои имения с той лёгкостью, которую даёт им в случае несчастья владение под чужим именем.

Дом в Монруже, бывший во время борьбы их главной квартирой, и коллегия в улице Севр были главными их учреждениями в Парижской провинции. Лионская провинция, вторая часть Франции, разделённой на две половины иезуитами, обладала также своими значительными учреждениями, в них иезуиты преподавали под именем «отцов веры» и соединялись в общества, прикрываясь именем лазаристов.

Увлечённые бурей 1830 года, иезуиты стянулись к Риму, откуда они наблюдали за прохождением облаков, влекомых ураганом революции.

Парижские происшествия, двойной разгром церкви и епископского дворца заставили их сперва отчаиваться, но потом явилась некоторая надежда – только действовать необходимо было с крайней осторожностью.

Предупредительность, с которой обратилось за согласием к Риму июльское правительство, им показалась хорошим предзнаменованием. Во время царствования старшей ветви они действовали открыто путём захвата, теперь же при младшей ветви они будут действовать вкрадчиво, осторожно; на следующий день после июльской революции, пока народ ещё волновался снаружи, внутрь Пале-Рояля уже проникли иезуиты. Они шагнули вперёд. Казимир Перье и Анкона их испугали немного, тогда они притаились и остановились на месте, не отступая.

Тут начинается новый ряд происшествий: иезуиты, заручившись симпатиями нескольких ханжей и вообще рассчитав, что их ожидает не худший приём при дворе, возвратились один за другим и без шума занялись завоеванием потерянных положений.

Самое главное, чего они всегда будут страстно желать, это положение во главе образования, этого фундамента общественной жизни.

Препятствия на пути этого нашествия были многочисленны и труднопреодолимы. Против иезуитов поднимался университет с его могучим единством, их отталкивало общественное мнение и всеобщая антипатия; законы королевства соединялись для этой борьбы с университетом и общественным мнением.

Иезуиты вообразили себе, что они могут преодолеть эти препятствия, пользуясь симпатией тех немногих, которые предполагают соединить гнёт религиозный с гнетом политическим; они опирались также на ненависть общую к ним и к правительству.

Во время Реставрации иезуиты требовали помощи от низшего духовенства; миссии в чужие земли, религиозные церемонии, проповеди, все церковные ухищрения были пущены в ход. Ничем не пренебрегли, даже явились чудеса, во главе которых поставлен был крест, явившийся в Мюнье – одном из тёмных уголков Пуату. При новом порядке вещей всё пошло иначе. Иезуиты обратились к лицам высшего духовенства, они убедили епископов в том, что народное образование и колоссальное здание университета скрывают в себе следы огромного заговора, цель которого уничтожить во Франции католическое исповедание, разрушить Церковь и разогнать паству священнослужителей.

Они оклеветали школы, институты, коллегии и академии, Сорбонну, нормальную школу и французскую коллегию, они достигли того, что во многих возбудили угрызения совести и опасения за счастье своего семейства; епископы же все восстали, как будто настали времена разрушения и несчастья, предсказанные пророками.

Епископы не угадали западни и все попались, увлекаемые, правда, священническим честолюбием и тем духом упрямства и неподчинения, свойственным духовенству, который всегда удалял это сословие от общения с правительством. Иезуиты отлично исследовали эти страсти, и Рим покровительствовал вражде французских прелатов.

Правительство, которое эти поддразнивания беспокоили более своим бесстыдством, чем сущностью самого дела, старалось держаться нейтралитета, склонявшегося, впрочем, в пользу духовенства; двор молчал. Низшее духовенство не вмешивалось в эти споры, выгодные только для пользы епископов, так как последние этим способом приобретали себе льготы и богатства, в которых они священникам отказывали.

Однако общественное мнение начало тревожиться, его инстинкты открыли ему присутствие пагубных наклонностей и приближение опасности. Иезуиты снова являлись под различными формами и прикрывались старинными именами, наконец один знаменитый процесс открыл или, скорее, доказал существование на улице Почт коллегии ордена, указал на все его операции, на его алчность и богатство; оказалась всё та же живучая, трудноуничтожаемая система.

В то время как епископы открыто поддерживали иезуитов и грозили в случае изгнания ордена принять его членов под кров своих дворцов, селения наводнялись мистическими изданиями, затемняющими ум и портящими сердце, и деревенские кюре не могли уже более побороть суеверия, которое поддерживало вредное для процветания добра, но столь удобное для дурных намерений невежество. Мир и мирские заботы затемняли древнюю чистоту веры.

Слышались голоса за приведение в действие законов, предписывающих леность по воскресеньям и праздникам.

Ничто не могло сравниться с дерзостью и смелостью церковной полемики и епископских посланий, разжигающих и без того общее пожарище.

Если и случалось, что правительство желало сдержать эти проступки, то рука его дрожала и слабела; епископат смеялся над наказаниями, честолюбивые искатели популярности поставили на вид правительству всё зло и указали на власть, необходимую для его уничтожения, власть, которую давали ему его же законы.