Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 33 страниц)

ГЛАВА II
ЖИДОВСКИЙ КВАРТАЛ

В один прекрасный мартовский вечер простая тростниковая таратайка в одну лошадь миновала Понтемоль и по Фламинской дороге въехала в Рим через Тополёвые ворота. Этот жалкий экипаж медленно подвигался вперёд; старый кучер с длинной бородой делал всевозможные усилия, чтоб подгонять лошадь, давно выбившуюся из сил от старости и усталости; и люди, и животное, казалось, изнемогали от долгого и утомительного путешествия; однако сквозь щели таратайки можно было подсмотреть пару живых блестящих глаз, с жадностью пожиравших все предметы, встречающиеся по дороге. Экипаж, достигнув улицы Корсо, исчез в лабиринте соседних переулков и направился на Тартарускую площадь.

Наступала ночь; после непродолжительных сумерек настала глубокая темнота. С площади таратайка покатилась между рыбным рынком и Марцельским театром, по узким и грязным переулкам и остановилась перед посредственным домом, фасад которого было почти невозможно разглядеть из-за темноты. Старик и молодая девушка вышли из экипажа, который медленно отъехал, после того как седоки обменялись несколькими словами с возницей. Старик сделал несколько тихих, но частых ударов в дверь, положение которой скорее угадал, чем увидел. Дрожащий голос изнутри произнёс несколько слов на языке со странным носовым и гортанным акцентом, старик ответил на том же наречии, и дверь отворилась, затем она была тщательно заперта, и всё вокруг стало тихо и темно, но лишь только они сделали несколько шагов вперёд, как вдруг их ослепил яркий свет и они очутились на пороге обширной комнаты.

Приём хозяев казался холоден; пришельцы поняли, что их появление не вызвало радости.

«Брат, – сказал старик с северным итальянским выговором, – я знал, что сегодня день Господень, и сделал все усилия, чтобы поспеть сюда до наступления ша́баша, но наша лошадь так устала, что не могла бежать скорее. Мы исполнили с дочерью все обряды, предписанные законом, и молили Бога снизойти к необходимости, заставившей нас путешествовать в часы, посвящённые Ему одному». Этого объяснения было совершенно достаточно, чтобы рассеять все тучи. «Брат, – прибавил старик, – продолжай чтение Священного писания и кончай молитвы, предписанные законом, только лишь после полного исполнения обрядов седьмого дня мы можем переговорить».

Горница, в которой происходил этот разговор, была гораздо больше и выше, чем можно было бы это предположить, судя по наружному виду дома. Стены были скромно обиты простой кедровой отделкой без всяких украшений и резьбы; несколько старинных прочных стульев и широкий длинный стол, покрытые богатым персидским ковром, составляли всю меблировку. С потолка над столом свисала тяжёлая серебряная лампа в несколько рожков, яркий свет которой доказывал, что она содержалась в отменном порядке; это была вещь чудной работы. На столе под лампой, вся облитая её светом, лежала большая раскрытая книга в богатом чёрном кожаном переплёте, покрытом золотым тиснением, с блестящими застёжками. Когда приезжие заняли места около стола, то всех оказалось пятеро: двое старцев, женщина также преклонного возраста, молодой человек и молодая девушка. Прерванное чтение возобновилось; все слушали с благоговением; час спустя ему положил конец ужин. Это была Библия, которую глава семейства читал в еврейском подлиннике.

Ужин, несмотря на свою умеренность, был сервирован в соседней комнате очень роскошно. Золотые и серебряные вазы и всякая посуда покрывали стол и буфет, и лампа ещё великолепнее первой освещала все эти богатства.

За ужином наступила тихая весёлость после долгого принуждённого молчания, но всё взаимно, казалось, старались воздерживаться от серьёзных разговоров и деловых или денежных вопросов.

Этот дом, наполненный дорогими вещами, но без вкуса и гармонии, так как они были собраны из различных мест и в разное время, принадлежал еврею Бен-Саулу с женой и единственным сыном Еммануилом; они принимали у себя Бен-Иакова и его дочь Ноемию, которые по настоянию их римских братьев покинули Мантую, чтобы переселиться в Рим. Эти библейские имена евреи сохраняют только между собой; в их же сношениях с христианами они носят обыкновенно другие, заимствованные по большей части от названий городов.

Когда наступило время разойтись всем на отдых, Бен-Саул встал и, предложив всем наполнить хрустальные кубки, из которых они пили, воскликнул с глубоким чувством:

– За наших братьев, которые в эту минуту, рассеянные по всему земному шару, так же, как и мы, возносят свои сердца и мысли к Богу Израиля! Да снизойдёт Его милосердие на всех Его детей.

Эти слова были произнесены с сильным, глубоким волнением. В дрожащем голосе и увядших чертах старика виднелась искренняя скорбь.

После этого прощального обряда все разошлись по своим комнатам. Ноемию провела в её комнату Сарра, жена Бен-Саула, который сам пошёл указать брату приготовленную для него спальню.

На следующий день всё время от восхода до захода солнца прошло в молитвах и чтении Священного писания, и только вечером к исходу субботы начались первые переговоры стариков. Еммануил и Ноемия с первой минуты встречи с любопытством глядели друг на друга, зная, что они уже наречены своими родителями. Ноемия холодно перенесла это свидание – она осталась равнодушна к спокойному и правильному, хотя и очень красивому лицу Еммануила.

Но тот сразу был восхищен молодой девушкой, которая своей внешностью представляла чистый, энергичный, правильный тип прекрасной еврейской женщины со всею его восточной красотой. В ней была простая и благородная грация Ливанской девы. В глазах Еммануила вспыхнул огонь страсти, но Ноемия, покраснев сперва от этого жгучего взгляда, держала себя перед ним с такой непорочной чистотой, что он должен был сразу понять – пора любви для неё ещё не наступила.

Поужинав, Бен-Саул и Бен-Иаков удалились в уединённую комнату. Хозяин дома, казалось, принял все предосторожности, чтобы их разговор не был подслушан или прерван.

Не говоря ни слова, взглянули они друг на друга с глубоким волнением, и слёзы блеснули в их глазах.

О судьбе, предстоящей их детям, они сказали лишь несколько слов, согласившись не принуждать их против воли, они призвали Бога в свидетели своего решения. Но долго беседовали они о несчастьях, претерпеваемых народом Божьим в области того государя, который считал себя представителем доныне ими ещё ожидаемого Мессии.

Каждое слово их надрывало сердце.

– Между тем как повсюду, – говорил Бен-Саул, – евреи пользуются полными гражданскими правами благодаря успехам просвещения и цивилизации, в Риме они до сих пор живут в уничижении, отвергнутые всеми, так же как в варварские времена средних веков; для них одних время не сделало ничего, для них одних прогресс не подвинулся ни на шаг.

Мало было подвергнуть их постоянному унижению и посрамлению, похожему на вечные муки! Нет, против них беспрестанно возобновлялись преследования; они были постоянной целью вымогательств и лихоимств, личность их была предметом поругания дворянства, духовенства и богачей, их состояние пожиралось хищничеством, являвшимся во всевозможных видах.

Когда они взывали к защите закона, они терялись в безвыходном лабиринте статей и запутывались в дебрях законодательства, неточность и двусмысленность которого не позволяли сделать ни одного верного, безопасного шага. Впрочем, для них справедливости и законов в судах как бы и не существовало.

Имущество и честь их семейств подвергались постоянным нападениям со стороны развратного дворянства и духовенства. Счастье ещё было, если религиозный фанатизм не отрывал детей от семейного очага.

Им не было охраны и убежища от этих нападений, у знати они получали защиту лишь ценой всего того, что хотели спасти; от народа они видели только обиды, воровство, оскорбления и убийства.

Положение, ужас которого возрастал с каждым днём, казалось, должно было ухудшиться ещё более, – столько было против евреев несправедливой ненависти. Их обвиняли во всём том, что сделали неприятного Риму французы, на том основании, что евреи во Франции более, нежели где-либо, пользовались терпимостью и равенством.

С той поры как во всём мире вопрос о социальной свободе еврейской нации стал разрабатываться и достигать своих целей, в Риме, наоборот, стало над ними ещё сильнее тяготеть общественное презрение. Нужны ли другие доказательства, кроме самого места, где они теперь находились – этого отвратительного жидовского квартала!..

Бен-Саул на минуту остановился, рыдания душили его.

– Увы, – воскликнул он с отчаянием в голосе, – не о себе я горюю – я уж в гроб гляжу, а детей наших мне жалко, какова-то будет их участь под властью этой преследующей нас породы людей.

Бен-Иаков со страданием смотрел на излияние этого горя, он сам рыдал; успокоившись, он не старался утешить своего собрата, но сделал всё, чтобы поддержать его, совершенно упавшего духом.

– Зачем, – говорил он ему, – не глядеть на положение евреев в Римском государстве как на необходимую, долгую и упорную борьбу? Зачем не стараться вернуть от христиан хитростью то, что они отнимают от нас силой. Зачем не обратить их пороки и недостатки, которые возбуждают против нас их ненасытную алчность, к нашей же выгоде и пользе. Эти страсти, которых буйство нас так мучит, не предают ли они нам наших врагов, повергаемых в нужду их бешеной расточительностью. Наши жёны и дочери, которых они стремятся обольстить, наши сыны, которых они хотят отлучить от нашей веры, всё это ставит их в нашу полную зависимость, ослеплённых неистовством своих собственных порывов. Недалеко, может быть, уже то время, когда эти презираемые, униженные и преследуемые римским духовенством евреи увидят своих гордых притеснителей просящими поддержки у тех, кого они теперь отталкивают и ненавидят!

– Брат, – ласково продолжал он, – предоставим малодушным плакать и стенать; постараемся поддержать своё положение, захватим в свои руки все предприятия. Всё, что Рим отталкивает, все эти железные дороги, которым он не даёт простора в своих границах, все изобретения и открытия, этот прогресс, от которого он так упорно отворачивается, – всем овладеем. Одолжив вовремя кого и когда нужно, мы станем хозяевами тех, чьих рабами будем казаться. Останемся только верны вере отцов, не колебавшихся и в более суровые времена.

– А, однако, поговаривают о новых мерах против нас, об увеличении налогов и ещё большем унижении.

– Бен-Саул, – важно возразил старик, – я повиновался призыву наших римских братьев; я всё покинул, чтобы прибыть к вам, я привёз и доверил вам моё самое дорогое сокровище – мою дочь, моё единственное дитя. Вы знаете, какими полномочиями я облечён; предоставьте мне действовать, и когда я повидаюсь с нашими итальянскими и германскими братьями, то, возвратившись из Франкфурта, где будет раввинский конгресс, может быть, успею утешить и успокоить вас.

Бен-Саул слушал недоверчиво и, расставаясь с Бен-Иаковом, не старался скрыть своих горьких мыслей.

Мантуанские евреи, считая себя прямыми потомками тех еврейских пленников, которые были приведены в Италию из Иерусалима солдатами Тита и Веспасиана, покоривших Иудею, приписывают себе первенство между своими единоверцами. В Мантуе Бен-Иаков был одним из самых влиятельных евреев благодаря своему состоянию, образованию и набожности.

Дом Бен-Саула находился в жидовском квартале – месте гнусном и проклятом для каждого католика, но в этом-то опоганенном месте и мог лучше всего родиться тот сильный союз германских и итальянских евреев, о котором мечтал Бен-Иаков и который дал бы евреям такое могущество, перед которым преклонилось бы католическое упорство, до сих пор стесняющее нравственную свободу евреев в Папской области.

Жидовский квартал, расположенный по соседству с самыми болотистыми местами, на илистой почве, наполненный испарениями рыбных рядов, находясь в одной из самых нездоровых местностей Рима, однако, совершенно избавлен от зловредного влияния arria cattiva, этих смертоносных испарений, которые свирепствуют в городе с июня до первых осенних дождей. Само Провидение, кажется, сжалившись над лишениями, которым и без того подвергаются евреи под гнетом папского правительства, избавило их от этого тяжёлого испытания.

Теснота квартала и решётка вокруг, ворота которой на ночь запираются, придают ему вид мрачной тюрьмы; четыре тысячи пятьсот евреев живут в этом отгороженном для них пространстве, среди ужасающей обстановки.

Кажущаяся нищета существует, однако, лишь внешне; под рубищами, развалинами и сором скрываются здесь сокровища и богатства, деньги и драгоценности. Из жидовского квартала идёт вся эта пышная мебель, украшающая те дворцы, которые без всякого убранства отдаются разорившейся аристократией внаём иностранцам.

Воскресенье в жидовском квартале самый торговый и выгодный день; евреи с умыслом стараются хлопотать и шуметь как можно больше для того только, чтобы нарушить как-нибудь день отдыха христиан. Длинные вереницы женщин, по большей части торговки старым платьем, в этот день чинят его и, не стесняясь, подсмеиваются над теми, кому они продадут своё тряпьё.

Ноемия, выйдя в первый раз из дома Бен-Саула на другой день шабаша, была поражена этим зрелищем, о котором не имела ни малейшего понятия в Мантуе. Удивлению её не было границ, она не могла оторваться от этого столь разнообразного и оживлённого вида, но скоро заметила, что она сама была предметом всеобщего внимания, и красивые девушки, типичными чертами которых она любовалась, сами не отрывали от неё взоров. Она им улыбалась, когда вдруг на углу улицы заметила человека, старавшегося скрыть своё лице в складках плаща и, как ей показалось, посматривавшего на неё со зловещим вниманием. В ужасе она поспешно бросилась домой.

Но вместе с нею вошёл в дом Бен-Саула и незнакомец, ставший причиной её испуга, и вручил хозяину письмо, запечатанное простой печатью без букв и герба.

Письмо было без подписи и заключало приказание еврею явиться в указанное время на известное место. После минутного раздумья Бен-Саул решительно воскликнул:

– Я пойду!

ГЛАВА III
В САДУ ПИНЧИО

Праздничная толпа двигалась по Риму в направлении с востока на запад. По этому пути, ведущему из древнего города в современный, из тихого и пустынного – в город шумный и оживлённый, особенно бросается в глаза смесь дворцов и лачуг, которая господствует в Риме. Вид тёмных лавчонок и плохих магазинов, вид действительной нищеты наряду с мнимым великолепием сам собою невольно рождает вопрос: где же славное величие Рима? И жалка становится вся пошлость и мелочность этого падшего города.

Рим уж не столица католического мира; это большой провинциальный город.

Толпа стекалась, однако, со всех сторон на главную улицу, и народная волна направлялась к саду Пинчио, находящемуся на западной окраине города.

Отсюда зрелище становилось величественнее, и здесь представало то великолепие, следы которого мы раньше напрасно искали. Народ длинной спиралью взбирался на крутизны сада Пинчио, и с этого места Рим являлся взорам на всём своём протяжении, в полном величии своих монументов и зданий; это был отблеск его прошедшей славы.

Казалось, всё способствовало красоте пышной панорамы: заходящее солнце обливало её великолепным розовым светом, само окружённое золотым венцом; прозрачные, разноцветные тучки плыли по горизонту и ещё более украшали его. Внизу и вверху кишмя кишел народ в праздничных одеждах, и виднелись блестящие экипажи римской и иностранной аристократии.

Когда ночь опустилась над городом и его зданиями, сад Пинчио засверкал разноцветными огнями, подобно морскому маяку. К свету роскошнейшей иллюминации присоединился фейерверк, и скоро ракеты и шутихи заблистали на тёмном фоне неба; со всех террас падали световые каскады; огненный дождь брызгал у подножия холма, который, казалось, сам весь пылал.

В эту октябрьскую ночь Рим праздновал возвращение папы из его продолжительного путешествия по владениям святого престола.

Римское население осталось верно своим древним вкусам: прежняя страсть к цирку ныне воскресала в великолепии праздников, зрелищ, всевозможных развлечений и религиозных торжеств. В чаду этих удовольствий Рим забывает все; он не думает о своих муках и страданиях, признаки которых напоминают ему его унижение и падение.

Во время господства французов в Риме, бывшем тогда главным городом Тибрского департамента, не было места для общественных празднеств или, лучше сказать, их местом был самый центр города; но для населения не было тенистого места, где бы оно могло в свободные часы защититься от палящих лучей южного солнца.

Французская администрация выбрала великолепную местность Пинчио, и тут разбили сад, парящий над всем городом, с высот которого можно окинуть всю долину Тибра и хребты гор Лациума, Сабинии и Этрурии. Две тысячи рабочих в течение трёх лет, от 1811 до 1814 года, занимались украшением этого сада, им было заплачено несколько миллионов. При папах народ бездельничал, французы поняли, что только трудом его можно было оторвать от воровства и нищенства.

Сад Пинчио пользуется особенным расположением римлян, в стремящейся туда толпе можно различить все классы общества папского города. Аристократия, тип смешанный и почти сгладившийся, живёт на левом берегу Тибра. На правом берегу – транстеверинцы подтверждают вполне своё римское происхождение: суровые и энергические черты показывают сильную и пылкую натуру, широкий лоб, закруглённые брови, большие и выразительные глаза, прямой или горбатый нос придают лицу транстеверинца мужественное выражение. Заречные женщины отличаются смуглым румянцем, блистающим, но томным взглядом, благородными и правильными чертами и восхитительнейшим бюстом.

Это признаки туземной расы; отсюда, из-за реки, художники берут себе натурщиков, отсюда же выходят все чернорабочие – fachini, мясники, лодочники, носильщики и, надо сознаться, разбойники.

Рядом с этими двумя господствующими народами прозябает еврейская нация, угнетаемая гордостью одних и грубостью других, и лишь одна красота еврейских женщин восстаёт против этого унижения.

Множество иностранцев, особенно англичан с их многочисленными семействами, придают Риму вид обширной гостиницы, открытой для всех наций, и в этой инородной толпе почти растворяются сами римляне.

В Пинчио каждый класс имеет свои нравы и свои забавы.

Аристократия, дворянство и духовенство то надменно позировали, то выказывали притворную скромность, бросая исподтишка косые взгляды на женщин, кокетство, туалет и оживлённость которых так выставлялись напоказ. Всё, что только было в Риме блестящего, славного или знаменитого, всё было в саду Пинчио.

Молодые монсеньоры и римские франты вели себя так шумно, что офицерство держало себя в сравнении с ними очень степенно. Транстеверинцы предавались своим забавам совершенно свободно, – после фейерверка они отправились по большей части в окрестности Понтемоля, на Монте́-Тестачио; при свете факелов туда прибывали живописные группы в самых пёстрых и разнообразных костюмах. Сюда приходит римская гризетка, в своих самых богатых и ярких нарядах, с цветами на голове, напоминающая прекрасных, стройных греческих девушек, часто вместо цветов они убирают голову гирляндами из ореховых листьев, нежный бледный цвет которых представляет красивый контраст с их чёрными, как вороново крыло, волосами, подколотыми золотыми и серебряными шпильками. Грациозные, гибкие и стройные, они обожают танцы, которые большей частью сами выдумывают. Римские танцы почти всегда зависят от минутного расположения танцора: то почти замирают в самом медленном темпе, то вдруг порываются в бешеной и страстной пляске. В эти весёлые дни вино льётся рекой, и пьяная толпа возвращается в Рим при свете факелов, распевая песни по улицам, которых и не оставляет почти всю ночь. Эти народные праздники особенно привлекательны своей милой оригинальностью.

Не таков разгул аристократии. Несколько молодых вельмож, отобедав в ресторане на Испанской площади, ворвались в сад Пинчио; трудно себе представить смятение и испуг, который они производили; их опьянение носило грубый, скотский характер: сквернословие, бесстыдные песни, отвратительные оскорбления и страшные угрозы следовали одно за другим, ярость их изливалась на каждого встречного, всё, что им противилось, они били и топтали; все бежали перед этим вихрем, перед этим живым ураганом.

Между этими бешеными один высокий молодой человек с очень красивым лицом особенно отличался своими неистовствами. Во главе прочих, единогласно избравших его своим вождём, он первый подавал пример всевозможных безобразий, которым предавался сам с невероятной дерзостью. Он был пьян почти до беспамятства, – смятое и испачканное платье, вся его фигура, причёска и блуждающий взгляд носили следы отвратительной оргии; хриплый и прерывистый голос едва слышался за постоянным иканьем, багровые губы отвисли, и по ним текли слюна и пена; это было омерзительнейшее зрелище.

Он был в сильнейшем опьянении, когда к нему подошёл человек, ударил по плечу и обратил его внимание на группу испуганных людей: молодую девушку среди двух старцев, смущённых более её самой, и около них женщина и юноша – слабая и беспомощная защита.

Что произошло между пьяным молодым аристократом и тем, кто к нему подошёл?

Мы этого не знаем, но молодая девушка узнала в последнем незнакомца, который следил за нею в Еврейском квартале и вручил Бен-Саулу анонимное письмо.

Она вскрикнула от ужаса.

При этом крике опьянение молодого вельможи, казалось, вдруг рассеялось, он посмотрел на Ноемию (так как это была она) неподвижными свирепыми глазами, страшно бледный, как будто испытывая какой-то внутренний перелом, и вдруг воскликнул: «Как она хороша!»

И со страшным рёвом он бросился на Ноемию, опрокинув стариков, пытавшихся остановить этот бешеный порыв; он схватил за руку дрожащую Ноемию, а человек, указавший на неё, готов был помочь похитить бедную жертву, когда из толпы выскочил молодой человек, оттолкнул негодяев и поддержал девушку, которую никто не думал спасать. Все свидетели этого смелого поступка, минуту назад замершие при виде опасности, грозившей Ноемии, теперь пустили в дело свои кулаки, обратили в бегство нападавших и наперебой хлопотали около несчастной семьи.

Скоро стало известно, что вельможа, позволивший себе такое недостойное насилие, был Стефан д’Арлотти, племянник прелата монсеньора Памфилио. Что же касается Ноемии, то она, очнувшись, встретилась взглядом со своим спасителем, и он пробудил в девушке то нежное чувство, которое напрасно старался возбудить в ней Еммануил.