Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 33 страниц)

Наложные папские грамоты имеют свои тайны: они продают привилегированные алтари часовням, в которых в день служат по крайней мере семь обеден, за что титулованные должностные лица вносят в казну большие деньги. Преступления в оскорблении божественного величия имеют свои таксированные индульгенции, в которых отмечают количество и свойство отпускаемых грехов и число душ, освобождённых из чистилища, которое во многих из этих грамот носит название «предместья ада».

В заглавии этих актов стоят слова – gratis pro Deo; Рим надеется при помощи этой уловки избежать скандала, который неминуемо произошёл бы при обнародовании баснословной цены этих грамот.

Рим, хвастающийся своим господством над всем миром, не сумел избегнуть тех влияний, которые стремился искоренить. Вот последнее письмо, посланное Паоло к Ноемии из Равенны:

«Смуты достигли высших пределов; военная комиссия под председательством полковника Фредди, командующего стрелками, находится в беспрерывном заседании, чтобы осудить 67 человек, арестованных из мести. Население послало протест, в котором требовало, чтобы заключённые были судимы святейшим советом Рима – приговор католиков будет справедливее, нежели приговор этого исключительного судилища, составленного из трёх военных и одного гражданского судей; затем, по изложению самого нелепого судебного следствия, документ заключается следующими строками: “Вся Европа восстала против военных комиссий и незаконности их приговоров. Ваше Святейшество должно показывать пример правосудия и не отдавать жизнь и состояние шестидесяти граждан в распоряжение исключительного судилища, вы были обмануты вашим молодым легатом, который чернил нас в ваших глазах, потому что сам был обманут. Равеннцы требуют только справедливого. Горе тем, кто посоветует Риму в той системе беспорядков и беззаконности, заслуживающих всеобщее порицание”». Паоло присовокуплял: «Итак, друзья, не теряйте ни одной минуты, приговор висит над нашими головами».

Испуганная и взволнованная Ноемия поспешила попросить позволения у преподобной матери (vadre veneranda) отпустить её к кардиналу Фердинанду или послать за его преосвященством.

Игуменья, по полученному ею приказанию, отправила молодую еврейку к кардиналу.

ГЛАВА XXIX
МОНАСТЫРИ

В низкой и тёмной келье печально сидит молодая девушка; она не молится перед аналоем, и взор её блуждает по мрачным предметам, выделяющимся из окружающего мрака. Строгое убранство комнаты напоминает более тюрьму, нежели келью. Девушка кажется погруженной в деятельные размышления, но внимательному наблюдателю можно угадать её мысли: лицо её дышит кроткой задумчивостью, но едва заметная усмешка на губах и взгляд, скользящий из-под опущенных ресниц, выражают надежду и даже радость.

Это Ноемия.

Зачем покинула она прелестный уголок, приготовленный для неё кардиналом Фердинандом, и каким образом очутилась в этом убогом убежище?

Она сама не знает, как это случилось. Однажды утром она была тайно похищена из своей милой келейки и брошена в эту мрачную могилу, куда едва проникал слабый свет.

Одна из женщин, участвовавших в экспедиции, во время которой не было произнесено ни одного слова, вручила молодой еврейке записку; Ноемия прочитала её, как только глаза свыклись с окружающим мраком; она состояла из следующих слов: «Я исполнил своё обещание, приготовьтесь исполнить ваше». Вместо подписи внизу стояла буква Ф.

Ноемия была крайне обрадована этой запиской, заключавшей в себе известие от кардинала о спасении Паоло и Стефана; кардинал не был, значит, таким изменником, как Памфилио, желавший втянуть Паоло в ужасную западню.

Ноемией заключён был договор, который она должна была выполнить.

Молодой кардинал, когда еврейка пришла просить его покровительства, тотчас же понял всю выгоду, какую он может извлечь из этого обстоятельства для себя и для папского престола. У члена святейшей коллегии Рим и понтификат стоят на первом плане. В Ноемии-просительнице, забыв своё прежнее расположение к ней, он видел только еврейку, которую бедность вынуждала покориться всем его условиям; он думал было принудить её к принятию христианства и католичества; но она так твёрдо стояла в вере своих отцов и с таким негодованием отвергла это предложение, что он должен был отказаться от своего намерения; но сожаления, выраженные им по этому поводу, более походили на угрозу.

Ноемия согласилась написать своему отцу, прося его дать согласие на залог, предлагаемый казначеем, и расположить к нему своих соотечественников. Это письмо, написанное под диктовку кардинала на итальянском языке и в условленных 306 терминах, было передано для скорейшего отправления. Кроме того, было решено, что молодая еврейка останется в монастыре под строгим присмотром в качестве залога до получения ответа.

Ноемия была согласна на всё, но насилие, с которым с ней обращались, внушило ей подозрение, что тут скрывается хитрость, способная разрушить планы её врагов. Как только кардинал уехал, она при помощи подкупленной ею женщины, пользующейся свободным выходом из монастыря, тайно поручила Бен-Иакову немедленно передать Саулу, что спасение Израиля зависит от задержания письма, тайную побудительную причину которого она тут же излагала.

Это предостережение было передано одним из тех быстрых и невидимых гонцов, которые всюду проходят никем не замеченные и служат обыкновенно у итальянских евреев для тайных сношений между собой. Что же касается грустного заточения Ноемии, то она не ожидала этого прибавления своим страданиям. Суровые лишения только оскорбляли, но не в силах были покорить её.

К тому это умножение несчастий она принимала как искупление за свою хитрость; попросив прощения у Бога, она вооружилась терпением и покорностью Его воле.

Стремясь постоянно к одной цели, Ноемия опасалась только, чтобы новое положение не расстроило её планов и не принудило к бездействию; мысль эта тяготила её, прочие же препятствия были ей нипочём.

Вскоре она поняла, что в Риме монашеская жизнь совсем не так непроницаема, как это полагают многие, и что волнения и страсти общества имеют свободный доступ в это уединение.

Успокоившись на этот счёт и убедившись, что она может с успехом продолжать начатое дело, Ноемия почувствовала в себе более энергии.

В Риме обращение к вере считается блестящим подвигом, которого всякий домогается.

Синьора Нальди, монсеньор Памфилио и кардинал Фердинанд спорили между собой о том, кто из них имеет более права обратить в веру прекрасную еврейку; это был лакомый кусок для их честолюбия и чувственности.

Ноемия, с врождённой ловкостью всех женщин, поддерживала надежды каждого из них, выказывая склонности, благоприятствовавшие их планам.

Благодаря этой тактике, она обращала в свою пользу тех, которые основали на ней надежду своего обогащения, и тем избегала опасности: все имели на неё планы, и потому все боялись потерять её. Подобные уловки помогли еврейке невредимой выйти из положения, столь опасного для молодой девушки, одинокой и беспомощной.

Madre veneranda, несмотря на тройную протекцию синьоры, кардинала и монсеньора, лишилась Ноемии, поглощённой у неё другим монастырём одного ордена; она не могла утешиться в потере молодой еврейки, обращение которой покрыло бы славой её общину.

Монастырь, в котором поместили Ноемию, был в восторге, и все наперерыв, начиная с игуменьи и кончая последней служкой, старались угождать молодой девушке. Она была так молода, так благородна, так безукоризненно прекрасна, что достойна была сделаться невестой Христовой! И как много милостей ниспослали бы Бог и Церковь в награду за такой прекрасный подарок; наконец какая слава монастырю совершить таинство крещения над еврейкой!

Ноемия заметила вскоре все эти проделки и, верная своему плану, решила воспользоваться ими; она так искусно умела поддерживать тайные надежды каждой монахини, что пленила собой всю общину, и монастырь не имел от неё никаких секретов.

В римских государствах все духовные заведения строятся по одному образцу.

Монастырь прислонён к церкви, и ворота того и другой обыкновенно смежны между собой. Передний двор, обнесённый галереями с уступообразными сводами, заключает в себе службы; на другом дворе стоит монастырь также с арками и галереями. В Риме есть несколько монастырей, построенных знаменитыми архитекторами; особенно гордятся здесь монастырями с лепной работой Микеланджело.

Старая архитектура римских монастырей смягчается иногда изящными украшениями; за священной оградой есть прелестные убежища с бьющими фонтанами, куртинками цветов, группами померанцевых деревьев и кустарников.

Комнаты для внутренней службы примыкают к колоннадам; вообще говоря, церковные здания в Риме осмысленны и величественны.

В Риме насчитывают восемьдесят девять женских монастырей, о чём мы уже упоминали, когда говорили о духовной организации.

Видя всё, что вокруг неё происходит, Ноемия нередко в чистоте своего верования задавала себе вопрос: действительно ли монастыри приносят Церкви и государству существенную пользу?

Государство имеет в их лице часть населения, проводящего время в бесплодной праздности; сомнительно также, чтобы Церковь видела какую-нибудь выгоду от этой машинальной, так сказать, рутинной набожности, столь далёкой от истинного благочестия. Умерщвления плоти, епитимьи не суть ещё доказательства раскаяния и смирения. Эти подвиги, противоречащие здравому смыслу, не только не исправляют от пороков, но поддерживают, напротив, гордость и фанатизм, оскорбляющие милосердие.

Не Иисусом Христом были основаны монастыри; апостолы ничего не говорили про монахов и монахинь. Монастыри придумали священники для обирания народа и неограниченного господства над мирскими страстями.

Они проповедовали об отрадном спокойствии, вкушаемом в этом уединении людьми, обуреваемыми страстями, волнение которых могло бы быть пагубно для общества. Монастырь, по их словам, был также убежищем для людей, потерпевших неудачи в жизни.

Ноемия, слыша постоянно повторение одного и того же, поверила бы всему этому, если б факты не убеждали её в противном; вместо столь хвалёных наслаждений она видела везде только сокрушённые сердца, умы растерянные до безумия, поздние сожаления, безрассудные желания, страсти, возбуждённые до неистовства стеснением, праздностью и одиночеством; всюду господствовали глубокая меланхолия или бешеное отчаяние; воображение терзаемо было суеверием и порочными призраками; связи разорваны, нелепая набожность и эгоизм заменяли все сердечные привязанности, – вот, что нашла Ноемия в монастыре.

Из разговоров с молодыми монахинями она узнала, что почти все они жили в монастыре против своего желания; одни были пострижены обманом, другие поступили в монастырь, чтобы только как-нибудь избавиться от семейной тирании, многие были жертвами тайных происков священников и наставниц или же жадности монастырей, всегда стремящихся к обогащению; здесь было много монахинь, принадлежащих к гордым аристократическим фамилиям, лишённых несправедливыми римскими законами семейных прав и наследства.

Молодые монахини, несмотря на развлечения, которые они старались себе доставить, постоянно скучали; у старых монахинь набожность доходила до свирепости и любовь к Богу до ненависти к ближнему. В женских монастырях эти внутренние раны маскируются изяществом и личными недостатками, столь умно и ловко осмеянными сатирой. У монахинь есть своё кокетство: поступь, взгляд, голос, апостольник, покрывало, руки, головы, всё это имеет своеобразную прелесть и привлекательность, всё направлено на желание нравиться у этих женщин, по-видимому, столь далёких от пустого светского тщеславия.

Женские монастыри наполнены детьми, лишёнными семьи и состояния недобросовестностью и мошенничеством, которым закон здесь покровительствует.

Что же касается мужских монастырей, то они были так хорошо определены одним французским писателем VIII столетия, что Ноемия не нашла нужным что-либо прибавлять к мнению, выраженному в одном толстом томе богословия, нарочно написанном для опровержения следующих нескольких строк: «Дать обет бедности – значит обречь себя лености и воровству; дать обет целомудрия – значит постоянно нарушать самую мудрую и великую заповедь Божию; дать обет послушания – значит отказаться от свободы, этого неотъемлемого права всякого человека. Исполняющий эти обеты – преступен, не исполняющий их – клятвопреступен. Монашеская жизнь доступна только фанатику или лицемеру».

Известно, до какой степени дошли беспорядки, преимущественно в женских монастырях, где распутство принимает самые гнусные виды.

Бесчинства монахов и монахинь возбудили негодование всех народов, разврат их подал повод первым сарказмам против религии.

Монахи соединяли жадность со сластолюбием; монахини были лакомо-сладострастны.

Игумны и игуменьи духовных общин покровительствовали этому распутству и сами предавались ему с постыдным увлечением; самый бешеный светский разум не может составить себе понятия о господствующей здесь дурной нравственности. Мужские и женские монастыри Рима имели между собой частые сношения, которыми монахи и монахини пользовались для удовольствий. Эти интриги замышлялись через исповедальню. В монастырях известны были красивые монахи и монахини, и свидания устраивались через тайные послания.

Одна монахиня рассказывала Ноемии, как, поднявшись однажды на самый верх монастырского здания в одну из прекрасных звёздных ночей, столь обыкновенных в Италии, она видела, как монахи и монахини соседних монастырей, подобно ночным привидениям, скользили по верхним галереям куполов и по высоким платформам, обмениваясь страстными знаками и телодвижениями, о которых ей стыдно было даже вспомнить. Почти достоверно известно, что некоторые разряды женщин были в связи с некоторыми разрядами мужчин и что эти скандальные сделки допускались с общего согласия.

«Существует ли всё это и до сих пор?» – задавала себе вопрос Ноемия, но стыдливость её отступила перед разрешением его. Затруднение её по этому поводу выражается в следующей фразе: «Неподвижность нравов и привычек нигде не была так упорна и постоянна, как в римских монастырях».

Деспотизм и тирания настоятелей этих монастырей невообразимы; они попирают все уставы ордена, руководствуясь лишь своими прихотями. Отсюда в римских монастырях проистекает низкое и презренное господство временщиков с его подлыми происками, клеветами, кознями и отвратительными интригами.

Выборы в монастырях совершаются с таким же пронырством и мошенничеством, как на конклавах, – в управлении же ими господствует лицемерие и интриги римского двора. В одном сочинении Дидеро, возбудившем негодование в этой пустыне, игуменья говорит, обращаясь к послушнице и указывая ей на своих смиренных и покорных инокинь: «Каждое из этих тихих и невинных созданий я могу обратить в яростного зверя. Странное превращение, всего более доступное для тех, которые рано постриглись и не успели ещё искуситься светской жизнью. Это вас удивляет; не дай вам Бог, сестра, на себе испытать справедливость моих слов; хорошими монахинями бывают только те, которые рано поступают в монастырь для оплакивания какого-нибудь тяжкого греха». Ноемия убедилась, что истинная сосредоточенность доступна в этом уединении лишь для людей глубоко кающихся и что в монастыре не найдёшь спокойствия, если не запасёшься им до поступления. От господствующего здесь неумолимого деспотизма проистекают истязания, заточение и все таинственные ужасы, сокрытые во мраке могил, куда живыми закапываются жертвы всех этих неистовств.

Рядом с этими жестокими гонениями стоят обманчивые искушения; послушницы перед пострижением бывают обыкновенно предметом разных ласк и баловства, скрывающих от них суровость монашеской жизни.

В женских монастырях весьма искусно пользуются способностями молодых монахинь; для некоторых общин хороший голос могущественная рекомендация. У монахов мы встречаем те же пороки и злоупотребления с той только разницей, что их страсти серьёзнее и энергичнее.

Население монастырей разделяется, как это было уже сказано выше, на три отдела: на пылкую молодость, честолюбивую зрелость и жестокую, фанатичную старость; человеколюбивы бывают только те, которые поздно постриглись в монастырь.

Нередко восторгались учёными трудами некоторых монахов, занимающихся науками, простотой других, которые разводят цветы, что весьма в моде в римских монастырях, и, наконец, набожностью тех, которые дни и ночи проводят на клиросе и в строгих подвигах благочестия; никто не понимал, что в этих занятиях монахи ищут средства рассеяться и забыть свои разочарования и поздние сожаления.

Коварство – отличительная черта итальянских монахов, никто лучше этих нищих не умеет выманить милостыни, подхватить наследства и доставить монастырю богатых наследников; они умеют ловко составить и продиктовать завещание. В этом деле особенно отличаются иезуиты, у них всегда наготове образцы мнимых царствований, ложные контракты, условия, временные завещания, словом, все плутовские уловки для изменения актов и ограждения себя от всяких преследований.

Исповедью и проповедью они одновременно приобретают влияние над людьми и над совестью каждого. Эти средства служат для них источником приобретений, вследствие чего между различными орденами постоянно господствуют ненависть и соперничество.

Совершенно ложно полагают, что Лютер в качестве августинского монаха восстал против церкви из зависти при виде, что громадные доходы с продажи индульгенций обогащают доминиканцев в ущерб августинцам.

Это предположение не имеет даже и тени правдоподобия.

Августинцы никогда не торговали индульгенциями и даже не имели к этому ни малейшего желания.

Повеления церкви касательно тайны исповеди опровергаются монашескими статутами, по которым монахи не имеют права скрывать что-либо, касающееся их общины.

Иезуиты первые изобрели для употребления в исповедных акустические проводники, отверстием обращённые к монахиням и к монахам, которые таким образом слышат всю исповедь, не видя кающихся. Этим способом нарушалась тайна, которую церковь объявила священной.

Иезуиты имеют под своим управлением много монастырей, преимущественно женских. Ноемия на личном опыте убедилась, как ложны были слухи о милосердии и добродетелях испанских и итальянских монастырей. Тамошние монахи обращают внимание на бедных только тогда, когда того требуют их личные интересы; в этом отношении светская и духовная филантропия сходятся между собой.

В Риме существует конгрегация, называемая «конгрегацией упразднения монастырей».

Она учреждена, по-видимому, для упразднения общин, материальные средства которых слишком скудны для содержания шести монахов, которые в таком случае передаются на содержание в другой монастырь того же ордена. Одно уже устройство такой конгрегации доказывает её настоящую цель. В ней председательствуют восемь кардиналов и присутствуют монахи, принадлежащие тем орденам, о которых идёт речь.

Это собрание обязано определять притязания основателей и покровителей монастырей, равно и их наследников, которые требуют возвращения своих имуществ, так как монастырей, которым они жертвовали, более не существует. Конгрегация никогда не соглашается на эти просьбы, опираясь обыкновенно на то, что упразднённые монастыри могут быть со временем снова восстановлены. Остатки имущества жертвуются в насмешку, на вспомоществование христианским войскам в борьбе с язычниками. Эта конгрегация рассматривает также прошения, подаваемые местностями и городами по наущению монахов, касательно основания или восстановления монастырей. Эти просьбы принимаются обыкновенно с такой благосклонностью, что даром выдаются дозволительные акты – редкая милость церкви и римского правительства.

ГЛАВА XXX
ПРОПОВЕДНИКИ

Ноемия, слушавшая в Риме проповедников апостольской кафедры, не могла вникнуть в их красноречие, постоянно отвлекалась шумной аудиторией; но принуждённая выслушивать эти священнические речи во время своего монашеского заточения, она вскоре поняла всю их звонкую пустоту. Напыщенность выражений римских проповедников доходят до смешного. Кафедра их обыкновенно бывает настолько обширна, что свободно позволяет двигаться, размахивать руками и совершать тому подобные эволюции. Они ходят, мечутся из стороны в сторону, подпрыгивают с самыми разнообразными и смешными кривляньями. Иногда они становятся на широкую эстраду, что позволяет усиливать свои прыжки и конвульсии. Римские проповедники увлекаются более прочих; они походят иногда на исступлённых или одержимых бесом, так что их невольно принимаешь за актёров, и пышная театральная обстановка ещё более поддерживает эту иллюзию. Одни протяжным и жалобным голосом описывают блаженство и райские наслаждения будущей жизни; они закатывают глаза, возводят взоры и руки к небу, испуская громкие вздохи. Описываемые ими наслаждения так грубы и чувственны, что возбуждают отвращение; но эти обещания затрагивают страсти римского населения, которое слушает их с умилением.

Другие переносят своих слушателей в преисподнюю, мрачную юдоль плача и скрежета зубного. Речь этих мучителей преисполнена раскалёнными печами, острыми вилами, всепожирающими кострами и другими устрашающими описаниями; недаром в Риме говорят, что если б у дьявола истощился запас адских выдумок, то ему бы стоило только обратиться за советом к священникам, которые сидят в его кипящих котлах. Проповедники с силой потрясают своими большими распятиями, обращаясь к ним с вопросами, и нередко описывают страдания от лица самого Спасителя. Иногда они из какой-нибудь драмы делают разнообразные одушевлённые сцены, действующими лицами которых являются сам Бог, Пресвятая Богородица, святые, ангелы и демоны, пороки и добродетели, грехи и смерть; их живое воображение всё олицетворяет и воплощает. Эти проповеди не лишены силы и энергии благодаря их необыкновенной оригинальности, но тем не менее они балаганны. Пылкое увлечение римских проповедников не знает границ, они нередко впадают в тривиальность и ничтожные подробности.

Эти представления совершаются не только в церквах; проповедники ораторствуют также на улицах, площадях и перекрёстках, соперничая с фиглярами и отвлекая от них народ; эта черта итальянских нравов отлично выразилась в анекдоте про одного священника, который, видя, что народ бежит к burattini, поднимал своё распятие и кричал: «Ecco il vera pulcinello». – Вот настоящий полишинель.

В Колизее бывают большие духовные вечера; набожные люди в самый разгар карнавала смиренно проходят сhеmins de la croix; вереницы богомольцев в белых и чёрных одеяниях и священники в красных мантиях приходят сюда для пения священных псалмов. По пятницам народ, живописно задрапированный в свои яркие одежды, собирается группами на древних развалинах для слушания проповедей. В 1841 году один молодой францисканец прославился здесь своим красноречием. Эти собрания часто бывают при свете смоляных факелов, красное пламя которых причудливо играет на тёмных сводах. Римские проповедники, несмотря на все опровержения, делаемые по этому поводу, сохраняют всё ещё дурные привычки прошлого, их крикливая, напыщенная речь, полная неуважения ко всему святому, лишена благородства, изящества и возвышенности; несмотря на всё это, их проповеди имеют влияние на народ, затрагивая его страсти и чувственность.

Римские проповедники лгут самым наглым образом, им всё равно, просвещают они или нет, их цель возбудить ужас или умилить сердца, их удары бывают сильны, но они редко попадают в цель.

Между римскими проповедниками попадаются монахи, речь которых часто выходит за границы рассудка и приличия; они бегают по улицам, выдавая себя за распространителей веры, в сущности же возбуждая распри и ненависть; из городов они переходят в деревни, которые развращают и опустошают. Большая часть проповедей в Риме имеет скорее светскую, нежели духовную цель. В промежутке между двумя частями проповеди оратор обращался обыкновенно к своим слушателям и предупреждал их вкрадчивым голосом о начале сбора, прося верующих сделать щедрые пожертвования.

Ноемия дважды была свидетельницей распутства римской кафедры. Однажды, в начале Великого поста, проповедник, повернувшись направо и налево, подражая движениям человека, прицеливающегося из ружья, воскликнул: «Карнавал умер, поговорим о посте».

Другой оратор описывал радость, ощущаемую душами в чистилище, когда они милостынями избавляются от страданий. «Представьте себе, – говорил он, – что бедная душа со страхом ожидает, пожертвуете вы или нет; когда вы опускаете руку в карман, она ощущает довольство, увеличивающееся по мере того, как ваше приношение приближается к кошельку сборщика, когда же монета падает в него, душа выходит из пламени и прыгает от восторга. Если у вас нет денег, чтобы доставить любимым особам подобное наслаждение, то займите у вашего соседа, если же он вам откажет, то он будет виновнее вас».

Таким образом, проповедь, эта духовная пища, столь щедро раздаваемая апостолами по повелению Божию, превратилась в предмет продажи в устах служителей римской церкви. Проповеди в Риме звучат отголоском церкви и правительственных неудовольствий; тогда они из светила просвещения превращаются в поджигательные факелы. Папский проповедник один раз в неделю во время Великого и Рождественского постов проповедует в самых покоях святого отца. Папа сидит в это время на хорах, никем не видимый, а кардиналы окружают его комнату, как в консистории.