Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

ГЛАВА XXXII
ПРОЦЕССИИ

Приближалась Святая неделя (Страстная), называемая в Риме la Santa; заботы, в которые погружено бывает в это время духовное население Рима, избавили Ноемию от общей нестерпимой навязчивости.

Римские монастыри были в неописуемом волнении, каждый хотел перещеголять другой пышностью своих украшений, богатым освещением и пением, столь любимым римским народом.

В женских общинах мыли, плоили, шили и вышивали церковное бельё и стихари для священников и левитов; эти хлопоты поглотили все прочие заботы, все монахини, от мала до велика, прилежно работали под надзором игуменьи.

Это был улей, где всё так и кипело деятельностью.

В этом возбуждённом состоянии язык работал не менее рук, и монастырские сплетни никого и ничего не щадили. Тут много говорилось о великолепном убранстве собора Святого Петра и часовен Ватикана во время Святой недели; это великолепие имеет действительно нечто величественное. Ум, душа, воображение не в силах противостоять его очарованию. Римская Церковь и глава его, папа, являются в это время перед народом, окружённые ореолом добродетелей, возбуждающих всеобщее уважение и энтузиазм. Чем сильнее поражает нас величие этого зрелища, тем более сожалеем мы об утрате того почти божественного могущества, которое папы под влиянием суетных страстей не сумели сохранить над народом. В течение всей Святой недели изображаются Страдания Господни, торжественное шествие Бога-человека в Иерусалим, Его распятие на Голгофе и славное Воскресение; но все эти церемонии Святой недели далеко не так умилительно действуют на душу, как это можно было бы предполагать; нельзя даже сказать, чтобы они возбуждали в зрителе религиозное чувство.

В Евангелии всюду, даже в победе, проглядывает смирение и покорность; плач и стенании устраняют мысль о суетной пышности, только у открытого гроба слышится пение радостных псалмов и возносятся хваления Богу. Чтобы достойно почтить эти божественные события, надо было вникнуть в наставления, преподанные нам учением Христа Спасителя.

Между тем римская Церковь никогда не является перед народом, окружённая таким тщеславным великолепием, такой роскошью, как на Святой неделе при изображении страданий Христа Спасителя: Его ночного бдения в саду Гефсиманском, этой агонии, когда кровавый пот градом катился с Его чела, предательств Его ученика и всех мук, которыми был устлан путь Сына Божия во время Его шествия на Голгофу под бременем креста.

La Santa бывает для римской Церкви днями самых сильных страданий, но вместе с тем и самых больших радостей. В это время совершаются таинства искупления и евхаристии, столь тесно связующие человека с божеством; на этих основах утверждено учение Христа Спасителя до скончания века.

Какой больший предмет для торжества может иметь Церковь? И достаточно ли всей её роскоши, чтобы достойно почтить все эти великие события!

Радость Церкви вполне законна, но эта расточительность церковного добра ради удовлетворения человеческого тщеславия, эта пышность, столь ничтожная перед величием Божиим, не оскорбляют ли уже то, что Церковь желает почтить?

В четверг и пятницу Страстной недели совершаются церемонии в память тех дней, когда Спаситель умер на кресте, молясь за своих врагов.

В Великий четверг папа всходит на кафедру и произносит буллу, отлучающую от Церкви всех еретиков, кидая затем вниз зажжённый факел с провозглашением анафемы.

Какое странное перетолковывание доброты Христа Спасителя, простившего на тайной вечери того, кто должен был предать Его!

Что касается омовения ног, то этот трогательный пример смирения, данный Спасителем своим ученикам, утратил в церемониях римской Церкви своё прежнее высокое и святое значение.

Папа без мантии и в переднике омывает ноги двенадцати иностранным священникам, которые сидят на высокой скамье в белых камлотовых одеждах с упадающими капюшонами; одеяние это называется апостольским.

Правая нога у священников обнажена и чисто вымыта; папа обмывает её, а старший кардинал или один из самых древних епископов святейшей коллегии вытирает её полотенцем, которое ему подаёт мажордом. Затем казначей от лица папы даёт каждому священнику по золотой и серебряной медали, весом в одну унцию, папа же возвращается на своё место, снимает передник, и самый благородный из присутствующих мирян подаёт ему воду вымыть руки, и кардинал епископ держит наготове полотенце; затем папа в сопровождении кардиналов удаляется в свои покои.

Есть ли что-либо схожее между этим торжественным представлением и евангельским преданием?

Тринадцать священников, которые в течение всего этого дня называются апостолами, идут в залу, где их ожидает роскошная трапеза; папа подаёт им первое блюдо и наливает первый стакан вина, раздавая при этом милости и привилегии. Во время трапезы вместо обычных духовных чтений папский проповедник говорит проповедь.

В это же время кардиналы садятся за обед, несравненно более изысканный и великолепный, нежели обед апостолов.

Длинный стол весь уставлен пирамидами, статуями, замками, зверями из раскрашенного сахара на больших блюдах. Первое место за этим столом занимают папские родственники, которым священники подвязывают под подбородок маленькие салфетки; лакеи подают им суп и другие блюда по порциям.

После обеда кардиналы отдыхают в обширной и красивой зале до начала вечери в Сикстинской капелле; за этой службой они поют псалмы, необыкновенно мрачным напевом.

Когда папа сам не может совершать омовения ног, то поручает это старшему кардиналу.

Много хвалили прекрасную духовную музыку Страстной недели, но плач пророка и стоны кающегося короля плохо согласуются со светскими наслаждениями и изысканностью; многие папы поняли это и пытались ввести в богослужение строгое григорианское пение.

В многочисленных оркестрах и хорах, собирающихся в собор Святого Петра для пения гимнов, попадается немало ветреных и шаловливых причетников в рясах с маленькими воротниками; между ними встречались даже жертвы ужасного и позорного изувечения, отталкиваемого религией и нравственностью. Только три года тому назад духовное пение было избавлено от этого поношения.

Множество духовенства в шёлковых фиолетовых рясах и в кружевных стихарях в сопровождении своих аколитов наполняют тройной ряд сталей. Эта пышность и громадное стечение римского духовенства суть явные доказательства его корысти и честолюбия.

Церемонии Страстной недели не возбуждают истинного благочестия, от которого так далеко наглое римское духовенство; эти церемонии, так же как и все прочие, наполнены нелепыми и бесчинными сценами.

Собрание и духовенство всех степеней постоянно развлекаются, и потому немудрено, что даже в самом Риме никто не верит в эти чванливые церемонии.

Паскино называл Страстную неделю карнавалом римской Церкви; Морфорио сравнивал все эти празднества на развалинах Церкви с пышными похоронами, которые наследники устраивают своему умершему родственнику; всё это тайно повторяется и до сих пор.

В году бывает пять торжественных процессий, в которых участвует всё римское духовенство, размещение его совершается по словам Евангелия – «последние будут первыми». Шествие открывается обыкновенно чёрным духовенством – нищенствующими монахами и орденами, сообразуясь с эпохой их водворения в Риме. Из белого духовенства впереди идут chapitres больших соборов Святой Марии за Тибром и Святого Лаврентия in Damaso, чередующиеся в первенстве. Прочее белое духовенство состоит из римских священников, часть которых идёт под одним знаменем. Их первенство определяется камерлингом, несущим епитрахиль, он бывает три года священником и три года каноником для уравновешивания прав приходских церквей.

В день Святого Марка всё духовенство собирается в церкви святого и отправляется оттуда в собор Святого Петра.

24 монашеские общины занимают в процессии назначенное для них место, после коллегии Сальвиати; регулярные каноники соборов Святого Петра и de la Paix по старшинству следуют за римскими священниками; за ними идут причетники римской семинарии, викарные и каноники 89 приходских римских церквей. Шествие замыкается вице-официалом, дьяконом и иподьяконом в сопровождении толпы.

В продолжение трёхдневных публичных молитв к этому собранию примыкают новые ордена за исключением тех, которые заняты школьными обязанностями или другими должностями. Иезуиты участвуют только в папских процессиях. Римские процессии состоят из шести тысяч священников, монахов или причетников; 37 братств идут под знамёнами своего святого, другие под знаменем таинства евхаристии, восемь несут различные знамёна и между ними знамя смерти. Под всеми этими знамёнами толпится множество монахов и прелатов, образующих громадную монашескую армию, оснащённую фонарями, каретами, жезлами, крестами, палками, медленно подвигающуюся вперёд с пением и музыкой при оглушительном звоне колокольчиков.

Всего замечательнее процессия Corpus Deis, или праздника Тела Господня.

Папа, сидя на высоких носилках под балдахином, украшенном опахалами из павлиньих перьев, держа в руках святое причастие в золотом потире, усыпанном драгоценными каменьями и поставленном на деревянную позолоченную дощечку, обходит несколько кварталов Рима в сопровождении двора, духовенства, членов своей фамилии и государственных сословий.

Патриархи, архиепископы и епископы, консерваторы, благородные итальянцы, сенаторы оспаривают друг у друга честь нести его.

Процессия проходит через площадь Святого Петра, заворачивает в улицу, ведущую к мосту Святого Ангела, и через пригород снова возвращается к Петровским воротам.

Дворянство, князья, посланники и знаменитые иностранцы присоединяются на пути следования к этому громадному кортежу; медленное шествие его продолжается около четырёх часов и делает тысячу геометрических футов.

Облачение духовенства, мундиры и все украшения необыкновенно богаты, но безвкусны, как и всё римское великолепие. Во время этого церемониального шествия с замка Святого Ангела раздаются три пушечных залпа; первый, когда папа выходит из часовни Полин, второй, когда он берёт в руки потир и сходит с крыльца святейшей коллегии, и наконец третий – когда он выходит на площадь Святого Иакова.

Папа такая необходимая принадлежность этой процессии, что если он не участвует в ней, то не принимают также участия князья и посланники. Все приходские церкви Рима имеют свои процессии праздника тела Господня.

Процессия церкви иезуитов, del Iеsu, самая великолепная; улицы, по которым она проходит, усыпаны померанцевыми цветами, жасмином и обтянуты золотыми и серебряными тканями. Облачения иезуитов, сделанные из самых дорогих материй, сияют драгоценными каменьями и жемчугом. Во время папской процессии первый кардинал-дьакон сидит у апостольского дворца, по правую руку от него находится губернатор Рима, а по левую папский мажордом; они наблюдают за тем, чтобы не возникло споров по поводу первенства, и отдают также приказания швейцарцам, страже, солдатам и лёгкой кавалерии, размещённым по два человека с направленным копьём по тем улицам, где должна проходить процессия.

В день Святого Петра совершаются почти те же церемонии, а вечером girandоllа окружает купол собора тысячью рассыпающихся огней, которые вспыхивают и исчезают подобно недолговременному великолепию Рима.

Мемуары Куланжа заключают в себе историю конклавов Александра VII и Иннокентия XII и следующие подробности об одной римской процессии:

«В послеобеденное время вечерня совершалась по обыкновению в Ватиканской часовне; я уже переходил из одной церкви в другую и любовался алтарями, которые были действительно прекрасны, и случайно попал в маленькую церковь, где играли очень остроумную комедию; сюжет её: «Плач Божьей Матери после смерти Спасителя», с самыми кощунственными выходками; но всего более удивила меня процессия богомольцев в тот же день в двенадцать часов ночи.

С площади Святого Петра я видел её прибытие: она выходит обыкновенно в половине одиннадцатого из Сен-Марсельской оратории и в Ватикане заходит в часовню Полин, а оттуда идёт в собор Святого Петра поклониться мощам. В жизни моей не видывал я ничего отвратительнее этой процессии; во главе её вслед за крестом и знаменем шли кардиналы Аззолини, ландграф Фредерик Гессен-Дармштадский и Карл Барберини, во вретище, с посохом в руках, предшествуемые своими слугами в ливреях и множеством народа с большими восковыми свечами; вслед за кардиналами шли богомольцы в сырой покаянной одежде, с закрытыми лицами, они до крови бичевали плетьми свои голые спины, некоторые из них были в белой одежде, для того чтобы виднее была текущая кровь; чтобы сделать это зрелище ещё ужаснее, между двумя покаянцами несли факелы. Один из кающихся особенно свирепо истязал себя, он был весь голый и только сзади до полу спускалось нечто вроде мантии, в каждой руке у него было по клубку, истыканному остриями булавок, которыми он колол и царапал себя до того, что на нём не было живого места. Капуцины, сопровождавшие процессию, ободряли бедняг и подкрепляли их вином и разными припасами, для того чтобы они имели силу дотянуть до конца эту комедию.

Несколько людей несли на плечах бочонки с вином и корзины, наполненные говядиной – в Великий четверг! Процессия состояла почти из восьмисот человек, не исключая покаянцев и прочих людей; она шаг за шагом медленно подвигалась вперёд при свете шестисот восковых факелов. Подходя к часовне, богомольцы усиливают свои истязания, так же как и в соборе, когда им показывают мощи.

По моему мнению, эта процессия не располагает к набожности, она не только не умиляет сердце, но возбуждает, напротив, всеобщее отвращение, так как все убеждены, что кающиеся подкуплены, для того чтобы хлестать себя, и что, вероятно, у каждого спина и плеть натёрты каким-нибудь составом, имеющим цвет крови. Я удивляюсь, почему папы давно не изгнали этих процессий, зная, как народ над ними насмехается».

Эти процессии, разгуливая по катакомбам, где покоятся останки мучеников, основавших первоначальную церковь, оскорбляют их чтимую память.

Высшее и низшее духовенство яростно соперничает между собой. Каждый кардинал хочет быть папой и т. д. – во всех степенях. Эти алчные желания порождают жестокую ненависть, с вершины до основания разрушающую Здание римской Церкви. Преклоняясь перед папой, кардиналы тайно желают ему поскорей убраться в Царство Небесное; папа, со своей стороны, с удовольствием видит уменьшение их числа, так как каждая новая вакансия в святейшей коллегии открывает ему случай воспользоваться своей властью; теперешний папа Григорий XVI не был лишён этого удовольствия: со времени его вступления на престол перешли в мир иной 62 кардинала.

ГЛАВА XXXIII
КРЕЩЕНИЕ ЕВРЕЙКИ

Уже несколько дней Ноемия не слышала других разговоров, как о Santa и о великолепных приготовлениях к ней.

С наступлением этой недели все дела прекращаются, и потому немудрено, что молодая еврейка была забыта в своём монастыре; но это было только притворное равнодушие, и она не подозревала грозы, готовой разразиться над головой её. Синьора Нальди каждый день торопила беспечного монсеньора Памфилио закончить дело с жидами, которое могло быть для них помехой в будущем. Прелат между тем был весь поглощён двумя заботами: избавить своего племянника от ужасного поручения к раввину и не упасть во мнении римского двора, и потому он опасался и избегал всего, что могло ухудшить его и без того незавидное положение.

Это нерадение приводило в отчаяние честолюбивую синьору; она решилась наконец одна покончить дело и отправилась к своему духовнику, иезуиту, пользующемуся авторитетом в качестве казуиста. Примирясь со своей совестью, она отправилась в монастырь, где находилась Ноемия. Здесь синьора потребовала у игуменьи, чтобы ей выдали Ноемию на следующий день, который был Святым четвергом; она отказывалась объяснить свои планы касательно молодой еврейки, но требовала её во имя церкви и инквизиции.

Игуменья, дрожа от страха, уже готова была согласиться, но Ноемия не захотела следовать за синьорой; она объявила, что находится под непосредственным покровительством кардинала Фердинанда, который один только имеет право располагать ею, и угрожала пожаловаться ему на все притеснения, которым подвергалась в то время, когда она уже готова была согласиться на всё, что от неё требовали.

Синьора, несмотря на всю свою смелость, не решилась идти далее, не спросив предварительно совета у монсеньора Памфилио; тот, разумеется, посоветовал отказаться от этого опасного предприятия.

Между тем дочь Бен-Иакова, встревоженная этими частыми нападениями, очень хорошо понимала, что, находясь в плену, вдали от всякой помощи, она не всегда сможет противиться замыслам синьоры Нальди, коварство которой ей было хорошо известно.

Для этой новой борьбы девушке нужна была свобода; в свободе только могла она почерпнуть необходимые для неё силу и энергию. Оставшиеся у неё драгоценные вещи Ноемия разделила на две части: одной она хотела подкупить женщину, которая каждый день приносила ей пищу и которую она привлекла своей молодостью, красотой и щедростью; а другая назначалась для покрытия первых издержек.

План бегства был самый простой: стоило только достать одежду сестёр милосердия, и Ноемии и её спутнице легко будет, не возбуждая подозрений, скрыться в заранее приготовленное убежище. Частые службы Страстной недели благоприятствовали этому бегству. Всё совершилось по желанию молодой девушки; она поселилась в отдалённом квартале Рима у одной старой еврейки, и в этом убежище была скрыта от всех взоров.

Одна против всех угрожающих ей опасностей, молодая девушка не чувствовала в себе прежней силы для борьбы; её гордая голова невольно опускалась на грудь и слёзы навёртывались на глаза, когда она думала о тех, кого любила.

Но вот мысль о Паоло вернула её к действительности; сердце её забилось, и страстное желание узнать о судьбе юноши возбудило в Ноемии жизнь и энергию.

На другой день, взволнованная и потерянная, она вышла из дома с твёрдым намерением увидеть кардинала Фердинанда и потребовать от него разъяснений касательно Паоло.

Но Ноемия забыла, что в Страстную пятницу совершается папское служение; дворец молодого кардинала был наполнен монашеской челядью, и еврейка едва добилась ответа, что член святейшей коллегии уехал в собор Святого Петра.

Первым её движением было бежать туда и лично расспросить обо всем кардинала, но мысль об опасности подобного поступка остановила: за себя она ничего не боялась, но всё, что касалось нежно любимого человека, страшило её. В нескольких шагах от своего жилища она повстречала одну из тех многочисленных процессий, которые исхаживают Рим по всем направлениям. Ноемия хотела было проскользнуть мимо, но первые ряды шествия загородили дорогу, и она, чтобы не быть замеченной, стала на колени вместе со всеми.

Она рассеянно следила за медленно проходящей процессией, как вдруг глаза её остановились на молодом причетнике в церковном облачении, который шёл по левую руку от священника, при виде его она вскрикнула и упала без чувств.

Молодой человек обернулся, но, увлекаемый толпой, едва имел время поднять руки к небу, со взором, исполненным страшного отчаяния. Это был Паоло.

Ноемия, очнувшись после долгого обморока, увидела себя связанной и брошенной на солому в низкой тёмной сырой темнице.

Несмотря на все усилия, она не могла собраться с мыслями; всё путалось в её голове; она помнила только одно, и сердце её билось при этом воспоминании:

Паоло был жив и свободен! Она видела Паоло!

Но эта богатая одежда, эти украшения... значит, он причислен к Церкви?! Но ведь римская Церковь запрещает своим членам брак, установленный самим Богом между первым мужчиной и первой женщиной, значит, папский католический священник не мог стать её мужем.

У Ноемии сделался бред, после которого она почувствовала себя разбитой телом и душой.

Молодая еврейка не была жертвой, которую хотели ударить из-за угла, нет, падение её требовало огласки, для того чтобы устрашить её соотечественников и подчинить их Риму.

Её окружили усиленным вниманием, чтобы вести потом, как жертву, на всесожжение. Но враги обманулись в своём ожидании: Ноемия была уничтожена постигшим её несчастьем.

Это не обезоружило тех, кто стремился привести в исполнение свои планы, хотя бы даже это стоило жизни молодой девушке.

С тех пор как Ноемия пришла в себя, келью её посещал один только монах, которому поручено было обучать еврейку католической религии, но Ноемия, убедившись уже в его лицемерии, не слушала, что он говорил про церковь и веру, она думала только о том, как тяжела будет для неё жизнь без Паоло. Чтобы сблизиться с предметом своей любви, она готова была отречься от своего Бога, покинуть свою семью.

Кардинал Фердинанд не ошибался, когда на этой пылкой, страстной натуре строил планы своего обогащения.

Молодая еврейка ничего не отвечала на вопрос, готова ли она принять святое крещение; это молчание было принято за согласие; Ноемия не противоречила, так как в христианской религии она видела теперь только право и наслаждение обожать того Бога, которого обожал и которому поклонялся Паоло; кроме того, её поддерживала слабая надежда соединиться с ним в будущей жизни.

Отрёкшись от своего Бога и своего отца, она искала в монастыре убежища против шумного и порочного света. Ноемия была одной из тех энергических натур, с которыми силой ничего не поделаешь, но которые уступают под влиянием утомления и утомившись борьбой; после своего сверхъестественно возбуждённого состояния девушка почувствовала совершенный упадок нравственных и физических сил, – она сбросила ношу, которую не в состоянии была нести, и убедила себя, что в уединении только и может найти покой своей страждущей душе.

Еврейка, принимающая святое крещение и постригающаяся затем в монахини, – двойное торжество для общины, и потому немудрено, что восемь дней спустя, после того как Ноемия согласилась принять крещение, монастырь и окрестности его с самого утра имели уже праздничный вид.

Пономари, привратницы, церковные сторожа и другие слуги были в восторге и рассказывали друг другу чудеса о предстоящей церемонии: председателем её будет кардинал Фердинанд, любимец святого отца; проповедь скажет молодой доминиканский монах, введённый в моду иезуитами и славящийся своей красотой и умилительным красноречием. Какая слава для монастыря!

Давно ожидаемый день наступил. Улица была украшена, как в самый торжественный праздник; все стены покрывали гирлянды из зелени и цветов. Эти приготовления напомнили Ноемии другую церемонию: пострижение в монахини маркизы Porzia Patrizzi, на котором она присутствовала вместе с синьорой Нальди. Молодая и богатая маркиза, как и она, с покорностью отказалась от света, не успев ещё узнать его; для неё улица также облеклась в свои праздничные одежды и воспела самые гармоничные симфонии.

Синьора Нальди, обладавшая редким искусством одевать к лицу, должна была присутствовать при туалете молодой еврейки, ещё рано утром она прислала одну из своих камеристок с богатыми нарядами и драгоценными украшениями.

Перед церковью толпилось множество народа, всадников, прелатов; нищие осаждали богатые экипажи.

В церкви хоры были заполнены знатными особами, почётное место между которыми занимал монсеньор Памфилио, синьора Нальди, усыпанная драгоценными каменьями, затмевала собою всех женщин.

Улица приобрела великолепный вид; мелодичное пение монахинь, раздававшееся под сводами храма, и облака, стоящие от ладана, возвещали начало торжества.

В то время как кардинал, встреченный на паперти духовенством, входил в церковь во главе торжественной процессии – Ноемия появилась у дверей клироса в сопровождении игуменьи и священника, который учил её.

Красота молодой еврейки вырвала у присутствующих крик восторга: вся в белом, опутанная длинною вуалью, прозрачной и воздушной, как облако, Ноемия дышала девственной прелестью и чистотой. Цветы и бриллианты причудливо переплетались и блестели в её причёске и по всей одежде.

Матовая белизна её бюста, как у античной статуи, сделалась ещё прозрачнее, глаза блуждали, на челе лежал какой-то роковой отпечаток. Она глядела, ничего не видя, чуждая всему, что вокруг неё происходило.

Прежде всего приступили к таинству крещения. Восприемниками Ноемии были молодой человек и молодая девушка богатых аристократических фамилий.

Ноемия не сопротивлялась, когда её подвели к купели, и самое погружение в воду не могло вывести её из этого странного оцепенения.

Покрывало было уже готово, ножницы приближались к её голове, ещё секунда, и густые чёрные волосы упадут на землю, как вдруг молодой причетник, в стихаре иподьякона, раздвинув духовенство и народ, отделявшие его от Ноемии, схватил её за руку и воскликнул: «Она христианка, далее вы не пойдёте».

Собрание сначала остолбенело от изумления при этом непостижимом поступке, но вскоре поднялось страшное смятение, со всех сторон на молодого священника, осквернившего храм своим ужасным посягательством, посыпались угрозы.

Что до Паоло, то он, по-видимому, презирал опасность, которой подвергался; взгляд и голос его были грозны, когда в ответ на проклятия, которыми его осыпали, он воскликнул: «Остановитесь, я не священник, а иподьякон и, следовательно, не перешёл ещё границу, отделяющую меня от мира; с этой молодой девушкой, принявшей теперь христианскую веру, я соединён перед Богом».

Эти слова не усмирили ярость возмущённой фанатичной толпы, тогда старый священник в простой рясе, скромно стоявший в последних рядах духовенства, вышел вперёд и подал Памфилио письмо, сопровождая словами: «Монсеньор, прочтите эту записку, прежде чем предпринимать какие-либо меры против этого молодого человека».

Это был дон Сальви, строгий и величественный, как посланник небес.

Памфилио быстро пробежал глазами письмо и закрыл лицо руками, тогда синьора Нальди прекратила свои неистовые крики, и густая занавесь, отделявшая клирос от среднего пространства церкви, быстро опустилась, чтобы скрыть от народа постыдное бегство общины и духовенства, объятых ужасом.

Организм Ноемии, и без того уже сильно потрясённый, не вынес этого нового удара; она вновь без чувств упала на холодные плиты, и перед Паоло лежали только бренные останки той, чистая и непорочная душа которой взлетела на Небо.

Несколько дней спустя после этого события, взволновавшего весь Рим, синьора Нальди и прелат Памфилио везли в своей карете сошедшего с ума Паоло, плод их преступной любви, сына, потерянного ими из-за своего честолюбия и тайно отданного на попечение дона Сальви, бывшего тогда священником в Неттюно. Записка, вручённая священником прелату Памфилио, была та самая, которую положили в колыбель младенца как свидетельство о его происхождении. Бен-Иаков, отец Ноемии, непоколебимый в своей вере, не проронил ни единой слезы по своей дочери, изменившей вере отцов. Бен-Саул, достигший глубокой старости, живёт ещё до сих пор в гетто и продолжает дрожать над своим сундуком.

Еммануил, сын Бен-Саула, которого прочили в мужья Ноемии, теперь один из первых негоциантов Триеста; он питает всё ту же непримиримую ненависть к римскому правительству и стоит во главе союза, заключённого евреями против папских займов.

Кардинал Фердинанд с каждым днём всё более входит в милость папы, он поручил учёному дону Сальви смотреть за своей библиотекой, одной из самых богатых в Риме. Старый священник сохранил прежний скромный образ жизни и делит свободное время между двумя предметами своей нежной привязанности: между книгами и Паоло, которого он навещает каждый день.

Синьора Нальди по прошествии нескольких месяцев снова появилась в римском обществе; она занимается философией и в ущерб бедным поправляет своё расстроенное состояние.

Монсеньор Памфилио не может двинуться с места под влиянием страшных страданий; недавно у него был припадок, подвергший жизнь его большой опасности: он узнал, что Стефан, покровительствуемый, так же как и Паоло, кардиналом Фердинандом, был снова причислен к ордену Траппы, во Франции, в Картезианском монастыре Гренобля.

Стефан принял это решение по двум причинам: во-первых, потому, что хотел удалиться из глубоко развращённого Рима; во-вторых, потому, что он дал слово ордену. Его дядя убедился теперь, что страдание может занять место совести.

Таким образом народ, двор и Церковь издеваются перед лицом всего мира над нравственностью и религией, на которых они основывают свои планы.

Светская узурпация нанесла смертельный удар духовной власти, эта же своими отвратительными злоупотреблениями разрушила светское могущество; вера и учение Спасителя, преподаваемое апостолами Церкви, погибли во время этой двойной катастрофы, потрясшей весь мир.

Рим один во всем мире не содрогается при виде этого ужасного бедствия и продолжает с прежней гордостью господствовать над развалинами. Нападки на католическую религию не оскорбляют Рима; он первый и самый неумолимый враг этой религии, хотя и провозглашает себя заступником.

Разве добродетели, смирение, бедность и милосердие, проповедуемые Иисусом Христом и его апостолами, доступны для этого города, заклеймённого позором и бесславием? Разве гордая, корыстолюбивая и изнеженная римская Церковь в состоянии была бы подчиниться суровой простоте и строгой нравственности Церкви первоначальной?

Рим заглушил под пурпуром понтификата все предания апостольской жизни из ненависти к религии, строгие предписания которой не согласуются с его порочным образом жизни.

Он изменил догматы, чтобы под тщеславной пышностью скрыть свои беззакония и скверны; под покровом этого мошенничества в религии Рим стремится подчинить себе умы.

Как все основанные на свободе правительства отрекаются от своего происхождения, с целью избавить себя от беспокойных облигаций, так и Рим признает в католической религии только то, что не мешает проявлению его надменных страстей. Рим утвердил бы своё владычество над всем христианским миром, если б для удовлетворения его жадности и честолюбия достаточно было пожертвовать религией, над которой он издевается более, чем самые ярые преследователи её.

Папство находится в упадке; все силы его должны быть направлены на подрыв светской власти.

Если просвещение и процессы цивилизации уничтожат влияние Рима в государствах, если священные милиции его будут всюду изгнаны законом, если указом запрещено будет налагать пошлины на совесть, если Рим везде будет получать отказ в своих просьбах на заём, если, наконец, католическое духовенство всех наций будет стоять в зависимости от законов страны, а не в подданстве Риму, – тогда Рим, предоставленный самому себе, со своими ничтожными средствами, вдали от цивилизованной, европейской жизни, падёт, и предсмертные конвульсии какой-нибудь горсти священников не в силах будут нарушить всемирного спокойствия.