Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)

ГЛАВА IV
НЕПОТИЗМ [3]3
  Господство папских племянников.


[Закрыть]

Историки, в различные эпохи писавшие о папстве, расходясь во многих пунктах, все соглашались в том, что последствия непотизма крайне пагубны. Двумя главными причинами падения святого престола они считают светскую власть и личное тщеславие пап, столь обильные всякими беспорядками, самым пагубным последствием которых был непотизм.

Они приписывают распространение непотизма при римском дворе Сиксту IV, избранному в 1741 году. «Тогда, – говорит один из них, – было столько же пап, – сколько папских племянников».

«До этого папы, – говорит другой историк, – у прелатов было невероятное число племянников, двоюродных внуков, свойственников и родных, nipoti, pronipoti, cognati et parent!; но когда глава семейства достигал папства, родные бежали, свойственники прятались, внуки удалялись, а племянники держались на приличном расстоянии, каждый отрицал своё родство с папой, потому что в то время у пап было семейство без родных, «sangue senza sangue, carne senza carne et parent! senza parent! – кровь без крови, тело без тела и родня без родных».

«Впоследствии Рим был наводнён мириадами порочных и безнравственных личностей, жаждавших золота и власти и стремящихся к церковным должностям для того только, чтобы согласно принципу, присвоенному духовенством, обогатиться и удовлетворить своему личному честолюбию. Тщеславие и роскошь следовали за ними, а папы потворствовали злу, давая митры, пурпур и кардинальские одежды с такими длинными и широкими шлейфами, что ими можно было бы одеть целую толпу бедных клерков, служащих церкви и питавшихся подаянием мирян», – вот как наивно выражается их негодование.

Рассказывают, что Сикст IV, привыкший к монастырской простоте и мало обращавший внимания на драгоценности, по внушению своих племянников приказал продать церковные бриллианты для уплаты важнейших долгов. Бриллианты были проданы; деньги, вырученные от продажи, отданы племянникам папы, – а долги остались неуплаченными.

Александр VI Борджиа, которого называют гнусным скрягой и сластолюбцем, наполнил, благодаря своим оргиям, Рим незаконнорождёнными, а Испанию проститутками: Eh! eglihavevariempito Roma di bastard! et la Spagna dip... ne. В сочинениях, относящихся к этой гнусной эпохе, отличавшейся безнравственностью, мы встречаем даже целый ряд слов для выражения различных степеней непотизма:

Il nipotismo, il f igliolismo, il bastardismo, il cognatismo.

Григорий XIV говорил своему племяннику: «Nipote, fate la vostra borsa prima che io morа». – Племянничек, сколачивай денежку, пока я жив.

Следуя этому совету, гласит история, племянник брал четыре пятых всего себе, великодушно оставляя остальное церкви.

Племянник Льва XI возразил дяде, справившемуся как-то о ходе дел в государстве: «Чего вы вмешиваетесь? Кушайте, пейте и будьте довольны тем, что вам хорошо служат».

Во время папы Урбана VIII фамилия Барбарини пустила в ход поддельный непотизм il nipotismo posticcio, с помощью которого, как утверждает Паскен, папы никогда не будут иметь недостатка в племянниках.

Подлинный свидетель фактов рассказывает, что Александр VII посылал своим племянникам мулов, как бы навьюченных восковыми свечами, груз на самом деле состоял из золотых свечей, только покрытых слоем воска, что подтверждалось их весом. В другой раз на дне сундуков с материями и сосудами найдены были четыре мешка дублонов.

Скандал непотизма возрос до такой степени, что этого папу заставили поклясться на кресте, что никого из своих он не будет принимать в Риме.

Но, говорит история того времени, отцы иезуиты, духовники папы, бывшие отличными casuist i et filosofi, сумели найти уловку, благоприятную тайным желаниям папы.

Они объявили, что папа действительно не может принимать своей родни, не нарушая присяги, но он вполне может видеться с нею вне Рима. Властелин Рима, папа создал для своего племянника титул кардинала-падроне во вред народу и церкви; в то время в Ватикане, говорят хроники того времени, только и слышалось:

– Позовите кардинала-падроне.

– Где кардинал-падроне! – Обратитесь к кардиналу-падроне. – Подите к кардиналу-падроне. – Мы пришли с кардиналом-падроне. – Мы поговорим с кардиналом-падроне.

Однажды, когда какой-то бедный офицер просил у папы милости и его отослали к кардиналу-падроне, он сказал папе: «Но, святой отец, я полагал, что единственный господин здесь (il solo padrone) ваше святейшество».

В царствование Иннокентия X процветал когнатизм (свойство); этот папа дал такую власть своей невестке, что, по словам народа, эта женщина казалась папой, a Sa net о, padre, не был ни папой, ни мужчиной. Для неё-то он и придумал золотую розу, благословляемую обыкновенно в Вербное воскресенье. Григорий XVI поднёс эту розу королеве бельгийцев, но многие из прежних глав церкви дарили её своим невесткам в виде благодарности за их заботы о папских удовольствиях.

В Риме племянников долго звали папским хвостом. Монсеньор Памфилио размышлял об этих знаменитых примерах непотизма, быстро шагая по своей спальне, устроенной точь-в-точь как у казначея Св. Капеллы, которого описал Буало в своей поэме Lutrin. К нетерпению, которое он испытывал, присоединялось сильное беспокойство, и как он ни пробовал усесться, он не мог просидеть на месте ни минуты спокойно. Благочестивый монсеньор был достаточно тучен; его дородность, широкое улыбающееся лицо и маленький рост совсем не шли к его волнению. Судя по резким движениям, вырывавшимся у него, казалось, он ждал кого-то, и это ожидание сердило его. Он на ходу произносил бессвязные слова, как бы желая освободиться от какой-то неотвязно преследующей его мысли; от гнева кровь бросалась ему в лицо, и казалось, что он сейчас задохнётся, до того оно у него покраснело и опухло; очевидно, это положение не могло долго продолжаться без опасности для его здоровья. Наконец за дверью послышались шаги, она быстро отворилась, и в комнату вошёл молодой человек в костюме наездника, с хлыстом в руке.

Это был Стефан д’Арлотти, злосчастный герой происшествия в саду Пинчио.

– Наконец-то! – воскликнул Памфилио, но, взглянув на красивое лицо молодого человека, забыл все строгие слова, которыми хотел его встретить, и заговорил ласковым, отеческим тоном.

– Послушай, Стефан, – сказал он, – меня чрезвычайно огорчает то, что я узнал о твоём поведении, разрушающем планы твоей матери, моей сестры, и мои собственные, определённые нами на твою будущность; во имя матери, которую ты так любил, я хочу поговорить с тобою сегодня...

Монсеньор, желая казаться тронутым, принял тон такой забавной чувствительности, что Стефан не мог удержаться от насмешливой улыбки, которая несколько поразила Памфилио, и он возобновил свою речь, уже совсем в другом тоне; его голос принял такой твёрдый и уверенный оттенок, что Стефан смутился в свою очередь.

– Племянник, – сказал дядя, – я хочу откровенно поговорить с тобой.

При этих словах Стефан недоверчиво улыбнулся, но монсеньор, как бы не замечая этого, продолжал:

– Ты приводишь меня в отчаяние; человек, так высоко поставленный, как я, и не могущий составить карьеры своему племяннику, обесчещен; в духовенстве племянники нечто более детей; это один из древнейших принципов папства, принятых духовенством. Обещая матери твоей позаботиться о тебе, я требовал твоего пострижения.

– Я...

– Я знаю, что ты хочешь возразить: у тебя нет призвания! В другом месте я принял бы эту отговорку, но в Риме она не имеет смысла. В Риме только духовенство может достигнуть почестей, богатства, важных должностей и наконец власти – нелепо от них отстраняться. Высокие должности всегда пугали меня, но для тебя, Стефан, я мечтал о важнейших из них. Ради спокойствия и благосостояния моего я всегда держался на втором плане, но тебя, Стефан, я желал бы выдвинуть вперёд.

Он умолк, как бы советуясь сам с собою, и затем продолжал тоном, похожим на убеждение:

– Хотя святой отец и расположен ко мне, но я далеко не получил того, на что мог бы надеяться в вознаграждение за моё содействие при избрании его в папы... Состояние моё значительно уменьшилось по причинам, которые ты узнаешь позднее...

В это время тяжёлые занавесы алькова зашелестели, будто там был кто-то спрятан. Монсеньор один заметил это и возвысил голос.

– Эти причины я не могу назвать тебе теперь; пользуйся, Стефан, для составления себе состояния, кредитом, который я ещё могу предложить тебе или который могу получить у других...

Последовало новое движение занавесей, и на этот раз Памфилио заговорил тихо и с осторожностью:

– Торопись, племянник, время дорого, я многое могу для тебя сделать теперь, и если Господь пошлёт мне ещё несколько лет жизни, ты достигнешь высших церковных должностей...

– Вчера, – спокойно отвечал Стефан, – я бы принял эти предложения, сегодня я уже не могу располагать собою.

Занавесы алькова зашевелились сильнее прежнего.

– Да ты с ума сошёл, мой бедный Стефан! – воскликнул монсеньор. – В чём дело? Какая-нибудь интрижка? Ну, мы тебе её спустим. Ведь не в монастырь же ты поступаешь. Только, милый племянник, нужно избегать огласки. Зло состоит в гласности, только скандалы составляют преступление, а тайный грех не считается грехом. Мы тебя всему обучим. Иезуиты, наши учителя, написали на эту тему много чудесных вещей. И наконец, не думаешь ли ты, что мы не сумеем успокоить совесть? С нами, как и с небом, возможны сделки».

– Нет, это невозможно, существует непреодолимое препятствие.

– Я никогда не знал препятствий.

– Женщина, которую я люблю...

– Ну?

– Жидовка. Что ж, предложите ли вы мне теперь постричься?

За альковом послышался стук опрокинутого стула и шум шагов.

Монсеньор казался убитым, но, собравшись с духом, произнёс повелительно:

– Подумай, ты выбираешь между нищетой и роскошью; если не покоришься моей воле – остаёшься без гроша, покоришься – быстро составишь карьеру. Пугает тебя семинария? Ты в неё не поступишь; тебе двадцать два года, в двадцать пять ты будешь священником и получишь звание uditor di rota, а там моё влияние откроет тебе дорогу ко всем почестям. Ах, Стефан, ты не знаешь, какую блестящую судьбу я тебе готовил!

– Не искушайте меня, дядя, я не поддамся.

– Но эта женщина, эта моавитянка, этот демон, очаровавший тебя, любит ли она?

– Не знаю, я с ней никогда не говорил.

– Но если она любит другого?

– Я буду уважать её любовь и сохраню мою.

– Но кто она?

– Я видел её вчера в первый раз в жизни в саду Пинчио, и мне сказали, что она принадлежит к одному из семейств жидовского квартала.

– Позор!..

Губы Памфилио судорожно передёрнулись, и по его лицу, побледневшему от гнева, мелькнул зловещий огонь.

Стефан остался непоколебим перед этим выражением ненависти, перед этой безмолвной угрозой мести.

Он вышел.

Монсеньор Памфилио раздвинул занавески алькова, донна Олимпия, прятавшаяся за ними, появилась в комнате и, скрестив руки, остановилась перед монсеньором; она была похожа на гиену.

– Что вы намерены делать? – спросила она голосом, глухим от гнева.

Памфилио не отвечал.

– Её надо убить, эту жидовку! – воскликнула донна Олимпия, вне себя от ярости. – Нет, смерть – это слишком слабое наказание... ей нужно подставить западню, навлечь на неё тяжкое обвинение в святотатстве, бросить её в тюрьмы инквизиции; в замке Святого Ангела есть ещё глубокие темницы, в Апеннинах существуют неприступные пропасти!

– Но что дадут нам эти жестокости? Возвратят ли они нам потерянную милость?

Донна Олимпия говорила сама с собой:

– Ирония судьбы! Каэтанино, преданная мне, переезжает в Квиринальский дворец в помещение, смежное с покоями папы. Её муж, которого я превратила из кардинальского цирюльника в камерария папы, обещал мне сделать всё для молодого человека, которого я ему представлю... Я могла вернуть потерянное богатство... И видеть, что каприз юноши всё разрушает... Да разве у вас только один племянник, монсеньор Памфилио?

– Один, графиня... Но если б вы захотели меня послушать в известном случае....

Графиня не слушала Памфилио.

– Стефан, – говорила она, – завтра же представленный папе, мог всё нам вернуть... а теперь – никого!

– Графиня, у нас был бы некто, если б...

– Перестаньте, монсеньор... О проклятые жиды!

– Замолчите, донна Олимпия, вспомните, что предстоит вам завтра, а мне пора отправляться к государственному казначею.

Когда Памфилио вышел, донна Олимпия позвонила; вошла хорошенькая камеристка, и графиня отдала ей приказания. Не прошло и четверти часа, как молодая женщина, вся в чёрном, скрываясь под длинной вуалью, садилась в карету у подъезда дворца монсеньора Памфилио; лакей захлопнул дверцы и крикнул кучеру:

– В коллегию иезуитов!

ГЛАВА V
УТРО РИМСКОГО ДЕНДИ

Оставив дядю, Стефан, чрезвычайно взволнованный, бродил по Риму, сам не зная, чего ищет; все его любимые удовольствия и развлечения казались ему теперь пошлыми и бесцветными. Но, однако, это не была скука, напротив, ум и воображение его были чрезвычайно возбуждены, кровь кипела, голова горела, как в огне, а сердце билось так сильно, что, казалось, хотело вырваться из груди. Его красивая английская лошадь, предмет восхищения всего Корсо, которой он ещё вчера так гордился, любовница, которую он обожал накануне, и игра, за которой он проводил целые ночи, не нравились ему более. Мысль о бесконечных кутежах, в которых прежде он так охотно участвовал, теперь раздражала его; воспоминание о том, что произошло в саду Пинчио, назойливо стояло у него в голове и унижало его, гордившегося прежде тем, что перешёл все границы оргии. Он перебывал во всех ресторанах: в греческом ресторане разговор казался ему слишком скучен; ресторан дворца Рюсполи был для него слишком шумным; театр марионеток и шутки Полишинеля и Кассандрино, которые, бывало, он так любил, теперь утомляли его. Шум на улицах был для него невыносим, чтоб избежать его, он вошёл в церковь, но не мог молиться; и, кроме нескольких головок мадонн, которые ласкали его мечты, он не заметил ни одного из чудных произведений искусства, наполнявших храм.

При наступлении вечера, когда в городе зажглись огни, Стефан попробовал опомниться. Он обе́гал все театры, побывал в двадцати ложах и в двадцати гостиных; знакомые, видя его таким расстроенным, не могли понять причин его волнения, а он не мог себе объяснить удивления, выражавшегося на всех лицах; он скрылся от общества, которое, по его мнению, всё было глупо и зло. И снова начал он с ожесточением рыскать по улицам и, обегав лучшие части Рима, остановился лишь у ворот жидовского квартала, которые в это время запирались; раздражённый Стефан торопливо вернулся домой и лёг, не сказав ни слова прислуге, встревоженной мрачным видом молодого барина, обыкновенно возвращавшегося весёлым и добродушным.

Стефан провёл бессонную ночь; единственная мысль, не дававшая ему покоя, мысль о Ноемии, мешала ему спать; поутру, чуть рассвело, раздался его нетерпеливый звонок, по которому прислуга сейчас же поняла, что вчерашнее дурное расположение духа ещё не миновало.

Вошедший лакей приподнял занавеси на окнах спальни и подал ему на серебряном, резной работы блюде газеты и письма. Стефан бросил их в ноги кровати, даже не распечатав, хотя записочки были грациозно и кокетливо сложены и издавали такой тонкий аромат, что так и хотелось узнать, соответствует ли их содержание внешнему виду.

Римские денди подражают парижским львам в нравах, манерах и образе жизни, но жилище их совсем не походит на модные квартиры истых фэшенеблей: спальня, где находился теперь Стефан, составляла почти одна всё его помещение. В своём отеле он занимал только одну эту комнату, а остальные отдавал прислуге. Она была очень высока и обширна, стены были выложены сиенским мрамором самого нежного цвета, четыре огромные мраморные с тёмно-пунцовыми жилками колонны на бронзовых пьедесталах поддерживали потолок, покрытый цветами, птицами и этрусскими лепными барельефами; мозаиковый пол с изображением падения Фаэтона; мрачное большое распятие, подарок монсеньора Памфилио; страстная вакханка, весёлая статуя Кановы; старинная кровать без занавесок и несколько стульев, формой напоминающих кафедры, составляли единственную меблировку этой комнаты, а на высоких окнах висели длинные тяжёлые пунцовые занавеси.

Стефан быстро проглотил чашку горячего шоколада, затем, скинув белый шерстяной халат, заботливо принялся за свой туалет, и тогда только лакей узнал в нём своего прежнего господина.

Он уже собирался выйти, когда слуга с прежними церемониями подал ему какую-то медаль. Взглянув на неё, Стефан приказал немедленно впустить человека, принёсшего эту вещь; он снял перчатки, сел и не велел принимать никого более.

Вошедший человек выглядел очень грозно; завёрнутый в широкий плащ, он производил впечатление мрачное и зловещее, а когда сбросил с себя этот плащ, то оказался одетым в костюм, который хотя и должен был принадлежать тибрскому лодочнику, но сильно смахивал на разбойничий наряд из окрестностей Рима. Лицо и фигура этого господина вполне соответствовали его внешнему виду.

– Ну, Карло! – сказал ему Стефан, – отличились мы с тобой вчера, нечего сказать!

– Чёрт возьми! Извините меня, ваша светлость, но если б я знал сегодняшнее расположение духа вашего превосходительства, то отложил бы мой рассказ до завтра. Отправляясь в жидовский квартал по поручению, о котором не стоит говорить вашему превосходительству, я случайно увидал эту молодую особу и сейчас же подумал о вашей светлости...

Стефан сделал нетерпеливый жест.

– Простите, ваше превосходительство, я думал... но довольно! Возвращаясь из Понтемолля, я шёл через Пинчио; первое, что бросилось мне в глаза, была эта молодая девушка, затем вы, и мне показалось совершенно естественным соединить вас с нею. Это не удалось. Уж не обидел ли вас кто-нибудь по этому поводу. Вы знаете, монсеньор, что я жду ваших приказаний.

И он вытащил из-за пояса рукоятку длинного ножа.

– Не в том дело, – остановил его Стефан, – но ты получишь десять секинов, если до завтра разузнаешь, кто она такая: её имя, лета и фамилию. Прощай, убирайся!

Карло вышел, не оборачиваясь и не смея поклониться тому, кто его так грубо выпроводил.

Стефан не без брезгливости пользовался услугами Карло; этот человек слыл в Риме за сабинского разбойника, который, выдав папской полиции своих товарищей, получал пенсию от правительства.

Подобные пенсионеры не редкость в Риме; они живут спокойно, им платят аккуратно, и разве только сила привычки заставит их вернуться к старым грехам. Карло был мастер на всевозможные пакости. Он родился в городке Монтерози, недалеко от Рима, окрестности которого переполнены разбойниками, и были основания думать, что они появляются вовсе не издалека. Как и все ему подобные, он открыто предлагал свои услуги каждому сластолюбцу и интригану, не разбирая ни возраста, ни сословия. В свободное время Карло занимался шпионством, подмётными письмами, засадами, убийствами, вендеттой (итальянская месть) и мелким разбоем. В нём соединялся старинный брави с современным разбойником; он напоминал негодяев, которые в те времена, когда улицы Рима ещё не освещались, кричали доверчивому прохожему: Volta il lume[4]4
  Поверните огонь – в те времена вечером по улицам ходили обыкновенно с фонарями.


[Закрыть], затем убивали его сзади ударом cotellata – длинного ножа.

Отделавшись от неприятного гостя, Стефан снова погрузился в свои мечты.

Племянник монсеньора Памфилио был стройным молодым человеком приятной наружности. В нём таились задатки всех лучших качеств, отражавшихся в его внешности, но воспитание совершенно развратило его.

Детство Стефан провёл возле матери, ветреной женщины, которая с ранних пор ознакомила его с беспорядочной жизнью; двенадцати лет он поступил в Иезуитскую коллегию в Витербе. В Риме этот город называют городом красавиц. Иезуиты чрезвычайно ловкие воспитатели; Стефан, несмотря на свою родню и связи с духовенством, казался им гораздо более предназначенным свету, нежели церкви, они мало занимались его образованием, но зато развили все дурные наклонности и даже пороки, потакая его лености и вкусам; это делалось для того, чтоб впоследствии он был предан своим учителям, всегда заботившимся лишь о том, чтобы доставить ему побольше удовольствий и развлечений. Относительно религиозных принципов со Стефаном случилось то же, что и с Вольтером, превратившимся из ученика иезуитов в отъявленного атеиста. Во Франции иезуиты создали XVIII век, философия которого осудила их на изгнание.

По выходе из коллегии Стефан поселился во дворце дяди, а после смерти матери переехал в один из многочисленных палаццо, принадлежавших монсеньору в Риме. Поощряемый примером роскошной жизни Памфилио, Стефан в каких-нибудь два года прокутил огромное состояние, доставшееся ему в наследство. Сначала прелат не особенно сердился на эту расточительность, так как общественное мнение приписывало её его щедрости. Племянник составил себе блестящую репутацию, льстившую самолюбию дяди, которому приятно было слышать, как его называли образцом роскоши и ставили во главе римских фэшенеблей.

Понятно, что при таких условиях Стефан имел большой успех у женщин, искавших любовных приключений; каждая из них старалась завлечь молодого человека, бывшего в моде; он сделался героем будуаров. Он совершенно предался лёгким победам, достававшимся ему без труда, но среди увлечений и порывов чувственности он не нашёл любви, и часто случалось ему бросать предмет мимолётной фантазии для сладострастных куртизанок, развлекавших его в его пресыщении.

Монсеньор надеялся, что один из таких моментов утомления и скуки пригодится ему для приведения своих планов в исполнение. Правда, Стефан не держал слишком многочисленной прислуги, но он тратил так много на удовлетворение своих капризов и пороков, что Памфилио весьма справедливо рассуждал, что пора его племяннику обратиться в лоно Церкви за средствами для поддержания своей расточительности.

Позднее мы расскажем, каким образом монсеньор Памфилио вошёл в сношения с лицами, близкими святому отцу, d’aderenza papalina, как говорят в Риме, и почему мог он надеяться на сильную протекцию их не для себя, а для своего племянника, с матерью которого папа был прежде знаком.

Не желая того, Стефан разрушил все эти планы; случилось это потому, что думал он только о трёх вещах: о своей любви, о своём страхе, что молодая еврейка не полюбит его, и об опасности, которой она подвергнется, если Памфилио узнает, кто разрушил его самые заветные мечты.