Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)

Ноемия видела, что духовенство поддерживало все эти заблуждения, эксплуатируя их в свою пользу. Суеверие, унижая нравственное достоинство людей, подчиняет жадности священников имущество богачей и последний грош бедняков; оно поддерживает все эти ужасы, которые вырывают приношения, подобно разбойникам с большой дороги, требующим у путешественников «кошелька или жизни»!

ГЛАВА ХIII
ВЕСТИ

Однажды утром Ноемия получила известие, что Бен-Саул желает её видеть и сообщить ей важные новости.

Покорная этому призыву, молодая девушка отправилась пешком в жидовский квартал одна, завернувшись в длинную вуаль, какие обыкновенно носят римские дамы. Старик, по-прежнему погруженный в мрачные думы по поводу своих предчувствий, принял Ноемию очень ласково и не упрекнул её ни в чём.

– Я не имею права, – сказал он, – порицать то, что одобряет ваш отец; несмотря на беспокойство, внушаемое мне вашим пребыванием у христиан, я уважаю чувства Бен-Иакова и присоединяю к его молитвам мои собственные о том, чтобы Бог Израиля сжалился наконец над своим народом.

После этого вступления, которое у Бен-Саула вошло в привычку при начале каждого разговора, он приступил к самой сути, вызвавшей свидание.

Посланный от Бен-Иакова принёс римским евреям утешительные вести. Вся еврейская нация, рассеянная по различным государствам Европы, соединилась наконец общим союзом и намеревалась прийти на помощь своим римским братьям. Были приняты меры, которые должны ещё больше увеличить средства этой обширной ассоциации. Евреи владели уже громадной силой – богатством, они задумали присоединить к ней силу ума. Уже многие евреи приобрели в Европе блестящую известность в литературе и искусствах; общественное мнение высоко ценило их произведения, и эта слава послужила началом нравственного возрождения еврейского народа. Следовало, таким образом, поощрять всё, что служило прогрессу, чтобы другие народы решились наконец последовать примеру Франции, где евреи уже были допущены к общественной и политической жизни.

Чтобы достигнуть этой цели, необходимо было собрать самые точные сведения о современном устройстве всех европейских обществ. В особенности было важно получить точные и многочисленные сведения о моральной, политической и религиозной организации Рима; Бен-Иаков был счастлив тем, что мог поручить это дело своей многолюбимой дочери. Она должна была скрывать под непроницаемой для всех тайной свой образ действий. Работая в пользу освобождения народа Божия от ига христиан, Ноемия имела право действовать вне закона, если того требовали интересы еврейской нации.

Позднее из Талмуда заимствовали это правило иезуиты.

Ей для подробных наблюдений были предоставлены в полное распоряжение необходимые средства всюду, где бы они ей ни понадобились.

Все эти распоряжения заключались в письменной инструкции на еврейском языке, вручённой молодой еврейке Бен-Саулом, который вслед за тем сообщил ей устно советы отца.

Она должна была стараться проникнуть в центр римского общества, изучить народные обычаи, узнать тайны Ватикана, Церкви, духовенства и религиозных общин.

Эти исследования Ноемия уже начала делать как бы инстинктивно, твёрдо уверенная, что работает на пользу будущего своей нации, но не зная, что это будущее уже так близко от неё.

Бен-Иаков через Бен-Саула приказывал дочери вполне отдаться общееврейскому делу; он предписывал ей безграничное самоотвержение, за двумя только исключениями: она должна была сохранить неприкосновенными честь фамилии и веру отцов.

Эти последние слова почему-то смутили Ноемию: ей казалось, в глубине души, что будет трудно выполнить эти два отцовских предписания. Хитрость свойственна женщинам, даже тем, которые далеки от лукавства и притворства: потому-то несмотря на то, что предыдущие события должны были отдалить Ноемию от синьоры Нальди, молодая еврейка притворилась, что ищет её общества, для того чтобы отвлечь её подозрения и избегнуть надзора. Прежде нежели приняться за дело, Ноемия в письме к отцу изложила результат своих первоначальных наблюдений.

ГЛАВА XIV
РУКОПИСЬ

Письмо Ноемии к Бен-Иакову

Рим...

Батюшка!

Да благословит вас Бог Авраама, Исаака и Иакова!

Я поняла ваши намерения и считаю своим долгом повиноваться вашей воле. Ещё прежде чем Бен-Саул сообщил мне ваши приказания, Бог подсказал мне их; я предчувствовала, что вы потребуете этого от меня, и со дня вашего отъезда приготовилась верно служить вам. Вы также знаете, что мудрые советы ваши утвердили меня в божественных правилах и вере отцов наших. Жизнь моя принадлежит не мне, а Богу и вам, подобно сыну, последовавшему за отцом на гору; располагайте же этим существованием, которое вы мне даровали.

Я пишу вам по совету Бен-Саула; он просмотрел мои заметки, которые я собирала, собственно, для себя, и нашёл их достойными для сообщения вам. Мне этого никогда и в голову не приходило, но я повинуюсь Бен-Саулу, как бы повиновалась вам.

Ежедневно вечером после священных омовений, прежде нежели обращаться душой ко Всевышнему, мне хотелось очиститься мысленно, как я уже очистилась телесно. Вооружась знанием людей и вещей, я просматривала мои воспоминания о времени, проведённом среди врагов нашей веры. Когда Бен-Саул сообщил мне ваши намерения, я чрезвычайно обрадовалась, что моё послушание предупредило ваши желания.

Из этих ежедневных заметок я выбрала то, что мне показалось более полезным для вас; прочтите, батюшка, снисходительно то, что я писала не с гордостью и тщеславием, а с набожным и дочерним смирением.

А теперь да прострёт над вами Бог Моисея свои длани, дарует вам победу и вспомнит о народе, когда-то избранном им.

1. Рукопись Ноемии [7]7
  Эта рукопись действительно есть результат наблюдений молодой еврейки в бытность ее в Риме, мы по возможности старались сохранить наивную энергию ее выражений.


[Закрыть]

Римские итальянцы

При въезде в Рим меня волновали мысли о его бывшем величии, и я думала встретить его в жителях потомков гордых римлян, некогда победивших Иудею. Но эта иллюзия скоро рассеялась.

Когда же я выразила по этому поводу грустное удивление, мне дали понять, что время стёрло даже их следы и что теперь существуют только итальянцы Рима. Я не могу выразить, насколько это общеупотребительное, как я узнала после, выражение помогло мне в моих исследованиях, указав точку, на которой должны были сосредоточиться мои наблюдения. В знак благодарности я озаглавила этим именем первую часть моей рукописи.

Итальянцы в Риме те же, как и в Венеции, как и в других городах Италии, но здесь они показались мне менее мстительными, менее склонными к убийству, нежели их соотечественники в других провинциях. Меня чрезвычайно поразили постоянные кривляния римского населения, нигде я не встречала ничего подобного. Религиозные церемонии встречаются там на каждом шагу, и по многим признакам я заметила, что обман и бесстыдное распутство примешиваются к этим торжествам. Затем меня удивили беспечность и бездействие этого народа; большинство из них не знают, что значит заниматься чем-нибудь полезным. Они встают на рассвете и прогуливаются до солнечного восхода, потом опять ложатся в постель; после обеда они спят, пока не спадёт жара. Вечер они проводят в прогулке и ужинают до поздней ночи.

Нет города, где бы, как в Риме, по случаю постоянного стечения иностранцев было столько различных новостей. Эти слухи занимают свободное время любопытной, болтливой толпы.

Подъезжая к Риму, я увидала в окрестностях величественные дворцы, богатые виллы и великолепные жилища; эти благородные, изящные строения возвышались среди обширных садов, и те из них, которые я посетила, отличались редкой красотой. Эти здания, свидетельствовавшие о прошлом величии, о бывшей силе, казалось, презирали настоящую безжизненность.

Для меня это был первый признак падения, всю глубину которого я теперь лишь точно измерила. Рим – город контрастов; я видела в Корсо процессии кающихся, мешавшихся с маскарадной толпой; бывали папы, желавшие запретить всякое удовольствие, другие же, напротив, даровали слишком короткому карнавалу буллы о его продлении. Св. Амвросий Благочестивый, архиепископ Милана, подарил своей столице карнавалон, в силу которого первые три дня Великого поста уступались веселию и разгулу масленицы.

Мне многие хвалили музеи в палаццо и виллах в окрестностях Рима, но я нашла в этих коллекциях лишь перепутанное обилие материалов, доказывающее скорее тщеславие, нежели вкус. Римский народ не наследовал ничего, что было в крови его предков; когда после пребывания во Франции папство вернулось в Ватикан, – многочисленная толпа европейцев всех наций нахлынула в Святой город, и под наплывом этой массы иностранцев выдохлась римская национальность, так что в Риме иностранцы составляют большинство, а туземцы являются лишь в виде исключения.

Эти римские итальянцы выказывают энергию только в своих суеверных или набожных порывах. Оставаясь холодными при серьёзном, благородном предприятии, они способны волноваться только из-за чувственных наслаждений. Чтобы хорошенько понять эти порочные склонности, надо проследить их в народе, как это сделала я: тогда станут очевидны низкие инстинкты, заглушающие своею пошлостью всё благородное в натуре итальянца.

В Тестаччио или в затибрских остериях итальянец, предавшийся пьянству, игре и пляске, забывает всё, – самое святое чувство он готов променять вечером на хорошенькую, грациозную любовницу.

Когда в вилле Памфилио начинаются осенние празднества на лугах и в лесах, когда в вилле Боргезе открывается ряд восхитительных гуляний, в каждой личности многочисленной толпы, наводняющей эти местности в экипажах и пешком, во всех классах народа проглядывают гордость, высокомерие и наглость, черты, свойственные характеру римских итальянцев.

В вилле Боргезе в сентябрьские и октябрьские вечера танцуют il saltarello, который был всегда в моде и, как кажется, перешёл по преданиям из Этрурии и Кампании. И saltarello малопохож на танец и состоит из мерных движений; его пляшут при звуках тамбурина.

В кругу многочисленных зрителей становятся две пары танцующих, они скачут и качаются, не соблюдая никаких особенных правил или фигур, они то приближаются, то удаляются, выгибая стан, грациозные движения которого напоминают отчасти испанский фанданго. Потом, вдруг выпрямившись, они начинают кружиться вокруг друг друга с неимоверной быстротой, пока движение это не сделается конвульсивным. Затем танцовщица внезапно останавливается неподвижно на левой ноге, вытянув правую ногу и руку, так чтобы кисть руки приходилась ниже локтя, обращённого к танцору. Эту позу я встречала часто в старинной живописи и на этрусских вазах.

Il saltarello не составляет исключительной принадлежности молодости; женщины зрелого возраста часто принимают участие в этом любимом национальном танце римских итальянцев.

Оттуда всего один шаг до Burattini, где римский итальянец предстаёт во всей глубине своего падения. Вырожденный потомок древней расы, жаждавшей кровавых зрелищ и боя гладиаторов, он не ищет более этих ужасных ощущений, он стремится к шуткам Патринелла и Кассандрино: большего не выдерживают его изнеженные нервы; он просто большой ребёнок, которого надо забавлять.

В нижнем этаже дворца Фиано собирается толпа любителей этих представлений марионеток; впрочем, довольно забавные пьесы, даваемые на этом миниатюрном театре, напоминают комедии греческого автора, которого мой учёный наставник, отец Сальви, называет Аристофаном. В них содержатся насмешки над горожанами, мелким дворянством, над коварством сельских жителей, прикрывающихся кажущимся добродушием. Кассандрино, главное действующее лицо, есть тип римского итальянца; то, сходя с ума по музыке, он требует, чтобы восхищались его талантом, менее чем посредственным, и его фальшивым голосом; то, разбогатевший горожанин, он чванится своею важностью, обладая вместо ума небольшою дозою хитрости; когда же дело касается его личных интересов, его тем не менее надувают родственники и любовницы. Если он женится на какой-нибудь хорошенькой поселянке или гризетке, приглянувшейся ему на старости лет, его осаждают бесконечными домашними расходами.

Burattini дают каждый вечер несколько представлений, которые охотно посещаются; они остроумны, часто шутят очень удачно и .выражаются простонародным говором с его пословицами и поговорками, за что посетители им очень признательны. Итальянцы очень усовершенствовали механизм этих марионеток, которые у них лучше, чем где-либо. Откровенная, ироническая болтовня Burattini бывает, однако, вынуждена остановиться и замолчать перед Двором и Церковью. Паскен и Марфорио, эти два древних представителя римской сатиры, были осуждены на молчание. Небольшая треугольная площадь позади дворца Браски, носящая название площади Паскена, украшена старинной статуей, от которой сохранились лишь обломки, свидетельствующие о совершенстве работы; она получила название Паскена, по имени соседнего портного, забавлявшего когда-то всех своими остроумными шутками. Окрестные жители превратили статую в оракул, высказывающий сатиры на общество. Марфорио, живший в Капитолии, задавал вопросы, на которые Паскен отвечал. Возникал саркастический спор, в котором безжалостно отделывались и папа с родственниками, и фавориты, и фаворитки. Того, что терпело много столетий, испугался девятнадцатый век. Римский итальянец говорит, что, с тех пор как Паскену и Марфорио запретили говорить, они умолкли, но тем не менее не перестали думать.

В жизни римлян нет ничего серьёзного; факт этот я могу подтвердить моими наблюдениями во время Великого поста. Они вовсе не постятся, напротив, кажется, они ещё лучше едят в это время; никто не воздерживается от запрещённых блюд; посте обеда они отправляются в церковь, присутствуют при службах и проповедях, и эти самые люди, которые только что нарушили закон, бьют себя кулаками в грудь с возгласами: «Misericordia! Misericordia!»

Обжорство преобладает над всеми свойствами римского итальянца; духовенство в особенности отличается гастрономическими ухищрениями. Существуют рестораны, в которых для молодых аббатов держат особые тонкие, сочные бисквиты. Рестораны утром представляют в Риме то же, что театры вечером. Самый красивый и наиболее посещаемый из них – ресторан во дворце Рюсполи, фасад которого, вышиной в восемь метров, выходит на Корсо. Целый день здесь теснится толпа, приходящая съесть мороженого, выпить шербету, лимонаду или холодных ликёров с сухим пирожным, называемым обыкновенно в Италии roba dolcе; я заметила, что священники и женщины чаще других принимаются за это полдничание, непрерывно продолжающееся.

Впрочем, кроме этой движущейся массы, существует местное население, которое вдали от шума имеет свои определённые места у окошек.

Разговор обыкновенно касается древностей, рассматриваются их подлинность и качества; часто очень дельно рассуждают о литературе и науках.

В римском обществе постоянно приходится удивляться массе противоречий, встречаемых на каждом шагу. Наука идёт рядом с невежеством; великолепные способности итальянца, развитые образованием, заставляют ещё более сожалеть, что эти прекрасные качества ослабляются, притупляются, даже вовсе уничтожаются беспорядочным образом жизни. Иностранцы охотно слушают эти разговоры, в которых они черпают много полезных сведений. В ресторанах всегда можно встретить множество беллетристов и политиков; уверяют, что они рассуждают о правительстве и его действиях со смелостью, которую полиция никогда не умеряет. Рассказывают даже, что нигде свобода речи не распространена так, как в Риме, но я знаю, что из этих уверений немногому следует верить. Итальянцы в Риме ограничиваются тем, что толкуют о некоторых административных распоряжениях, не касаясь того, что они почтительно называют политической троицей: двора, правительства и Церкви.

Трудно себе представить, какой шум стоит в ресторане дворца Рюсполи; для того чтобы показать свою расторопность, служители громкими криками отвечают на призыв и горланят, докладывая, что заказанное готово.

В Риме во всех общественных местах аббаты заменяют офицеров, гуляя вместо них. В прибавление к общему шуму раздаётся треск посуды, бросаемой на длинный стол; глава дома не заботится особенно о костюме своих прислужников: смотря по сезону, они ходят или в белой куртке, или просто в рубашке; над выручкой висит образ Мадонны, перед которым постоянно теплится лампада.

Широкая дверь ведёт в сад, состоящий из огромных лимонных и лавро-розовых деревьев, – это убежище от летней жары; по вечерам здесь собираются завсегдатаи ресторана и при свете звёзд начинается причудливый итальянский разговор, фантазиями своими напоминающий арабские сказки. Я вошла в этот ресторан после спектакля и вряд ли сумею описать бурные сцены, которых я была свидетельницей. В это время две знаменитые певицы, которых я назову Жеоржиной и Фаустиной, оспаривали пальму первенства в общественном мнении.

Одна была из Мадридского театра, другая из театра Сан-Карло в Неаполе, и каждой из них явно покровительствовали посланники, испанский и неаполитанский. Об их таланте спорили с остервенением, и все римские дилетанты разделились на два лагеря: испанцев и итальянцев; каждая партия исчисляла с энтузиазмом, сколько раз их оглушительные рукоплескания с криками fora вызвали la sua diva. Другие, не менее восторженные в исчислении триумфов своего идола, говорили, с какой грацией она кланяется, как прижимает руку к сердцу и посылает воздушные поцелуи в ложи и в lа platea – партер. Актёры в Италии, и в особенности в Риме, имеют обыкновение выражать свою признательность: когда им аплодируют, они прерывают роль, кланяются и затем снова входят в положение изображаемого лица. В этой перестрелке вечерних толков не забыли также упомянуть о двойном дожде сонетов и букетов, летевших из лож на сцену. Затем отправились под окна обеих артисток исполнять им вокальные и инструментальные серенады. На другой день узнали, что каждая партия приобрела себе сторонников; одни кричали: viva Italia! Другие: viva Spagna! Эти восклицания раздавались во всех кварталах, их повторяло отдалённое эхо, и одно время казалось, что это соревнование испанцев и итальянцев может нарушить общественное спокойствие. Но народ, которому нравились эти серенады, нашёл, что они кончились слишком скоро. Разногласия по поводу искусства и артистов часто встречаются во всех городах Италии.

В Риме только аристократия имеет доступ в светское общество; остальное население спешит в театр, где сглаживается это различие каст, вносящее разлад в общественные отношения. Римская апатия, о которой так много говорили, только кажущаяся, она похожа на плохо привязанную маску, всегда готовую упасть. Римское хладнокровие только поверхностно: в театре оно исчезает, уступая место сильнейшим демонстрациям. Меня чрезвычайно удивляло, когда я вечером, в опере, слышала те же воззвания к артистам, с какими утром обращались к Мадонне.

Бенефисы любимых артистов, в особенности певиц, отличаются великолепием и щедростью, доходящей до расточительности. Эти представления получают название serate; примадонна, в честь которой они даются, стоит обыкновенно в перистиле театра в костюме, соответствующем её роли. Cavalieri кладут свои подарки на серебряное блюдо, стоящее на столе, покрытом красным бархатом; часто они снимают с себя драгоценности, бросая их в виде приношения. Театр во время представления бывает ослепительно освещён: перед каждой ложей горят свечи в двойных канделябрах, и это придаёт зале магический вид. Если от этих аристократических увеселений мы перейдём к плебейским, то и там найдём те же привычки роскоши, чванства и расточительности.

Некоторые остерии имеют вид древних храмов и строятся на знаменитых развалинах; обломки древних монументов и подножия колонн служат столами и стульями; здешний шум напоминает большие рестораны; разнообразие вин, числящихся на карте, существует только в названиях, на самом же деле подаётся вино: красное и белое или, как я сказала, сладкое и кислое. Общеупотребительная здесь игра, murra, возбуждает беспрестанные ссоры и споры, доходящие порою до драки и ударов ножа; в остериях также танцуют, там встречается много женщин. Разбойники часто посещают эти места. Отсюда происходят различные прибаутки и побасёнки, вот одна из них, сохранившаяся даже в истории: Иннокентий XII задумал исправлять римские нравы. Во всех остериях пьяницы удивлялись, как это папа, произошедший от горшка и графина, хочет помешать им пить. Иннокентий XII был из рода Pignatelli, слово, означающее маленькие горшки, а мать его происходила из фамилии Саrafа (графин).

Нет другого народа, так мало дорожащего чувством собственного достоинства, как итальянцы в Риме; самые низкие, безнравственные дела находят исполнителей: отсюда происходит ужасающее множество постыдных промыслов на улицах Рима и отвратительных предложений, делаемых иностранцам. Другой признак нравственного падения низших классов есть погоня за buona manicа (добрая добыча) и их готовность сделать всё за деньги. Эта продажность внушает иностранцам отвращение; правда, часто случается, что человек, только что унижавшийся перед вами, вдруг выпрямляется и за собственную низость мстит ядовитым сарказмом тому, кому он перед тем служил.

Римские итальянцы больше всего боятся труда; за исключением некоторых сильных, работящих заречных жителей, все остальные берутся только за лёгкую работу, не требующую ни труда, ни силы. Это порождает мелкие промыслы, относящиеся к выделке и продаже образов. Там существует много резчиков и литографов, довольно талантливых, развивших в себе чувство изящного более, чем где-либо. Римляне также много занимаются ретушёвкой и раскрашиванием; говорят, что продажа образов приносит ежегодно до миллиона франков дохода. Римский итальянец берётся за все мелочные подробности этой торговли, которая в других местах везде предоставлена женщинам. Многие известные художники занимаются выделкой камей на камнях и раковинах.

Стены комнат в Риме не оклеивают обоями, их украшают фресками посредством чрезвычайно быстрой шлифовки; штукатурка и мебель также бывают лепные или раскрашенные. Нужно отдать справедливость этому изящному промыслу, доставляющему работу многим художникам как здесь, так и за границей. Орнаментщики и резчики на мраморе, яшме, порфире, ляпис-лазури, малахите и на чудном граните Корсики и Востока составляют многочисленное население, занятое украшением мебели и жилищ. Золотые и галантерейные вещи, выходящие из итальянских мастерских, носят на себе отпечаток древнего искусства и ценятся очень дорого. Римская промышленность поддерживает кокетство поселянок, выделывая различные украшения, которые они носят, например длинные золотые и серебряные булавки для причёсок, цепочки к кушакам, колье и огромные подвески к серьгам. Стекло, лава и кораллы, из которых выделываются чётки, составляют в Риме предмет обширной обработки и торговли. Ежегодно этих вещей раскупают в Риме на 1 070 000 франков все католические государства, во главе которых стоят Италия, Испания, Португалия и государства Южной Америки. Выделывают также из пробки модели древних и новых памятников; сотни работников существуют поддержкой и исправлением старинных статуй, ваз, бюстов и других вещей древней скульптурной работы, постоянно отрываемых в развалинах. Мозаика и эмали составляют также важную отрасль римской промышленности.

Как видите, нет ничего мирнее этой работы, посвящённой женским украшениям, отделке жилищ и мелким церковным принадлежностям.

Римские итальянцы прежде всего думают о своих денежных интересах; они терпеть не могут англичан и, пожалуй, ещё более ненавидят французов. Но отчего же с первыми, несмотря на то что те еретики, они бывают услужливы и предупредительны, а ко вторым, не обращая внимания на равенство вероисповеданий, выказывают явное нерасположение? Это потому, что еретики-англичане богаты, расточительны и легко поддаются обману, а правоверные французы большей частью бедны и ничего не покупают.

Воинственный характер не свойствен римскому итальянцу. В Папской области и в столице существует национальная гвардия вроде французской, но её существование один миф – это офицеры без солдат. После реставрации папства в 1817 году служба в этой гвардии стала обязательной; тогда в Риме она стала состоять из четырёх тысяч собственников, разделённых на четыре части, во главе которых стоял сенатор. Горожане не могли достигать чинов выше лейтенанта и капитана; высшие назначения, предназначенные исключительно дворянству, зависели от папы. Лев XII нанёс смертельный удар этой милиции, объявив её необязательной; теперь в ней не более двухсот пятидесяти солдат, удерживаемых различными привилегиями. Они освобождены от торговых пошлин, им предоставлены некоторые невысокие должности в администрации, наконец, с них не могут взыскивать долговых обязательств без позволения их начальника. Но и этими льготами пренебрегают: бывшая храбрость древних римлян не перешла к их потомкам, и национальная гвардия скорее уменьшается, нежели увеличивается.

Вот черта, которой я окончу мой очерк нравов римских итальянцев.

Долгое время в церкви Великомученицы Варвары стояла гробница знаменитой куртизанки времён Льва X Империи (Imperia) с надписью в честь красоты этой женщины. Вот эта надпись:

«Imperia, cortisana romana, quae digna tanto nomine rare inter homines formae specimen dedit, vixit annos XXVI, diis XII, obiit 1511, die 15 Augusti».

И никто не удивлялся этой почести, воздаваемой развратнице.

Во всяком случае, римского итальянца нечего бояться; если он иногда берётся за кинжал, нож или штуцер, если он делается разбойником или убийцей, – всё это минутный порыв, в котором он скоро сам раскаивается. У него слишком много постыдных пороков, чтобы иметь хоть одну опасную добродетель. Это – ребёнок, одарённый прекрасными способностями, но священники, воспитывавшие его, вместо того чтобы развить их, портили его с наслаждением, как выразился один из наивных историографов папства.

Если очевидность фактов не подтверждает достаточно этой первой части рукописи Ноемии, мы можем привести поразительные слова Святого Бернарда, который в своей первой проповеди об обращении Святого Павла с негодованием восклицал:

«Господи, Боже мой! Те, которые любят первенство и стоят во главе Церкви, первые преследуют Тебя! Беззаконие овладело судьями – викариями; они заняли крепость Сионскую, захватили оружие и, таким образом, могут мечом и огнём разорять все окрестности.

Они, к несчастию, развращают народ своей безнравственной жизнью, вместо того чтоб хорошим примером наставлять его на путь истины. Вместо того чтоб заботиться о нашем спасении, они стараются нас погубить».

Святой Бернард жил в XII столетии и пользовался большим влиянием на народ своими проповедями и сочинениями. Он основал во Франции, Германии и Италии сто шестьдесят домов своего ордена. Уж в нём-то, конечно, нельзя заподозрить врага религии, напротив, в своей истинной, бескорыстной любви к христианству он и черпал всю ту непримиримую ненависть, с которой громил разврат римского духовенства.