Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 33 страниц)

Во всяком случае, остроумный, блестящий разговор, который здесь вели, был чрезвычайно занимателен. Молодая еврейка находила в нём вежливость, соединённую с грациозным остроумием, напоминавшим французский разговор. Ей только слышалась в нём аффектация: он был скорее блестящ, нежели основателен, скорее звучен, чем энергичен, и часто, желая казаться глубоким, был просто бессодержателен. Кроме того, он был переполнен любимыми итальянскими concetti (шутками). Даже самые серьёзные предметы не избегли их. Один из старейших кардиналов пресерьёзно утверждал, что непотизм, навлёкший столько упрёков на папу и римский двор, был божественного происхождения и что духовенство следовало в этом случае примеру Иисуса Христа, любившего своих ближних и принявшего их в число своих учеников. Когда прошёл взрыв смеха, произведённого этой divoto concetta (набожной шуткой), кардинал сказал, что это мнение так принято в Риме, что могло бы сойти за догмат. Вообще в разговоре избегали говорить о предметах, могущих возбудить религиозный спор; охотнее всего толковали об искусстве, в котором все были более или менее сведущи. Здесь Ноемия снова услышала возвышенные идеи отца Сальви и Жюля, только выраженные более изящно; вполне очарованная, она с изумлением спрашивала себя, как могли столь просвещённые умы впадать в суеверия, граничащие с полным невежеством.

Она замечала, что у кардиналов, известных своей политической ловкостью, прекрасное образование соединялось со здравым смыслом; её поражало в них тонкое знание искусства всех веков и его влияния на различные эпохи цивилизации. Эти обширные, разнообразные сведения удивляли и привлекали её; тонкий, остроумный способ выражения придавал им ещё более прелести.

Кардинал Фердинанд с удовольствием следил за благоприятными впечатлениями, отражавшимися на её лице, придавая ему какую-то светящуюся прозрачность. Чтобы упрочить это влияние, он посредством возражений и противоречий ещё более оживлял разговор, вызывая просвещённые споры. Когда он увидел восторг Ноемии, то попытался уничтожить её предубеждения, тайну происхождения которых он угадал.

– Вот люди, – сказал он, – которых вы хотите ненавидеть и почти что не можете не любить.

– Нет, – с ясным спокойствием возразила она, – этих я не ненавижу; они не похожи на тех, которых я встречала в Риме, даже на праздниках, в театрах и гостиных. Те, которых я не могу ни уважать, ни любить, выказали только тщеславие, скупость и лицемерие; эти же мне нравятся, я нахожу их добрыми, простыми, любезными и чистосердечными, высокое мнение, которое я составила об их уме, заставляет меня хорошо судить и об их сердце.

Под кажущейся кротостью этого объяснения скрывалась такая едкая ирония, что кардинал Фердинанд невольно отступил, словно среди прелестных цветов внезапно увидел ядовитое жало змеи.

Это движение, настоящий смысл которого не ускользнул от Ноемии, вызвало усмешку на губах проницательной девушки, и его преосвященство сообразил, что она отлично понимает ловушки, которыми её окружали.

Римский двор любит эти столкновения; они забавляют его; если политика и Церковь сердятся, бросая в ответ на придирки гром и молнии, общество мстит им, соблазняя своих грозных врагов. Кардиналы в особенности обладают даром привлекать иностранцев, в добром расположении которых они нуждаются. Часто случалось, что посол, являвшийся в Рим с угрозой на устах, уезжал тихим и покорным, готовым скорее на уступки, нежели на требования.

Это умение привлечь людей есть могущественное орудие римской политики, заменяющее ей утраченную силу.

Образ жизни на вилле кардинала Фердинанда отличался замечательной утончённостью. В особенности заслуживал внимания его стол.

Управляющий домом следил за прогрессом в удовольствиях и гастрономии и потому соединил французскую кухню с римской, взяв и у других народов, что было лучшего; вот почему его обеды приобрели себе привлекательность и известность в избалованном Риме.

Стол представлял обыкновенно массу пирамид, статуй, дворцов, животных и других раскрашенных фигур из сахара, подававшихся на серебряных блюдах. Эти изделия служили только украшением, их оставляли нетронутыми как дань древнеримским преданиям. Между ними красовались самые вкусные блюда всевозможных сортов, самые лучшие вина всевозможных погребов. При виде этого пира никто не усомнился бы, что чревоугодие есть один из семи смертных грехов. Вина всех стран, сменяясь одно другим, лились рекой – последним являлось шампанское. Тут хлопали пробки, чокались стаканы, слышались возгласы, и вакхическая сладострастная поэзия сменяла на устах кардиналов тирады Священного писания.

В этих излияниях молодые кардиналы нисколько не стеснялись. Молодость лишала их шансов на папство, и потому они находили лишним сдерживаться; кардиналы зрелого возраста держали себя умеренно и никогда не выходили из границ; старые же ревнители, не желавшие допустить и тени сомнения в своей воздержанности, следовали раз навсегда принятому правилу никогда не выказывать в обществе своей неумеренности, которую они удовлетворяли втихомолку. Молодые аббаты отличались страшной жадностью, а монсеньоры чувственностью.

В садах, окружавших виллу кардинала Фердинанда, водились укромные уголки; повсюду древние мифологические боги, дышавшие вдохновенной страстью, давали советы, противные христианскому целомудрию, суровая строгость которого пугает удовольствия.

Впрочем, среди рощи, густая тень которой казалась священной, возвышалась маленькая часовня мистической архитектуры, манившая к уединению и молитве. Здесь перед образом Мадонны постоянно теплились лампады; сюда часто приходили эти donne rаmаnе, набожность которых сливается с чувственностью и любовь к Создателю тесно связана с любовью к мирскому. На даче молодые кардиналы кокетливо носили полусветское платье, иногда охотничий костюм, но под фуражкой набожно сохраняли красную камилавку. Эти денди Церкви занимаются спортом не меньше и не хуже англичан. Трудно предаваться светским удовольствиям усерднее их.

Какая громадная разница между этими изнеженными принцами Церкви и первыми священниками и дьяконами, трудившимися над распространением евангельских истин, помогая этим первым епископам Рима!

Послушайте, чем кончает современный историк описание кардинальской коллегии:

«В ней нет ничего духовного, всё кажется нечестивым и светским; здесь процветают происки, интриги, притворство, двойственность, уловки, неожиданности, западни и борьба партий то в пользу, то во вред королей и государств, но всегда с выгодой для папства; эта деятельность составляет обычный круг занятий преосвященных кардиналов, рукам которых доверена религия».

Мы встретим кардиналов на каждом шагу в государстве и Церкви и докажем неотразимым свидетельством фактов, что кардиналами руководят лишь честолюбивые мотивы, они служат папе в интересах своих тайных надежд, но они так же сильно ненавидят папу, как страстно стремятся к папству.

ГЛАВА XVIII
ДВОРЯНСТВО

Кровавая борьба итальянских баронов с папами была продолжительна; эти междоусобия не только опустошили Италию, но поселили раздор во всем христианском мире. Эти распри пустили слишком глубокие корни, чтобы исчезнуть бесследно, потому-то нынешнее дворянство носит отпечаток старинных притязаний. Впрочем, между аристократией патрициев и духовенством существует связь: высшие представители государства и Церкви поняли необходимость союза. Трудно сказать, чистосердечно ли их доброе согласие, во всяком случае, на поверхности царствует тишина. Но легко может статься, что для нарушения этого спокойствия достаточно пустого вопроса об этикете или первенстве, как достаточно искры, чтобы зажечь пожар: ведь тщеславие этих принцев и кардиналов так легко воспламеняется! Многие из аристократических семейств в Риме ведут свой род от предков времён Юлия Цезаря.

Фамилия Юстиниани восходит от императора Юстиниана. Семейство Савелли уверяет, что происходит от короля Альбалонги, Авентина, союзника короля Латинуса против Энея. Поркари выдают себя за потомков цензора Катона. Марцелли из Флоренции гордятся своим предком Марцелием, знаменитым римским полководцем, пять раз избранным в консулы. Впрочем, это высокомерие знати встречается во всех странах. Ведь уверял же во Франции герцог Леви, что происходит по прямой линии из колена Левитова, родом откуда была и Мария, Матерь Божия, которую он по этому случаю называл кузиной!

На вилле Фраскати Ноемия встречала в обществе кардиналов многих римских принцев с самыми громкими именами; они жили в добром согласии с князьями Церкви, и эти развалины трона и алтаря взаимно поддерживали друг друга, чтобы избежать двойного падения. Кардинал Фердинанд сообщил ей тайну этого союза: знаменитейшие римские принцы произошли вследствие непотизма. Родословная римской знати вся занесена в метрические книги Капитолия; фамилии дворян записаны там в алфавитном порядке.

Ноемия выразила желание просмотреть эти книги, и кардинал Фердинанд приказал принести их. Перед глазами девушки блеснули листы золотой книги, но это не ослепило её и не помешало с жадностью собирать документы, тем более интересные, чем менее они были известны. В семействе Одескальки был племянник Иннокентия XI; принц Лорионо из фамилии Альтьери был женат на племяннице Климента X; Юстиниани гордятся герцогом Онано, двоюродным внуком того же папы по матери; Барберини хвастают двоюродным внуком Урбана VIII; у Павла V был двоюродный внук в семействе Боргезе; Людовизио происходят от Григория XV, а Бонсампаньо от Григория XIII.

Итак, у пап существует потомство. Эти десять принцев носят перед фамилией частицу dom, уменьшительную от dоminus – господин; у них есть герцогства, которые дают им титул. Лет сто тому назад имущество каждого из них ценилось более миллиона; они спорили о первенстве со всеми принцами иностранных дворов в Европе. Некоторые из них назывались принцами трона del sо1iо, или Священной империи.

За ними следуют четыре главные фамилии: Урсины, родоначальник которых был первым римским бароном; Колонны, глава которых был наследственным главным коннетаблем в Неаполитанском королевстве, первым римским бароном, принцем трона и кавалером Золотого Руна; затем семейства Конти и Савелли.

Сикст V дал первенство Урсинам и Колоннам перед другими фамилиями как первым римским баронам; он назначил им ближайшие после посланников государей места к трону, в капеллах и на церемониях. Для того чтобы между ними не было спора о первенстве, он решил, чтобы преимущество было на стороне того семейства, где был старейший представитель рода. Но одно из семейств не покорилось этому решению. Если старшинство было на стороне Урсинов, представитель Колоннов не являлся ко двору, оставляя его одного у подножия трона, и наоборот.

В свою очередь Конти и Савелли протестовали против указа Сикста V как унизительного для древности их рода, но не добились желаемого результата. Род Урсинов поименовывается первым во всех городских бумагах Рима, неаполитанские короли часто роднились с ним.

Род Колоннов один из древнейших и знаменитейших в Италии. Иоанн Колонна, посвящённый в кардиналы Гонорием III в 1216 году, много способствовал возвышению этого дома. Двести лет спустя, в 1417 году, на Констанцском соборе Оттон Колонна был избран в папы под именем Мартина V; это избрание завершило великий раскол, длившийся сорок лет. Марк Антоний Колонна, предводительствовавший папскими войсками в битве при Лепанто, был принят в Риме с триумфом. Ему воздвигли статую во дворе хранителей римского народа в Капитолии. На гербе его красуются пушки, знамёна и пленные в цепях. Лаврентий Колонна был вице-королём арагонским, а затем и неаполитанским. Другая ветвь рода Колоннов, под именем принцев Карбоньяно, происходит от знаменитого Сьерра Колонны, о котором так много говорили, когда Филипп Красивый, король Франции, освободил его из плена, в котором держал его папа Бонифаций VIII; впоследствии Сьерра Колонна захватил этого папу при Ананио и заключил в башню в Палестрине, где после сорокадневного пребывания этот папа умер с отчаяния 11 октября 1303 года.

Род Конти считает себя древнейшим в Риме, а прежде был могущественнейшим; в древние времена Conti Tusculanti (так их называли) руководили избранием пап. В последнее время они значительно пали и пользуются лишь небольшими доходами.

Род Савелии древнее Урсинов в Риме; наследственная должность маршала Церкви давала им большой вес во время междуцарствия, так как этот начальник командует войсками собора. Папы Гонорий III и IV, Марцелий I были из этого дома, так же как и Либерии, известный святой и мученик во времена арианской ереси.

Четыре другие фамилии стремятся стать наряду с вышеописанными. Гаэтани, происходящие от Бонифация VIII, даровавшего красное одеяние кардиналам, которые ещё раньше получили от Иннокентия IV красную шляпу; Цезарини, ведущие свой род с XII столетия; Сфорца, прославившиеся в военной истории Италии, и Цези, существующие с XIII столетия. Альтемпы происходят из Германии; Франгипани, Маттри, Каффарелли, Ланти, Мати обязаны своим богатством Альдобрандини; один из французских маршалов происходил из фамилии Строцци из Флоренции; Сальвиати также принадлежат к флорентийской аристократии.

В Риме по метрическим книгам Капитолия дворянство делится на три класса.

В Риме живут также многие дворянские фамилии различных итальянских городов – из Болоньи, Урбино, Феррары, Равенны, Пармы, Неаполя, Соенны и Генуи, но более всего из Флоренции.

Разбогатевших также вносят в метрические книги Капитолия, потому что от богатства недалеко до дворянства.

Существуют также дома под названием: «Дома, возвысившиеся посредством банка». Перечень их, конечно, заключается именем банкира Торлониа, купившего себе дворянство на чистые денежки. Между прелатами много младших сыновей итальянских семейств, главы которых не живут в Риме.

Нет ничего труднее примирить эти многочисленные претензии на первенство, ещё ни одному папе не удалось сделать это.

Римское дворянство теперь далеко не то, чем было прежде; покорное Церкви, вне которой оно не имело бы никакого влияния, оно или покоряется духовенству, или устраивает заговоры против него.

Высшее римское духовенство и в особенности члены священной коллегии, благодаря папству, потворствующему их роскоши, ещё могут прикрываться ею, но римское дворянство, одинокое и покинутое на развалинах своего павшего могущества, представляет жалкое, постыдное зрелище. Этот резкий контраст между прошлым и настоящим Рима составляет его наибольшее унижение. События первых лет XVIII века завершили начатое прогрессом и философией. Наполеон примкнул к своему триумфальному шествию папу, кардиналов и принцев. Боргезе искали его союза и согласились быть его сотрудниками.

Римское дворянство ещё не оправилось от страшных потрясений, поколебавших папский трон.

Между тем нигде, даже среди надменной британской аристократии, не встретить подобного высокомерия, как у этого павшего, униженного римского дворянства.

Подобно благородным гидальго, доведённым до нищенства, римские дворяне за немногим исключением драпируются пурпуровым рубищем, оставаясь гордыми в своих лохмотьях.

Некоторые влачат скорее, нежели носят благородное имя предков, приходящееся им не по силам, другие, отбросив стыд, надевают ливрею. При дворе требуется множество дворян на службу святому отцу для потворства дерзкой роскоши богатых прелатов и кардиналов; на церемониях они нужны, чтобы нести длинные шлейфы, открывать и замыкать шествие; они нужны в капеллах и залах Ватикана, в церквах и дворцах; перистили, лестницы, подъезды и прихожие должны быть переполнены дворянами в разноцветных одеждах. Церемониалы, процессии и кавалькады не могут обойтись без этих благородных лакеев; их суют повсюду; всё мелкое дворянство идёт на эту службу. Титулы, которыми прикрывают эти бедняки своё падение, ещё более унижают их.

В Риме около богатых выскочек и расточительных иностранцев увивается целая толпа благородных паразитов, льстящих им и потакающих всем их слабостям, чтобы поживиться на их счёт. Любезность этих просителей безгранична и поддаётся всевозможным причудам; их вежливость, усердие и услужливость доходят до смешного, и преданность их выражается необузданными порывами; отделаться от их коварного, льстивого преследования чрезвычайно трудно. Тем, кого они хотят поднадуть, они расточают всевозможные титулы, начиная с signoria до eccelenza, бесчисленное множество поклонов и объятий. Это тип Сбригани, принимающего господина Пурсоньяка. Римские искатели приключений отличаются туалетом: они рядятся в некогда белое бельё, мятые пожелтевшие кружева и жабо и украшают себя фальшивыми бриллиантами. Они часто говорят о своих благородных предках, о высоких должностях, которые они занимали, и об их услугах государству. Что касается до них лично, то несчастья и людская злоба якобы лишили их достояния, соответствующего их имени. Богатый или бедный, возвеличенный или ничтожный – римский дворянин всегда остаётся тщеславным вралём, интриганом и хвастуном.

Он любит все внешние знаки отличия, бросающиеся в глаза; в его петлице всегда красуется ленточка, будь это хоть орден Золотой Шпоры, который многие охотно покупают, потому что цветом он похож на орден Почётного легиона.

Глядя на смешные претензии римского дворянства в вопросах древности и первенства, невольно спрашиваешь себя: не будет ли это вечное, наследственное дворянство явным противоречием папской власти, получаемой по избранию и временно? Каким образом святой престол будет даровать привилегии, которыми не может располагать в пользу тех, кто на нём восседает?

Как может папа давать то, чего сам не имеет?

Нет двора, где бы так быстро составлялось и исчезало состояние. Судьба придворных зависит от владыки, не имеющего ни прошедшего, ни будущего. В Риме, как на Востоке, подданный может быть из ничтожности вознесён на высшую ступень, точно так же как любимец может быть низвергнут с высоты своего величия.

Сами папы, в особенности избранные из религиозных орденов, бывают низкого происхождения. Сикст V был сыном садовника; имени действующего папы нет ни в одной родословной. Как позволяют себе роды, гордящиеся своим древним происхождением, подчиняться таким малоизвестным по рождению лицам!

Дворянство может прочно существовать лишь в государстве с наследственной властью; иначе оно – следствие без причины.

Дворяне не могли спасти Польши и Венеции, потому что это были избирательное королевство и республика; патриции не имели в почве корней; здесь надо искать также причину упадка римской знати. Заметьте, что новая римская знать пала, как падает здание, основанное на плохом фундаменте. Ничто не трогало это дворянство, – оно распалось от ветхости. Сравните это положение с ходом вещей во Франции, где ни идеи, ни акты не могли вырвать с корнем живучий аристократизм. Взгляните на Англию – как гордо поднимается там деспотическая аристократия после всех невзгод, перенесённых ею. В этих двух странах сама королевская власть падала несколько раз, но дворянство со своими привилегиями устояло против всех бурь; во Франции, лишённое всего, что составляло его силу, оно существует на развалинах, в Риме же оно погребено под обломками своего величия. Потому что в Риме дворянство было ненужной роскошью, принадлежностью политических и религиозных церемоний, процессий и кавалькад.

ГЛАВА XIX
МОНАШЕСКИЕ ОРДЕНА

Казалось, само Провидение способствовало Ноемии в изучении древнего колосса; она писала Бен-Иакову, что сперва открыла его глиняные ноги, а теперь убедилась, что внутри его порча и пустота. Молодая еврейка получила от отца новые приказания, подтверждавшие её намерения.

Самые богатые и влиятельные израильтяне боялись Рима и в особенности папского двора; этот страх, которого они никак не могли преодолеть, существовал со времён невежества и жестокости, когда Рим преследовал сынов Израиля, чтобы обогатиться за их счёт. Следовательно, ради блага народа Божьего необходимо было рассеять этот искусно эксплуатируемый страх. Невидимые агенты успели уже посеять семена раздора между сыновьями Авраама, Исаака и Иакова; своими коварными, вкрадчивыми речами они сумели привлечь на свою сторону богатейших банкиров, которые составили договор о займе для Рима. Деньги, добытые этими средствами, должны были пойти на истребление поддержки израильтян в папских провинциях. Необходимо было доказать не только бессилие Рима, но и его несостоятельность, доказать, что он не представляет никаких ручательств в уплате нового долга, который не только не облегчит его положение, но ещё более запутает его.

Эти новости придали ещё большую энергию молодой девушке, деятельность которой увеличивалась ввиду опасности. Ей показалось, что у беззащитного Рима, державшегося только с помощью интриг, хитрости и коварства, была ещё одна неведомая ей сила; этой-то силе она приписывала волнение и колебания в среде её братьев.

Не оставляя Рима, Ноемия расширила круг своих наблюдений, и новый свет озарил её.

Вблизи Церкви и трона она заметила каких-то особенных незнакомых ей личностей; их допускали повсюду; и римские принцы, и кардиналы всегда относились к ним с благосклонной вежливостью, порой даже дружелюбно. Они, по-видимому, не исполняли никакой должности, не носили никаких титулов, но их советов слушались и искали их милостей и заступничества; хотя гласно ничего не говорилось, но им явно был известен ход вещей, и они им руководили.

Мудрено было назначить им место в иерархической лестнице; они появлялись на всех ступенях её. По одежде их можно было бы отнести к духовенству, но самая одежда эта составляла загадку; по покрою это был монашеский костюм, но тонкие, дорогие ткани, изящные украшения и драгоценности делали неуместной всякую мысль о смирении и бедности, напоминая скорее мирскую роскошь, нежели монашескую простоту.

Ноемии сказали, что это были генералы монашеских орденов.

В Риме насчитывалось пятьдесят пять мужских и восемьдесят девять женских монашеских орденов. Молодая еврейка, не входя в подробный осмотр этих орденов, пришла в ужас при мысли о могуществе этого духовного воинства, рассеянного по лицу земли, центр которого сосредоточивался в Риме – постоянном местопребывании генералов всех орденов.

В Риме монахи исполняют церковные службы в семидесяти одной церкви, их легко узнать: они никогда не снимают костюма своего ордена, надевая на него облачение при исполнении треб. Большей частью монахи отличаются поразительным невежеством. Деревенские учителя составляют большой процент в монастырях; они ищут там не уединения от света, которого не знают, не приюта для набожности, но убежища для праздности, потому что труд пугает их; пищи для самолюбия, удовлетворения своих порочных наклонностей, жизни лёгкой и беззаботной и некоторого влияния на массу, льстящего их грубому тщеславию.

Множество монастырей, открывающих двери этим трутням общества, поощряют их пагубную праздность. Поля остаются необработанными и бесплодными, везде труд в пренебрежении, промышленность бездействует, семейства остаются без поддержки, а окрестности опустошают проказа и нищенство.

Вот первые результаты монастырского бича.

Монахи все почти выходят из низшего сословия, куда не проникли цивилизация и прогресс. Из этого правила мало исключений, а если из этой массы невежд выдаётся несколько замечательных личностей, то это большая редкость.

Монахи большей частью не понимают обязанностей, которые берут на себя, и отличаются редким эгоизмом. Недостаток качеств, знаний и призвания они заменяют лицемерием и ложью, прикрываясь напускной, преувеличенной набожностью. Их руководители умеют ловко пользоваться этим усердием, доводя его до фанатизма.

Монах – это существо, добровольно оторвавшееся от всех интересов, чуждых его ордену и монастырю. Он только орудие высшей воли, подобно ему отрезанной от государства и семьи.

Здесь-то, в этих последних рядах монашеского воинства, вербуются эти фанатические проповедники, смущающие ум и сердце простаков и распространяющие всюду грубое суеверие и страшную нетерпимость. Отсюда же появляется эта масса жадной саранчи, поглощающей труд земледельца.

Эти монахи самые ревностные проповедники и защитники всевозможных вымыслов, поддерживающих в народе невежество и делающих его лёгкой добычей алчности и лукавства. Они находятся в постоянном соприкосновении с народом, из которого вышли и над которым пользуются пагубным влиянием. Они проникли в самые жалкие приюты нищеты, отнимая у бедняка его последний bajocco (мелкая итальянская монета). Они разоряют народ, вместо того чтобы помогать ему; они поселяют ужас и отчаяние в сердцах, жаждавших утешения; они эксплуатируют страх и надежду, которые им поверяют.

В других слоях общества обращение их мягче; они вкрадываются в доверие семейств, узнают фамильные тайны и пользуются ими, чтобы вытягивать постоянные приношения живых и наследство после мёртвых.

Коварно проникают они в жилища и указывают монастырю на наследников, стоящих преградой их алчности; они добиваются доверия родителей, окружают их кознями, направляют к таинственной цели, всегда служащей к обогащению монастырской казны. Иногда для исполнения своих замыслов они сеют в семействах раздор. Они восстановляют друг против друга родителей и детей, подкупают прислугу, которая продаёт им своих господ, одним словом, не стесняются ничем для удовлетворения своей алчности.

Подымаясь выше, к порогам власти, и там сталкиваемся мы с этим монашеским нашествием, этой язвой папской власти.

Здесь они являются агентами честолюбивого шпионства, стремящегося к власти; монахи-дипломаты участвовали во всех политических интригах последних веков, ни одно совещание не обходилось без них; под смиренной монашеской рясой таилось громадное честолюбие, добившееся непоколебимого влияния; они пробивали себе дорогу чаще всего через женщин, душой которых они завладевали, привлекая сердца мелочной набожностью и аскетическими порывами.

Монахам случалось подчинять себе гениальные умы, управлявшие мирами; так, Ришелье повиновался отцу Иосифу, этому неумолимому монаху, прозванному серым преосвященством. Когда же, как при настоящем папе, монах достигнет папского престола, то вся политика находится в руках его собратий.

Монаху, отцу Воресу, духовнику храма Святого Петра, поручено представить папе французов, желающих получить его благословение.

Церемониал этого приёма предписывает три коленопреклонения. Все удивляются лёгкости, с которой открывается доступ к папе; тайна этой любезности заключается в угощении, которое после аудиенции обыкновенно предлагают приближённым святого отца.

Каждый член монашеского ордена действует по приказаниям своего генерала; безусловное подчинение начальству составляет важнейший монастырский догмат, действующий на всех ступенях иерархической лестницы.

Итак, генералы орденов, начальники этого религиозного воинства, явно и тайно рассеянного по всему христианскому миру обоих полушарий, составляют могущественную поддержку папы.

В Риме льстят им, потому что знают их силу. Генералы орденов все слывут за необыкновенно достойных людей. Но эта шумная репутация пустое слово, повторяемое, чтобы потешить тех, кого хотят привлечь. Эти светила монастыря иногда действительно отличаются учёностью, но теология занимает в ней столько места, что его почти не остаётся для серьёзных познаний; впрочем, эта репутация редко распространяется за стенами монастыря, к тому же личный интерес каждого ордена заставляет превозносить своего главу, и потому невольно преувеличивается восхищение к нему.

Генералы орденов также избираются посредством баллотировки; при этом, как и при выборе пап, в монастыре бывают соборы, отличающиеся такими же интригами и происками. Там тоже каждая нация старается о большинстве голосов в пользу своего представителя. Однако те, кто об этом заботится, отлично знают, что избранный в генералы теряет национальность, становясь лишь слугою папы.

При выборе генерала во всех монастырях и религиозных общинах существует молчаливое согласие относительно его достоинств: в нём не ищут блестящих познаний и ума; его выбирают не ради его учёности, не ради его логичности и красноречия. В нём прежде всего ищут беспредельной преданности духу порядка и твёрдой воли всем жертвовать ради него. Знание дела и людей, опытности, ловкости и неотразимой хитрости – вот чего ищет каждый орден в своём генерале.

Что касается личностей, отличающихся другими достоинствами, их посвящают письменной полемике, теологическим прениям, профессорской кафедре и проповедничеству; этими путями они могут достигнуть высших должностей и посредством священной коллегии дойти даже до папского престола.

Генералам орденов поручают все важные сношения, касающиеся их общины; таким образом, они составляют обширную дипломатическую сеть, охватывающую все государства. Рим пользуется этими средствами для распространения своего влияния. Эта невидимая сила, скрытая под рясой и капюшоном, во многих государствах совратила подданных от послушания государя, подчинив их Риму.

Ввиду этих актов можно ли сомневаться, что это религиозное воинство, рассеянное повсюду, но покорное Риму, составляет его могущественную силу, употребляемую им не на служение Церкви, но для своих временных выгод.

С этой точки зрения взглянула Ноемия на монастыри и их генералов. Без сомнения, она хотела продолжать свои исследования внутри монастырей.

Там под видом смиренной, уединённой от мирской суеты жизни нашла бы она все мирские страсти; там лицом к лицу встретилась бы она с тщеславием аббатов, с их двором в миниатюре, с их роскошью, изнеженностью и со всеми сладострастными подробностями жизни этих лжеаскетов; она увидела бы, что вдали от мира они так же близки с его тщеславием, наслаждениями и беспорядками; она проникла бы в тайны их скрытого честолюбия, она пригляделась бы к их проискам, соперничеству и борьбе; она убедилась бы в их жестокости, в упорстве их убеждений и ненависти, в остервенении их преследований, в деспотизме начальников этих религиозных общин.

Тогда она поняла бы, сколько силы воли, стойкости и коварства нужно было иметь, чтобы, подобно Григорию XVI, променять монашеский клобук на папскую тиару. Молодая еврейка, без сомнения, встретится с этими картинами, когда взгляд её снова проникнет в тайны римской Церкви.