Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)

Эти люди, которые с таким искусством и даже нежностью проповедовали учение о клятвонарушении, так часто ими самими принимаемое, ставят прежде всего в вину императору, энергия которого их раздражает, то, что он не исполнил обещаний, данных Германией в 1814 году, в то время, когда растерявшиеся государи призывали народ к своей защите; к этому они ещё добавляют, что провинциям, познакомившимся с французскими учреждениями, должны были быть сделаны политические уступки.

Эти вышедшие из Рима обвинения суть именно те же, которые с бо́льшим ещё правом выдвигаются окровавленными и умирающими под швейцарскими штыками легатствами против первосвященства, неправедность которого они выставили перед лицом европейских государств.

Иезуиты напоминают королю прусскому день клятвы, данной им 22 мая 1814 года – дать прусскому народу представительную конституцию.

После такого возбуждения политических страстей незаконные и коварные прения проникают в область религии.

Прусский король представлен как человек, специально занимающийся полнейшим истреблением католицизма.

Мы первые заметили, что новое германское религиозное движение не было совершенно отделено от чувства политического освобождения, чувства, лежащего в основе всех германских надежд. Рим полагает, что эти либеральные расположения возбудили в Пруссии ревность к католической религии, которая и была знаком оппозиции власти.

Мы нисколько не удивлены изворотливости такого объяснения, римская хитрость нас уже к этому подготовила; но сами факты настолько сильно опровергли эти притязания, что всякий ответ и доказательства будут излишни.

Иезуиты вмешиваются в прения, лишь для того чтобы сделать их неясными и путаными.

Вместо того чтобы видеть в недавних обстоятельствах акт духовной свободы, с ревностной и искренней любовью к истине, они лишь усмотрели эксплуатацию страстей. Все победы над человеческим умом соединены общим звеном, но Рим решил никогда не признать очевидность этого предложения, подтверждённого опытом и свидетельством веков.

Вместо этих вполне ясных положений, представители римского плутовства и князья Церкви выдумали какую-то смесь и взаимное влияние рационализма, философизма и протестантизма, которые и должны были доказать, что германские народности отделились так явно от католицизма лишь по своей любви и рвению к Риму.

Насколько верно, что отрицание света ведёт к темноте и что, когда отвергают разум, впадают в бессмыслицы!

Рим, такой упрямый и жестокий в своих противодействиях прогрессу, Рим, столь постоянный в своей ненависти к цивилизации, когда дело идёт о его собственных областях, Рим, настолько озлобленный против новых понятий, что умеет их преследовать и открывать, в каких бы они ни являлись формах, – проповедует в Германии политическую свободу и принуждает народы требовать от королей исполнения их обещаний!

Эта двойная сторона римской политики, подавляющая внутри себя всё то, что она проповедует извне, одна из немалых причин всеобщего презрения, предметом которого она служит.

Этой вполне церковной мере германский католицизм противополагает лишь прямоту и честность своих намерений. Успехи и спокойствие, с которым он работает над своей новой организацией, для Рима и его защитников тяжкое поражение, окончательно открывающее их слабость и упадок.

Чтобы остановить этот порыв, столь роковой для гордости, преобладания и интересов понтификата, вызываются страшные призраки. То Россия, греческий схизм которой забывается на время, то Австрия, всегда благоприятствующая самодержавию власти, готовы обрушиться на несчастную Германию; если же и этого недостаточно, междоусобная война присоединится к ужасам двойного нашествия, чтобы исполнилась эта вечная угроза римского святилища: «Истребляй всё, – вот дух Церкви!»

Однако реформа XIX столетия охватывает постепенно всю Германию, распространяя всюду благодетельную ясность новых воззрений.

В народном движении всё имеет значение: Германия только что отыскала потомков Лютера в числе восьмидесяти человек для их чествования, и эта манифестация признается уже новым признаком отдаления от Рима и его власти.

В Швейцарии иезуитство водворяется через терроризм, разрушает союзный договор и действует заодно со всеми гнетущими и отсталыми идеями, стремящимися к разрушению гельветической народности. То, что Рим считает победой, – не более как бессодержательное, непрочное и не имеющее будущего событие.

Во Франции более, чем где-либо, ощутимы бедствия, произведённые римским господством. Страсти утратили всякое вдохновение и энергию, но зато отрицания и антипатии проникли в чувства народа и принципы французской национальности.

Пий VII, возвратившись в Рим, говорил, что во Франции всё дурно, и прибавлял: «Ничто не отстранит от нас сердца французов, считавшихся верными и послушными нашим предписаниям; но также ничто уже не возвратит нам тех, которые от нас отделились».

Эти слова более, чем когда-либо, справедливы в настоящее время.

Рассматривая Францию с религиозной точки зрения, мы заметим два совершенно отдельных направления. Одна часть населения следует преданиям веры предков и страны, другая ими пренебрегает и забывает их.

Эти два чувства живут рядом без столкновения и встречаются миролюбиво. Ненависть, злоба, самые споры на религиозные темы исчезли из наших нравов, и старинная вражда более не возобновится.

Это спокойствие мыслей есть одно из последствий той философии, которая подвергалась стольким нападкам. Прежде, когда фанатизм восставал против нечестия, когда с обеих сторон рассудок исчезал под гнетом страстей, война была жестока и оставила свои кровавые следы в летописях всех периодов нашей истории до XIX столетия. Мы раньше уже упоминали о том, кому следует приписать опустошение и мерзость, которые столько раз проникали в святилище, и кому Церковь обязана своими жесточайшими скорбями, – это её собственным ошибкам.

Чтобы с большей верностью прийти к окончательному выводу, который мы стараемся точно определить на этих последних страницах, необходимо быстро пробежать фазисы религиозного чувства во Франции с начала этого столетия.

Империя открывает церкви, возвращает существование богослужению, ставит правила сношений церкви с государством, восстановляет духовенство и придаёт как ему, так и богослужению неожиданное великолепие.

Та часть народа, склонности, привычки, воспитание и чувства которой сосредоточивались в исполнении религиозных уставов, находила всё, что могло удовлетворить её наклонностям, и находила с полнейшей безопасностью и спокойствием.

Те же, которых другие намерения удаляли от этого пути, жили вдали от священных предметов, и ничто также не нарушало спокойствия их раскола. Вера и неверие жили мирно.

И на воспитание, и на исполнение обрядов религия имела совершенно законное влияние. Франция не переставала объявлять себя католичкой; государство брало под своё покровительство официальные торжества; оно оказывало культу благосклонное внимание, и можно было подумать, что линия, которая должна была разделять столь различные между собой вещи, была настолько хорошо сдерживаема, что внутренняя гармония, долженствовавшая их соединять, была счастливо сохраняема.

И действительно, пока между императором и папой происходили раздоры, пока князья Церкви и прелаты ссорились с императорскими советниками, несогласия не проникали в большинство, которое принимало или отвергало предлагаемое правило, но не вмешивалось в спор.

Так как каждый свободно выбирал себе тот или другой путь и не видел принуждения в своих планах и действиях, то всюду господствовало полнейшее спокойствие, достойное великого народа.

Это положение обрисовывается с наивной правдой словами и замечаниями Пия VII.

Реставрация не поняла этого настроения умов во Франции; вместо того чтобы пристать к той или другой партии, она склонилась на сторону религии только затем, чтобы начать ожесточённую войну против тех, которые не разделяли её взглядов.

Известно, до какой степени дошли жестокость и безрассудство такого сумасбродства.

Скандал похорон девицы Рокур громко провозгласил нетерпимость.

Мы не хотим воспроизводить историю этого времени, которую уже пробежали; но верно то, что люди, которые столько обвиняли народ и нацию в нечестии, в то же время разбудили своей непонятной неосторожностью заснувшие страсти, объятия которых их самих задушили.

Под предлогом борьбы с равнодушием его посчитали как бы противным успеху и благосостоянию религии и авторитету её догматов, были возбуждены опасные волнения, которые надеялись победить и уничтожить, но они оказались неукротимыми.

Лицемерие одних, фанатизм других, невежество тех и гордость этих породили зло.

При таком положении дел естественно возбудились сильные и неодолимые раздражения, которые сами не просились наружу.

Не очевидно ли, что если бы тридцать лет тому назад духовенство и его сторонники поняли, что для алтаря не было на земле большего места, чем то, которое он уже занимал, что если бы они имели настолько здравого смысла, чтобы спокойно наслаждаться предоставленными им благами, то их нынешнее положение было бы гораздо спокойнее?

Незнание нравов, мыслей, желаний и мнения Франции заставило их мечтать о возврате навсегда исчезнувшего положения вещей; средства религии казались им наиболее удобными для достижения цели, и Рим возбудил жесточайшие нападения против того, что все были расположены уважать.

В 1830 году великий и страшный урок, показавший стольким людям тщетность их попыток, никого не образумил. Одни не поняли великодушия победителей, а эти, уступая быстрому раздражению, не заметили слабости тех, которые старались принудить их к чрезмерным излишествам.

Вместо того чтобы послушаться этих новых и торжественных предупреждений, ими воспользовались, чтобы попробовать ещё раз восстановить неоднократно разрушенное прошедшее.

Франция, по своей искренности и правдивости, не поверила этому непонятному упрямству; но факты не замедлили рассеять все сомнения.

Нравственное спокойствие, которое было удерживаемо в мыслях своих заботами о материальных выгодах, нашло сначала общее чувство неверующим и беспечным; под защитой такого положения дел зло сделало значительные шаги.

Неприятель имел многочисленные сведения благодаря секретному и таинственному союзу, существующему между всеми правительствами. Хотели подавить политическое освобождение и всё, что только насиловало мысль, вело к этой цели; между политическим и религиозным самодержавием был подписан тайный договор; мы также будем иметь случай сказать, какими лицемерными и тайными путями удалось проникнуть в заговор власти. Со стороны тех, которые благоприятствовали такому захвату власти, было и на этот раз полнейшее незнание французских идей. Но со стороны тех, кто вообразил себе, что настала минута всё захватить, было непонятное безумие. Иезуиты возвратили себе мало-помалу всё своё положение; административные снисхождения, стремление и управление официального образа действий – всё склонилось к набожности; и тайная благожелательность увеличивала доверие и силы тех, которые укреплялись в тени; здание восстанавливалось камень за камнем.

Нетерпение высшего духовенства выразилось невпопад; епископы, возбуждаемые и поддерживаемые коварными ласками и мистическим подражанием, открыто восстали против университета и возвышенного преподавания академических кафедр; уступая ультрамонтанским подстреканиям, они обвинили в неверии всех тех лиц, заведовавших народным образованием, которых они хотели изгнать, чтобы вверить ожидавшим этого иезуитам воспитание юношества и будущее страны.

Так как всё это происходило во время Реставрации, то страна, казалось, несерьёзно относилась к такому неожиданному вторжению; тогда, чтобы дать понять опасность, её известили свыше, и каждая семья с ужасом увидела гибель, угрожающую её детям и домашнему благу.

Общественное чувство отвечало с таким шумом на это воззвание, что его нельзя было не принять во внимание.

Замедления, увёртки и нерешительность часто повторялись, и результат мог быть неполон; но после того как общее чувство возвратилось к тому внушительному спокойствию, из которого его заставили так неловко выйти, оно привело в отчаяние тех, которые ещё рассчитывали на ошибки, легко порождаемые увлечением.

Иезуиты удалились медленно и как бы с сожалением из французской страны, столь вожделенной для них, с тех пор как они её потеряли; наконец, казалось, готовы они подчиниться приговору, поставленному против них всеобщей волей. Некоторые из предводителей подали сигнал к отступлению; их парижский миссионер, аббат Дюпанлу, который так напыщенно хвастался, что будет проповедовать в Париже во время нынешнего поста, – уехал.

Общественное мнение, по-видимому, вполне осознало свою силу; оно не волновалось и в особенности благоразумно воздерживалось от всего недостойного. Мы не задумываемся приписать этому воздержанию исход, который столько желаний хотели отдалить.

Иезуиты подготовили тысячи уловок, чтоб утвердиться среди нас, пренебрегая законами, их изгонявшими; теперь же они, кажется, отказались от этих средств.

Без сомнения, они удаляются, с сожалением покидая нас, и это свидетельствует об их отчаянии и утомлении.

Впрочем, не следует пренебрегать наблюдением над неприятелем, столь деятельным и быстрым ко всякому предприятию; малейшие обстоятельства могут возвратить, по-видимому, потерянные ими надежды.

Ныне под гнетом обстоятельств они, может быть, думают вместе с Пием VII, что религия ничего не может ни выиграть, ни проиграть во Франции; но их убеждения эластичны. Но епископство не разорвало уз, которые связывают его с ними: французские прелаты ездят в Рим, чтоб преклоняться перед генералом иезуитов.

Говорили о прибытии Ронжа во Францию; мы советуем ему, прежде чем предпринять это путешествие, припомнить аббата Шателя и его церковь.

Новая церковь, кажется, старается не только восстановить себя на развалинах римской Церкви, но хочет также отделиться и от протестантства.

Она говорит, что разрывает свою связь с Римом, так как там совесть и ум постоянно связаны, свободная мысль изгнана, наука умерщвлена или порабощена, законы человеческие царствуют там на месте законов свободы и божественной любви.

В протестантской Церкви две различные партии стоят друг против друга.

С одной стороны, небольшое число закоренелых склоняется на сторону Рима с его порабощением мысли, мёртвыми буквами и деспотической властью священников.

Они сильны только историческим основанием и покровительством, оказываемым им в некоторых политических кружках.

С другой стороны стоит огромное большинство пасторов и просвещённых мирян, стремящихся к свободе в протестантстве или в Евангелии властью Духа Святого.

За ними можно встретить бесчисленную массу равнодушных к христианству, которые сделались таковыми только потому, что догматы Церкви уже не согласуются более с успехами науки и времени.

Поймёт ли наконец Рим эти слова, слова фактов, очищенных от лжи и страстей.

Что же остаётся сделать Церкви, которая, взяв любовь своим краеугольным камнем, стремится стать действительно католической, то есть вселенской? Сначала нужно было бы заложить первый камень для престола мира, этого места сборища всех сект, разделённых с незапамятных времён, этого прибежища всех свобод, в котором должны осуществиться слова Писания: «И будет едино стадо и един пастырь».

Погружаясь в источник христианства, новая церковь старается согласовать между собой веру и науку.

Спаситель требовал от своих учеников только веру в Себя и в Бога.

Но ни Христос, ни апостолы ничем не формулировали символа веры; только с тех пор как изобрели формулу для учения Христа, – и началась война.

Принуждённая государством составить символ веры, вселенская Церковь выставила только небольшую часть его, которую каждый христианин может исповедовать. После Бреславской Коммуны Лейпцигский собор обнародовал этот символ, вся сила которого заключается в ясности, простоте и правде.

Немудрено, что все римские обскуранты начали нападать на него или отрицать как во Франции, так и в Германии.

Вы, все христиане, берегитесь отказываться от него.

Наша Церковь уничтожена – лишь только из нашего исповедования сделают новые колодки для человечества!

Но не думайте поэтому, что это исповедание веры вселенской Церкви. Нашей основой было и остаётся Евангелие.

Христос – краеугольный камень нашего здания; Он для нас образец добродетели, любви и свободы; но мы никогда не дозволим набрасывать тень на христианский тип тёмным сплетением схоластических тонкостей и увёрток.

Взгляните на голубое небо, усеянное звёздами, этот обширный храм, купол которого покрывает всех людей. Что из того, что необразованный человек видит в нём кристальный свод, учёный – целый океан газа или пустое пространство?.. Оно не менее прекрасно для всех! Все им любуются. Под ним люди воздвигают дворцы и хижины, города и сёла, смотря по нуждам места и времени.

Так смотрите и на наше простое исповедание, как на свод, простирающийся над всем христианством; всякое общество строит под ним своё здание веры по своим убеждениям и нуждам; но никто не должен присваивать себе права включать всё христианство в пространство, зачастую узкое, своей индивидуальной веры.

Этот документ составлен в Дрездене и Лейпциге.

Рим, никогда не видящий опасности, может относиться с презрением к таким демонстрациям, размер которых, однако, по своей ловкой политике, он не может не усмотреть. Протестанты, лучше поставленные для взгляда на вещи, – возмутились этим.

Протестантские священники, на которых возложены были евангельские дела, напечатали в «Cazette de Leipzig» настоятельное увещание последователям аугсбургского исповедания отвратить опасность.

Новая система растёт, увеличивается и занимает слишком много места в истории того времени, чтобы действительно заслужить набрасываемое на неё презрение.

Мы привели все эти документы во всей их простоте и без изменения выражений; нам кажется, что в откровенности и неправильности их языка можно найти следы живой и разнообразной энергии языка Лютера.

Это объявление названо «новым манифестом германской католической Церкви»; ему предпослано предварительное рассуждение, которое мы от него отделили, для того чтобы поставить его на то место, которое ему приличествует, так как оно составляет скорее заключение, чем предисловие:

«С тех пор как христианство, лучше устроенное, не имело больше нужды в борьбе за своё политическое существование, явились два раздельные мнения относительно божественности Христа, мнения, которые в продолжение многих веков составляли постоянный принцип всех войн политических и учёных. Одни видят в Христе Бога, ставшего человеком, и указывают на многие места в Священном писании, откидывая в сторону поэтически представленные и держась голой буквы. Другие видят в Христе только предсказанного Мессию, посланного Богом искупить свет своей любовью и преданностью к истине. Последние, как и первые, опираются на выдержки из Священного писания.

В продолжение всего времени, когда Рим приписывал себе непогрешимость, последнее мнение преследовалось отлучением и истреблением. Тысячи людей заплатили кровью за свои убеждения, целые народы сделались жертвой фанатической борьбы, громадные страны были разграблены и обращены в пустыни из-за божественности Христа. Тем не менее божественность эта не была доказана, так как истина не доказывается с помощью грубой силы.

Реформация, явившись прогрессом в том смысле, что она сломала могущество Рима, не могла отделаться от цепей римской веры и свои догматы провозгласила с той же строгостью в выражениях, судя по положению тогдашней цивилизации. Но как только протестантство получило права гражданства, среди него возникла та же борьба.

Само собой трудно с явным атеистом спорить о существовании Бога».

Мы, держась правдивости во всех наших определениях, полагаем, что это предисловие нового манифеста отнимает силу и власть, даваемую только сознанием, у всего, что за ним следует.

Оно заставляет бояться смешения понятия Реформации с понятием разрушения, и нельзя назвать исправлением и улучшением христианской религии столь непочтительное предложение системы, которая всё-таки является христианством, лишённым своей эссенции.

Вполне доверяя искренности этих ошибок, нельзя тем не менее не находить их пагубными для дела, желающего опереться на истину. Если будут настаивать на этих смелых уверениях, то можно заранее отчаяться в успехе нового учения; однако, к счастью, можно успокоиться ввиду более спокойных и более близких к истинному свету заявлений.

Иначе Рим нашёл бы для борьбы сильных помощников, в большинстве католических мнений и убеждений мы увидали бы тогда могущественный раскол, и все справедливые реформы, введения которых общественный разум может только требовать для борьбы с бессмысленным деспотизмом папства, были бы в опасности.

Дело, во всех отношениях достойное своего развитого, просвещённого и прогрессивного века, рисковало бы тогда своей репутацией, и лица, благодаря своей преступной поспешности потерявшие все выгоды своего положения, не могли бы себе их возвратить; столько есть ловких изворотов у противников их, если бы последние захотели помешать открытию нового спора.

Нам кажется, что, вместо того чтобы разбрасывать свои проповеди всюду и ослаблять их этим разбрасыванием, новая церковь должна действовать с внимательным сознанием порядка, согласно и осторожно. В таком же роде дан мудрый совет берлинским синодом, который предупреждает желающих участвовать в этом новом деле, что если они не будут действовать ввиду серьёзной цели серьёзными же путями, то они не могут надеяться ни на продолжительность, ни на крепость своего дела. Было бы желательно, чтобы собрание передовых людей этого движения было вскоре созвано для установления догматов во избежание беспорядочных и неверных увлечений и безумных идей.

Это уже было обещано, и тем более было нерасчётливо отдалять исполнение раз данного обещания; Рим со своими хитростями как будто уже проник в сокровенные тайны германского движения.

Разве не его интригам надо приписать беспорядки, возникшие среди новой партии, и разве не вследствие каких-нибудь подпольных интриг явилось это отрицание божественности Христа, столь благоприятное для ненависти, которую папство желало бы возбудить против своих врагов.

Вся римская тактика и состоит в том, чтобы устрашать коронованных особ религиозными спорами, развитие коих ведёт к политической независимости, столь страшной для их корон; а также и в том, чтобы возбуждать народ против правительства, как, например, в настоящее время в Пруссии, выставляя его как бы желающим протянуть скипетр и над религиозными верованиями своих подданных для соединения всех в одном вероисповедании, чтобы тем легче подчинить их своей двойной власти.

Рим, по собственному опыту, давно знает, как ненавистно всем народам соединение в одних руках власти духовной и светской, и с непонятной смелостью пугает мир своим же обоюдоострым орудием, которым сам так давно пользуется для своих несправедливостей.

Германский новокатолицизм тем более нуждается в умеренности и разумности своих догматов, что с некоторых пор ему, кажется, уже не так сильно покровительствуют, как прежде.

Религиозное движение в Германии шло своим путём, без всякого вмешательства в его развитие со стороны светской власти.

В нём выказывалась прежде всего, мы никогда не устанем повторять это, свобода мысли, связанная политикой и пробивающаяся сквозь идеи религиозной реформы.

Правительства, сначала довольные поворотом либеральных идей в сторону религии, спокойно перенесли эту нравственную агитацию и смотрели сквозь пальцы на первые демонстрации религиозной партии. Только вследствие такой терпимости и могли протестантские отщепенцы и католические реформаторы высказаться в полном свете, собирать массы народа, открыто проповедовать и, наконец, священнодействовать в храмах, посвящённых православному культу, который они заставили признать. Всякое народное волнение, имеющее в себе двигателем религиозную ревность, скоро впадает в излишества.

Столкновения и борьба часто порождались богословскими спорами. Уже установившиеся вероисповедания не могут без тревоги видеть спокойствия светской власти ввиду таких фактов. Последняя же, пугающаяся всякого движения, заметила, что общественное спокойствие очень может пострадать от таких толчков.

Ронж, один из ревностнейших поборников нового учения, видел, как с каждым днём увеличивалось число его учеников; сам он был странствующим проповедником и священником, всюду занимаясь толкованием исповедуемого им культа. Там, где возникала новая община, он являлся и направлял её согласно со своими убеждениями. Его постоянные разъезды обратили на себя внимание правительств и показали действенность его проповедей и успехи его пропаганды. Тогда высшая власть запретила ему служение новому вероисповеданию где бы то ни было, исключая его приход и ближайшие к нему местности. Таким образом, решило протестантское правительство, оно не запрещало совершенно распространения нового учения, но лишь ограничивало его известным пространством.

Но удары, которые боялись наносить открыто, передавались тайным образом.

Прусское правительство официально запретило собрания вновь возникшей протестантской секты, носящей название Общества друзей света. У офицеров в полках брались подписки, что они не будут участвовать в новых религиозных собраниях. Ставили даже вопрос о запрещении духовным особам путешествовать. Ронж и многие выборные прирейнских провинций, пробравшиеся в штутгартский синод, были виновниками этих мер, принятых королём Пруссии под влиянием мнений политики уже после прирейнских свиданий.

Ещё очень недавно познанский архиепископ Прщилуцкий устроил манифестацию, заставившую прусское правительство стать в более определённое положение относительно новокатоликов. В письме, адресованном королю Пруссии, он протестует против развития доктрин новокатолицизма, особенно против учения бывшего священника его епархии Кщерзкого. Архиепископ удивляется, видя, что этот сектатор и его партизаны принимают в процензурованных, следовательно, контролируемых правительством брошюрах название католиков; он полагает, что эта узурпация одинаково противоречит как законам королевства, так и каноническим правилам Церкви, и кончает тем, что просит его величество помешать секте Кщерзского украшать себя титулом католицизма и воспретить употребление этого названия во всех книгах и брошюрах, печатаемых в великом герцогстве Познани.

Понятно, какой осторожности от нового учения требует такое положение дел.

Тем легче держаться такого рода поведения, что оно не уменьшает нисколько средств к действиям: восторженный народ сбегается толпами к новым миссионерам. Надо пользоваться таким расположением массы к прогрессу религиозной свободы, но не следует покидать разумной откровенности, которая должна стоять выше всякого постороннего влияния.

Симпатии всех германцев особенно сильно проявили себя в день прибытия Ронжа во Франкфурт, этот древний город, являющийся верным образцом жизни всего немецкого государства.

Как только узнали, что проповедник нового учения, которого прусское правительство преследует с особенным упорством, прибыл во Франкфурт, все толпами бросились к нему навстречу.

Ронж въехал в город в коляске, усыпанной цветами, за ним следовало около двадцати экипажей из Ганау и Оффенбаха; несколько тысяч жителей встретили его громкими приветствиями. Бросались под ноги лошадям, лишь бы пожать руку важнейшего апостола новокатолицизма.

Чтобы отблагодарить за такой приём, Ронж вышел из экипажа и поместился у окна второго этажа одного дома, откуда и говорил с толпой.

Он уехал из Франкфурта в Штутгарт с обещанием скоро вернуться.

Из приведённого эпизода можно заметить, что в этом видна одна из сторон борьбы принципа свободы против неограниченной власти.

Для папства к этим отдалённым толчкам Европы присоединяются сомнения и страдания от римской Церкви, которые даже сама победа как будто усиливает. Но общества ещё не побеждены; прижатые на некоторое время, они чувствуют в себе жар не совсем ещё потухшего костра.

Рим благодаря своей апостольской любви к ближнему и своему милосердию, вселяющему в церкви отвращение к пролитию крови, не удовольствовался тем, что избил и уничтожил своих побеждённых врагов, пустив для этого в ход своё наёмное войско, он ещё потребовал у соседних стран выдачи спасшихся от его преследований.

Римский двор, посылая одну за другой свои ноты, требовал у Тосканского великого герцога выдачи спасшихся членов обществ.

Требования Рима простирались, впрочем, ещё далее. Кардинал Ламбрусхини, статс-секретарское честолюбие которого направлено было в пользу неслыханных жестокостей папского двора, настаивал, чтобы парижская Gazzetta italianа[11]11
  Итальянская газета.


[Закрыть], благосклонно относящаяся к обществам и читаемая с симпатией повсеместно в Италии, была запрещена в великом герцогстве; при этой просьбе был представлен список подданных великого герцогства, замешанных в предприятиях романьольцев, и ареста которых домогались. Великий герцог благородно отклонил все эти требования и продолжал милостиво и гостеприимно принимать скрывающихся. Франция также предложила им убежище. За оказанные благодеяния изгнанники публично изъявили свою благодарность.

Итак, Рим не только внутри раздираем глубокой злобой, но даже Италия ускользает из его рук и отказывается принять участие в его отвратительной политике.

Обитатели Римской области, не принимавшие участия в борьбе, симпатизируют сопротивлению своих побеждённых земляков; но они избрали для улучшения своей жизни не путь борьбы, и это несчастное население выражает все свои нужды в жалобах, носящих на себе отпечаток общего страдания.

Они послали папе следующий манифест:

«Святейший отец!

Отвратительное управление ваших министров уже довольно испытывало наше общее терпение.

Если в настоящее время государство не стало театром политических волнений, то этим вы обязаны осторожности большинства, понимающего все опасности неприятельского вторжения и потому не решившегося потворствовать вспышкам экзальтированного юношества, которое оружием хотело помочь всем обременённым невзгодами; оно было бы глубоко оскорблено, если не прекратят своего существования военные комиссии, членами которых состоят люди, похожие на диких зверей, так как комиссии эти играют жизнью и свободой граждан.

Святой отец, век грубого невежества, когда государи пользовались неограниченною властью, прошёл. Теперь народ знает, чем он обязан властелину и чем тот обязан ему, и он недолго будет сносить со смирением нападки на свои священнейшие права. Не допустите, чтобы негодование перешло в отчаяние; прогоните всех, чьи честолюбие и алчность порождают самые опасные и преступные проекты; не доверяйтесь своим агентам; подумайте, что возбуждение сограждан друг против друга равняется святотатству; подумайте, что каждая пролитая капля их крови является преступлением в глазах Бога и людей.