Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)

ГЛАВА XXIV
КАВАЛЬКАДЫ

В Риме кавалькадами называют публичные процессии, устраиваемые в известных случаях в честь папы или других важных особ. Римский двор выказывает в этих процессиях такую роскошь, что на них смотрят как на настоящие политические процессии. Важнейшие кавалькады проводятся в честь вновь избранного папы, когда он отправляется в церковь Святого Иоанна Латранского, для того чтобы принять на себя должность епископа римского.

Это единственная черта, сохранившая своё первоначальное значение у пап и кардиналов. Епископ римский избирал помощников в трудах, они становились впоследствии священниками в различных церквах, которые составили таким образом ленную собственность каждого округа. В этом вводе во владение обыкновенно выказывается такая тщеславная роскошь, которая вовсе не пристала к церемониям, долженствовавшим напоминать лучшие дни первоначальной церкви, когда пастыри её отличались смирением и кротостью.

Кавалькады эти одинаково служат заявлением большого горя и большой радости; их устраивают и при похоронах, и при всех важных событиях.

Перед открытием собора подобное шествие сопровождает тело покойного папы из Квиринала в храм Святого Петра.

Там, как и во всех общественных актах римского двора и Церкви, замечается та же непоследовательность.

Так, например, крестоносец папы восседает на великолепной лошади, покрытой кольчугой, как бы в день битвы, тогда как в другое время он ездит на смиренном муле. А эта маскировка конюха, едущего верхом на чёрной лошади без ушей, упряжь которой состоит из кусков полотна и белого атласного одеяла, на голове у него стеклянный тройной плюмаж с позолоченными побрякушками! Наконец, это странное смешение войска и духовенства, блестящего золота с чёрными, ниспадающими до земли креповыми покрывалами. Чаще всего устраиваются кавалькады по случаю посвящения кардиналов и приёма посланников.

Самая блестящая из кавалькад та, которая сопровождает нового папу в церковь Святого Иоанна Латранского. Её великолепие превосходит все остальные процессии. Базилика[10]10
  Соборная площадь.


[Закрыть] Святого Иоанна Латранского первая во всем католическом мире, о чём и гласит следующая надпись на портике:

Sacrosancta ecclesia Lateranensis, omnium ecclesiarum mater et caput.

Церковь и дворец Латранские находятся на горе Челио, на том самом месте, где прежде был дворец консула Латерануса, от которого и происходит это название. История этой базилики может быть прослежена по именам, которые она поочерёдно носила.

Её звали сначала базиликой Фаусты, потому что принцесса Фауста жила в этом дворце; базиликой Константина, потому что этот император приказал её отстроить в 324 году, базиликой Святого Иоанна – по случаю двух крестильниц, выстроенных в прекрасной часовне Константина, одна в честь Святого Иоанна Баптиста, другая в честь Святого Иоанна Евангелиста; базиликой Юлия, потому что папа Юлий сделал к ней значительные пристройки; позолоченной базиликой, по случаю богатств, в ней хранящихся; наконец, базиликой Спасителя, потому что там происходит специальное служение Иисусу Христу. Император Константин подарил ей богатые украшения и ассигновал значительную сумму дохода на освещение и жалованье священнослужителям. В 1308 году при Клименте V она сгорела, но он снова отстроил её; в 1361 году при Иннокентии VI она опять сгорела, но, благодаря усердию верующих, при этом же папе была вновь отстроена. Георг XI буллой 1472 года объявил церковь Святого Иоанна Латранского первой базиликой во всем христианском мире.

Старинный Латранский дворец находился к югу от церкви. Папы жили в нём до перенесения святого престола в Авиньон, но Григорий XI, вернувшись в Рим в 1377 году, поселился в Ватикане, потому что Латранский дворец обратился в развалины. Нынешний Латранский дворец отстроен благодаря стараниям Сикста V, в 1586 году.

Капитул Святого Иоанна Латранского – один из замечательнейших и знаменитейших капитулов Рима. Генрих IV, король французский, подарил ему в 1606 году аббатство де Клерак из Бордоской епархии. Благодарные монахи воздвигли ему в 1618 году бронзовую статую, поставленную на оконечности портика. 13 декабря, в день рождения Генриха IV, в соборе служится торжественная обедня.

С высоты ложи, устроенной над главным входом Святого Иоанна Латранского, папа благословляет город и весь мир, urbi et orbi. Недавно римский двор любезно напомнил Тюильрийскому двору, что король французов, Людовик-Филипп I, должен быть главным каноником капитула Святого Иоанна Латранского. Поводом к этому послужила наследственность, так как римский двор производил настоящего короля по прямой линии от Генриха IV. Эта претензия на законность пришлась по сердцу придворным, но, не говоря уже о живых препятствиях к осуществлению этой идеи, она не могла привиться, потому что явно противоречила принципам королевской власти 1830 года. Затем оставалось навести справки, был ли действительно Генрих IV Латранским каноником, о чём не свидетельствуют никакие письменные документы, и, наконец, убедиться, что каноничество можно передавать по наследству. Эта любезность римского двора поддерживает отношения между Римом и Парижем, из которых религиозные интриги всегда умеют извлечь пользу. Наконец, представляется ещё затруднение: французские короли, начиная с Генриха IV, ежегодно уплачивали капитулу Святого Иоанна Латранского сумму в 24 тысячи франков. Это обычай, восстановление которого никому не может показаться привлекательным. Вот путь, по которому папская кавалькада отправляется к Святому Иоанну Латранскому. Сначала идут вдоль квартала Святого Петра до моста Святого Ангела; оттуда двигаются на Банки, затем на Парионе, Паскен, Цезарини, по площади Иисуса в Капитолий, где от имени римского народа папе воздвигается триумфальная арка; там сенатор подаёт святому отцу ключи от крепости и, держа янтарный скипетр в руках, обращается к папе с речью. Кавалькада направляется к Форуму, в прежние времена герцог Пармский воздвигал здесь триумфальную арку; евреи в свою очередь воздвигали подобную же и, стоя под нею, подавали папе Пятикнижие Моисея на еврейском языке, говоря:

«Святейший папа, вот законы, которые некогда Всевышний вручил Моисею для наших отцов и их потомства, вот почему мы подносим их Вашему Святейшеству, смиренно умоляя о точном исполнении их во время вашего царствования, для того чтоб Всесильный благословил Ваше Святейшество и ниспослал вам дни мира и спасение души».

На это папа отвечал:

«Я уважаю закон Моисея, потому что он дарован Богом, но я не одобряю ваше истолкование его, потому что вы отрицаете Мессию, представителем Которого являюсь я: вот почему Предвечный рассеял вас по лицу земли, но когда, по воле Всесильного, вы все обратитесь на лоно христианства, вы найдёте в нём мир и спасение». Выслушав эти слова, евреи удалялись, не возражая на них. Кавалькада, выходя из Колизея, направлялась по улицам, битком набитым народом, к Святому Иоанну Латранскому.

Двенадцать трубачей и двенадцать солдат лёгкой кавалерии открывают шествие в шесть рядов по четыре человека в каждом. За ними следуют пажи кардиналов, все великолепно одетые, неся каждый чемодан красного цвета, вышитый золотом, с серебряным галуном, с большими красными шёлковыми кистями, висящими на нескольких шнурках, сплетённых из золота, серебра и шёлка, свитых крестообразно, точно так, как их рисуют на гербах прелатов. Герольды кардиналов следуют за ними на лошадях карей масти, держа на плечах жезлы с гербами своих господ.

Священники, мелкие дворяне, состоящие при кардиналах, свита посланников и принцев и несколько дворян и баронов римских, изящно одетые, показываются верхом на лошадях.

Несколько отставных капитанов в звании ефрейторов гарцуют вне рядов, вооружённые пиками с серебряными украшениями, для поддержания порядка в шествии. Затем появляются четыре папских конюха в больших красных шапках, его портной и два пажа, точно так же одетые, держа красные бархатные чемоданы, вышитые золотом. За ними следуют папские конюшие в красных казакинах из саржи, они ведут в поводу красивых иноходцев, которых испанский посланник подносит ежегодно папе, на них шёлковые попоны, отделанные золотой бахромой, серебряными рельефными листьями и бляхами, служащими вместо кружев и галунов.

Несколько других слуг папы ведут в поводу множество прекрасных мулов, покрытых красными бархатными попонами с золотой бахромой. Шесть красных бархатных носилок, украшенных драгоценностями, следуют за ними в сопровождении двух офицеров верхом; за ними едет начальник папских конюшен и бесчисленное множество гайдуков.

Римское дворянство и титулованные особы во избежание недоразумений не соблюдают местничества; они едут верхом на великолепных лошадях, в гривы которых вплетено множество лент. Многочисленная прислуга сопровождает их.

За ними появляются пять папских герольдов, одетых в длинные суконные лиловые платья, отделанные чёрным бархатом; они держат серебряные жезлы и кольчуги; четырнадцать барабанщиков в красной шёлковой одежде, украшенной золотом, следуют за ними, на их шляпах развеваются высокие плюмажи, и они держат знамя каждого из четырнадцати кварталов Рима.

Затем идёт оркестр папских трубачей в красной одежде с золотыми галунами.

За ними показываются апостольские камергеры, комиссар и фискал папской палаты, консисториальные адвокаты, капелланы семейства папы, тайные и почётные камергеры. Все эти чиновники одеты в чёрную, красную или лиловую одежду. Сорок офицеров римского войска, члены суда в сенаторских тогах, верхом на лошадях, покрытых чёрным бархатом, составители папских булл и разрешений, клерки палаты, капелланы, дворецкий, четырнадцать римских маршалов, четырнадцать квартальных надзирателей, римский губернатор, телохранители римского народа – между ними и губернатором часто остаётся свободное место; оно принадлежит сенатору, не участвующему в кавалькаде во избежание спора о местничестве между ним и губернатором.

Принцы папского трона, родственники папы, послы коронованных лиц с их свитой, два церемониймейстера папы, апостольский дьякон, несущий тронный крест, обращённый к папе и поддерживаемый двумя офицерами, держащими в руках красные палочки, предшествуют папе.

Значительное число прислуги и отрядов кавалерии замыкают шествие. Папу несут на носилках, окружённых великолепно одетыми дворянами, скороходами и начальниками отрядов. Швейцарская гвардия и две линии кавалерии сопровождают носилки, покрытые красным бархатом с золотой бахромой; папа сидит в них, одетый в белую сутану, в стихарь, епитрахиль, в короткую красную бархатную или атласную, смотря по времени года, мантию; на голове под красной шляпой у него красная скуфья.

Когда шествие святого отца останавливается перед главным порталом базилики, кардинал-архиепископ Святого Иоанна Латранского даёт ему приложиться к кресту; затем его сажают на высокий трон под портиком, там его облачают в папское одеяние и драгоценную митру. Каноники поклоняются ему и прикладываются к его ногам, кардинал-архиепископ держит речь от имени капитула и подаёт ему ключи от церкви. Один из них золотой, другой серебряный; оба они положены в серебряную вызолоченную чашу, наполненную цветами.

По окончании этих предварительных формальностей кардиналы облачаются; папе кадят фимиамом, он кропит святой водой, и затем его несут на троне на клирос; его сажают там под балдахином, поддерживаемым канониками Святого Иоанна Латранского; два кардинала-дьякона снимают с него митру, а он благословляет их.

Затем после пения гимнов и нескольких ектений, прочитанных кардиналами, папа, приведённый во дворец Святого Иоанна Латранского, с тиарой на голове, входит на кафедру, откуда благословляет всех присутствующих.

После этой церемонии папа раздаёт каждому кардиналу по золотой медали; в прежние времена щедро угощали народ.

Возле капитула число экипажей необыкновенно велико; они являются со всех кварталов города; все они наполняются лицами, приглашаемыми занять в них места; кардиналы особенно любезно предлагают свои многочисленные экипажи к услугам римской буржуазии и благородных иностранцев, расположение которых они желают приобрести.

В некоторых кавалькадах папа участвует верхом на лошади; в таком случае он одевается весь в белое, с белой шляпой на голове. Старинные кавалькады кардиналов славились своей роскошью и изяществом.

Все церкви, мимо которых проезжает папская кавалькада, бывают открыты; звонят в колокола; на пути встречаются многочисленные отряды войск.

Когда папа выезжает частным образом, он берёт с собою только часть своей свиты, и поезд его скромным образом состоит: из авангарда кавалерии, конюхов, герольдов, камергеров, крестоносцев, капелланов, капитана швейцарского отряда и двух гвардейских отрядов, окружающих коляску, носилки или карету, в которых папа обыкновенно выезжает. В свите находятся пажи, гайдуки и скороходы; при нём состоят кардиналы, министры, посланники и многочисленное дворянство.

Описывая папскую кавалькаду, Ноемия хотела только дать понятие об одном из самых блестящих, самых пышных проявлений римской роскоши. Что касается резкого противоречия между этим тщеславием и чванством и святым смирением первоначального христианства, оно и без того бросается в глаза повсюду. Это святотатственное противоречие составляет главную характерную черту римской жизни, но в кавалькадах её высокомерие доходит до дерзости.

Есть ещё лишь один случай, где адская гордость папства проявляется ещё с большим бесстыдством, нежели в кавалькадах, – это в процессиях, где одни выказывают столько высокомерия, другие же, напротив, унижаются, где ясно видны плутни римского духовенства и глупость римского народа.

В кавалькадах хотят подражать триумфальным шествиям Древнего Рима, но за папской колесницей не пойдут ни пленные короли, ни побеждённые народы.

ГЛАВА XXV
РИМСКАЯ ЦЕРКОВЬ

Что произошло между Ноемией и кардиналом Фердинандом? Впоследствии, быть может, мы узнаем это, но теперь это оставалось для всех тайной.

Разговор их продолжался около часу. Если б на лице молодой еврейки не была накинута вуаль, может быть, мы прочли бы на нём выражение спокойной покорности судьбе, всегда следующее за большой жертвой, но мы заметили бы также признаки внутреннего довольства, как бы после события, на всю жизнь обеспечивающего ей душевный покой.

Кардинал Фердинанд не мог скрыть испытываемой им радости; провожая молодую девушку, он в присутствии своих офицеров чрезвычайно любезно простился с нею и отправил своего секретаря просить тайной аудиенции у папы. Он получил её в тот же день. Все, кто видел его возвращающимся из Квиринала, заметили радостное выражение его лица и сочли это добрым признаком для карьеры молодого кардинала, до сих пор отличавшегося скромностью среди честолюбивых интриг Рима.

Ноемия вернулась в монастырь опять в сопровождении и под присмотром тех же двух монахинь; их суровые, угрюмые лица заставляли её опасаться новых притеснений по возвращении в монастырь; высокомерный, ледяной приём аббатисы не мог способствовать к её успокоению. Через несколько минут после её возвращения в келью настоятельница пришла к ней и сообщила, что посол кардинала Фердинанда привёз инструкции относительно её пребывания в монастыре. Она должна была пользоваться полной свободой, не нарушая, однако, правил и порядков монастыря; ей запрещался вход только в молельню и в места, где отправлялось богослужение. Во всяком случае, он приказывал обращаться с нею как можно снисходительнее и назначал для её местопребывания небольшое уединённое помещение. Заботы кардинала о прекрасной еврейке возбудили много сплетен, но при виде невозмутимой невинности Ноемии умолкали все злые толки. Настоятельница не скрывала досады, возбуждённой в ней приказаниями кардинала, и в душе намеревалась исполнять не их, а приказания синьоры Нальди и монсеньора Памфилио. Вынужденная кротко обращаться с ненавистной ей еврейкой, она занялась приготовлениями к постоянной мелочной мести.

Убежище, устроенное кардиналом для Ноемии, было прелестно. Оно состояло из маленькой комнатки, шириной в четыре метра и длиной от пяти до шести. Весь пол был устлан тонким соломенным ковром прекрасного рисунка; дверь была узкая стрельчатая с двумя стеклянными отверстиями в готическом стиле, украшенными шёлковыми вишнёвого цвета занавесями с чёрной и голубой бахромой. Меблировка комнаты состояла из низенькой кровати античной формы, дивана, обитого бархатом вишнёвого цвета, и вышитых табуретов; в глубине, на мраморном возвышении, формой напоминавшем алтарь, стояла маленькая позолоченная консоль. На ней были поставлены этрусские вазы, наполненные редкими цветами, и серебряные подсвечники с розовыми свечами; посреди комнаты стоял стол, покрытый турецкой скатертью, на котором поставили два сервиза, фарфоровый и серебряный вызолоченный, и два прелестных хрустальных графина, предназначенных для прохладительных напитков. Этой комнате предшествовала передняя с выштукатуренной жёлтым гипсом перегородкой, украшенная белыми барельефами и вымощенная мозаикой. Быстрота, с которой всё это было устроено, увеличивала ценность внимания; всё здесь напоминало утончённое изящество виллы. Ноемия улыбнулась при виде этой внимательной заботы; она поняла, что одно слово, сказанное ею вчера в разговоре, пробудило в кардинале, отбросившем всякое смирение, желания, целью которых было папское могущество, а фундаментом, на котором он хотел основать свои стремления, была она, Ноемия.

В этом прелестном убежище девушка легко забывала мелкие неприятности, которые аббатиса причиняла ей на каждом шагу; в своём новом жилище она нашла три или четыре шкафчика, наполненных самыми изысканными лакомствами. Почти у всех римских монахинь со средствами есть такие убежища, называемые в Испании retiro; у каждой из них собирается свой кружок, род тайного заседания, где все треволнения мирской церкви, все слухи и толки находят себе отголосок. У Ноемии собирались те монахини, которые не боялись проклятий, с глухой ненавистью сыпавшихся на еврейку; впрочем, её угощение также немало привлекало их. Как бы то ни было, но здесь, в этом уголке, часто затевалась немного вольная болтовня, подсмеивающаяся слегка надо всем.

В этих разговорах Ноемия снова услыхала о гордости римского двора и высшего духовенства, о роскоши и высокомерии кардиналов, о явной ненависти и затаённом соперничестве сильных мира. Сплетни – вечный предмет римского досуга, любящего вмешиваться в чужие дела. Искусство и удовольствия, любовные интриги, самые суетные и самые сладострастные развлечения, всё подчиняется неизбежным пересудам; но молодая еврейка держала себя выше всего этого – её занимали наблюдения над действиями Церкви.

С тех пор как папство всеми своими помыслами, привязанностями, предпочтениями и желаниями предалось мирским интересам, духовная сторона составляет для него лишь пышную декорацию, служащую для возвышения блеска святейшего престола; то, что было основанием, целью, правилом, стало, вследствие нечестивой небрежности, лишь пустой тщеславной роскошью. Религия, которая в принципе должна была умерять, уничтожать излишества человеческого тщеславия, в настоящее время искажена до такой степени, что возбуждает действия и принципы, самые пагубные для истинного христианства.

В самом порядке вещей светская власть должна была служить средством, а духовное могущество – целью; какое-то непонятное уклонение с пути истины перемешало эти роли к великому вреду для обеих властей.

Было бы более нежели наивно доискиваться, что сталось в Риме с истиной католической веры, с чистотой христианских принципов и с уважением к евангельскому учению, – обо всем этом теперь мало заботятся.

Таким образом, наблюдения Ноемии должны были ограничиться материальной стороной Церкви.

Подобно тому как при римском дворе молодая еврейка была поражена великолепием трона, точно так же в церкви её поразила роскошь алтаря, но вскоре здесь, как и там, она убедилась, что под кажущимся величием скрывается пустота.

Молодая еврейка для знакомства с римской церковью употребила те же приёмы, как и при папском дворе, она изучала людей и их действия. Живя в свете, она ознакомилась с нравами римского народа; принятая в интимный круг высшего общества, присматриваясь к их жизни, привычкам, интригам и политике, она проникла в тайны римского двора.

Сведения, приобретённые ею в низших классах, она с пользой употребила при изучении высших, знание недостатков простолюдина помогло ей открыть пороки знати; и теперь, вооружённая светочем знания, она намеревалась исследовать церковь, чтобы привести к концу принятое ею на себя тройное обязательство, результат которого представлялся ей подобным яркому столпу, руководившему в пустыне странствием израильского народа по воле Божией. Непосредственно за папством и священной коллегией, составляющими сенат и синод государства, во главе которого стоит корпус прелатов и монсеньоров, это разнородное двусмысленное сословие, поставленное на границе между средним и низшим слоями общества; затем остаётся спуститься в самую глубину ризницы. Это клерикальное население составляет род муравейника, находящегося в беспрестанном движении и постоянно занятого каким-нибудь прибыльным предприятием. От одного к другому, от высших к низшим классам переходят пороки; нравственная испорченность, коварство, жадность и хитрость составляют характерные черты принцев римского двора и римской Церкви.

Честолюбие, гордость и жадность одинаково встречаются под сутаной из пышного пурпура и из саржи, под тогой и каской, под стихарём и под епитрахилью, под епископской камилавкой точно так же, как под самым грубым подрясником, под красной шляпой и под чёрным клобуком; всех их одинаково волнуют те же стремления, те же страсти и те же вожделения.

Интриги, лицемерие и все проявления ложной набожности этих представителей церкви, руководящие их мыслями и действиями, имеют в виду лишь одну цель: сделать из религии промысел, торговлю или доходную статью.

Непоследовательность бросается там ещё более в глаза, нежели при высших должностях; беспорядки там ещё более живучи и постоянны; аббаты, пребендарии, викарии, офицеры святейшего престола, клерки, состоящие при администрации, трибуналах, секретариате и канцеляриях, дворяне, милостынные священники, прислуга представляют страшную массу, вокруг которой движется в отчаянии голодная толпа бедных священников, старцев, поседевших на службе, ветеранов священства, которых Рим, упоенный роскошью, оставляет бродить нищими по Святому городу.

Это одна из отвратительнейших ран, одно из самых отталкивающих явлений римской Церкви.

В своей нетерпимости, столь противной христианскому учению, католическая церковь сказала:

– Вне меня – нет спасения!

В своей жадной страсти к земным благам римская церковь воскликнула:

– Вне меня – нет благосостояния!

Увлечённое двойной приманкой богатства и власти, всё римское население стремится к священству, находя в нём отголосок своей жадности и честолюбия. Каждый полагает, что церковь, давая ему средства для удовлетворения своих вкусов, наклонностей и нравственной распущенности, сумеет отпустить ему грехи, причиной которых будет она сама.

Из этого пагубного стремления, отнимающего столько сил, которые можно было бы с пользой употребить для общества, происходит двойной вред.

Страна теряет важные, необходимые услуги. Духовенство же, напротив, переполняется целой толпой искателей, интриги и соперничество которых заграждают все пути; эта нечестивая волна, пена которой достигает подножий алтаря, оскверняет святыню; этот излишек предложения против спроса порождает нравственную низость, гнусность и невежество, с которыми, как ни печально, так часто сталкиваешься в среде римского духовенства.

В этом хаосе тьмы и беспорядков под священной маской так ловко таятся обман и интрига, что невозможно бывает отличить зёрен от плевел.

Вокруг этого многочисленного духовенства толпятся мириады паразитов; уже одна церковная прислуга составляет целое народонаселение, которое в подонках общества влачит разврат, без зазрения совести выставляемый напоказ во дворцах. Простонародье подражает знати, прислуга копирует господ, ризничьи передразнивают певчих; вокруг церквей, базилик и священных оград церковные гайдуки покрывают пение гимнов и чтение молитв шумом своих беспутных оргий. Фискальство, существующее в высшем правлении, порождает в подчинённых непрестанную жадность к деньгам, на которые они смотрят как на мерило всему на свете.

Явное противоречие между словом и делом, отвратительные контрасты и наглый обман, которыми кардиналы и вообще все, кто должен бы быть светилами Церкви, топчут в грязь перед лицом света учение, правила и собственный пример Христа, отзываются в низших слоях непочтением, с которым эта лицемерная челядь относится к предметам поклонения верующих. Трудно представить себе, до чего доведено это отсутствие всякого приличия в ризницах Церкви и, к сожалению, надо сознаться, что эти постыдные беспорядки свойственны не только римской церкви, они встречаются всюду, где есть католическое духовенство, быстро привыкающее к фамильярному обращению со священными предметами. Невозможно определить весь вред, приносимый религии этой непростительной небрежностью.

После иерархического деления следует, разумеется, деление по возрасту различных членов духовных общин.

В Риме престарелые священники, которые не могли или не хотели добиваться почётных и прибыльных должностей Церкви, прозябают всеми позабытые, в положении, не заслуживающем ни малейшего уважения; учёные труды, прежняя слава, известные заслуги, воспоминания о самых отменных качествах не спасают от этой судьбы. Успех – вот единственное средство в Риме для получения всеобщего почтения. Старость пользуется заслуженным уважением в таком только случае, если с нею соединяется какая-нибудь высшая должность, так часто трудноисполнимая вследствие бессилия этой самой старости.

В Риме чаще встречаются старцы, одряхлевшие скорее вследствие пороков, невоздержания и жадности, нежели вследствие изъянов возраста. Капитулы, церкви, богадельни, все религиозные учреждения переполнены этими старыми демонами, которые встречаются между прелатами, епископами, кардиналами и даже на папском троне.

Все священники зрелого возраста активно заняты религиозными и политическими интригами. Молодёжь не допускается до высших должностей церкви, она может получить их только благодаря непотизму или по праву рождения, потому-то она без удержу предаётся всевозможным удовольствиям. В более зрелом возрасте начинается подготовка к приобретению роскоши и власти, которыми хотят пользоваться в старости, когда, предвидя близкую кончину, никто не вздумает оспаривать у них эти блага. Весьма понятно, что подобное честолюбивое рвение плохо согласуется с чисто религиозными интересами.

Молодёжь в духовенстве тоже делится на знатных и незнатных; клерки благородного происхождения с раннего возраста носят титул монсеньоров; конечно, они присваивают его себе произвольно, но это терпят, когда на их стороне находятся богатство, знатность или общественное отличие. Клерки не знатного происхождения, но богатые, носят титул аббатов; впрочем, под этим именем обозначается вся молодёжь в духовенстве. Прежние моряки, хлыщи, кокодесы, всё, что французская суетность изобрела по части фатовства, дерзости и чудачества, не может соперничать с фатовством римских аббатов.

В Риме ещё часто можно встретить сохранившийся тип древней куртизанки и тип кокетливого аббата, каких было много во Франции в XVIII столетии: это настоящие представители порока, доведённого до утончённости, подобно тому как в другие времена были представители утончённой чести.

Римский аббат не обладает, может быть, тем изяществом и грацией, которыми отличались аббаты старинных салонов, но он исполнен какой-то женственной изнеженности, которая нигде более не встречается; в манерах его постоянно проглядывает сладострастие; он обладает всеми милыми недостатками и изящным вкусом женщины, но ему свойственны также её пороки и непостоянство; его туалет, манеры, разговор точь-в-точь как у самой жеманной кокетки.

Этих цветущих херувимов, этих пудрящихся монсеньоров, одетых в шёлк и кружева, можно встретить повсюду: в церкви, в театре, в Корсо, в гостиных, в ресторанах – везде они шумят, важничают и зубоскалят. Они ведут шумную, рассеянную жизнь: кутят, играют в карты и волочатся за барынями.

Эти церковные денди, как их называла Ноемия, проводят время в праздности и буйных развлечениях; некоторые из них предаются удовольствиям джентльмена: ездят верхом, охотятся, упражняются в фехтовании и стрельбе из пистолета. В обществе их непринуждённость доходит до дерзости; женщин они осыпают комплиментами и сонетами, а пыл страстей своих разделяют с куртизанками. Молодая еврейка заметила, что римские донны в восторге от этих бритых поклонников; они предпочитают своих аббатов самым блестящим кавалерам. Так– то воспитывает церковь наследников благородных семейств! Нет в Риме семьи, даже в низшем сословии, в которой не было бы своего священника – все мечтают, что он будет для них живым Провидением. Оттого-то возле блестящей толпы монсеньоров встречаются бедные аббатики, подонки духовенства, жалкие, болезненные существа, родные которых выбиваются из сил, чтобы поддержать их в обществе, но которые несмотря на все усилия часто бывают вынуждены промышлять чем ни попади, для того чтобы не отставать от прочих.

В Италии, и в особенности в Риме, некоторые семейства пользуются доходами, которые могут получать лишь духовные лица; для того чтобы не потерять их, они постоянно посвящают одного ребёнка Церкви, не справляясь о его вкусах и наклонностях. Обязательства, соединённые с этими доходами (например, обязательство служить обедни), переходят из рук в руки. Существуют обедни, приносящие в первые руки три-четыре тысячи экю годового дохода, а священник, который ежедневно служит их, получает лишь несколько паоли (итальянская монета).

Стремление именитых семейств посвящать духовному званию своих потомков, которые должны были бы продолжать их род, совершенно непонятно. Вследствие этого странного обычая в римской знати существует множество побочных линий, приписываемых непотизму. При пострижении молодые люди и родители их менее всего заботятся о призвании. Посвящая себя на служение Небу, духовенство заботится лишь о земных благах для себя и для своих близких.

Во всех семействах в Риме, даже у знати, и в особенности в буржуазии, встречается личность, которую зовут духовником. Это какой-то фактотум, наблюдающий за домашней экономией, за порядком на кухне, поверенный жены, друг мужа и наставник детей; он вмешивается во все их дела, заботится о помещении их капиталов; ничего не делается в доме без его совета, и его воля всегда царит и управляет в семействе, никогда не выражаясь слишком явно. Положение его среднее между господином и прислугой, которая всегда его ненавидит. Нередко, однако, этот священник бывает поверенным кокетничанья жены, любовных интриг мужа, вздохов молодой девушки, кутежей молодого человека и воровства прислуги. В таком случае он – сила; в его руках тайны, которыми он всех подчиняет своей воле.