Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц)

Тайны Римского двора

Печатается по изданию Брифо.

ТАЙНЫ РИМСКОГО ДВОРА

Исторический роман XIX столетия.

СПб., 1875

ГЛАВА I
СОБОР

1. Перед собором

– Монсеньор, каковы новости из Квиринала?

– Прекрасные, моя дорогая.

– Значит, его святейшеству лучше?

– Напротив, святой отец в крайней опасности.

И собеседники быстро обменялись взглядами, полными тайной радости.

Тот, кого называли монсеньор, опустился в кресло и придвинул ноги к огню, пылавшему в большом французском камине. Это было в первых числах ноября 1830 года. Помолчав минуту, монсеньор продолжал:

– В какой церкви были вы в день всех святых, графиня?

– В церкви Иисуса.

– У иезуитов?

– Да, их великолепие прельщает меня, их религия кажется мне менее строгой, они не пугают, а, напротив, привлекают меня. Подобно толпе, я иезуитских святых предпочитаю всем прочим. Думаю, что, если бы это было возможно, иезуиты возвратили бы мне...

– То, чего вы лишились и что вы называете вашими бывшими добродетелями. Искренне ли вы о них сожалеете, графиня?

– Может быть.

– La funzione (церковная служба) была великолепна?

– Восхитительна! Никогда я не видала никого прекраснее молодого священника, который совершал службу; все женщины были от него в восторге.

Монсеньор улыбнулся.

Снова наступило минутное молчание. Графиня внешне совершенно равнодушно возобновила разговор.

– Итак, вы говорите, что в Квиринале...

– Большое беспокойство. Последние события во Франции сильно подорвали здоровье папы. Три месяца назад болезнь вдруг усилилась; вы помните все предположения, которые тогда делались. Я узнал всю правду от камердинера, но это касается политики, и я не знаю...

– Всё равно говорите, она более не пугает, а забавляет меня. Я слушаю вас.

– Новое французское правительство задумало расположить к себе духовенство – начали заискивать перед парижским архиепископом; прелат держался настороже и холодно встретил официальные ласки, он дал понять, что твёрдо решил не соглашаться на требуемые общественные службы без формального разрешения верховного первосвященника, но предложил, однако, послать в Рим ходатая.

– Я его помню, встретила во французском посольстве. Приём, оказанный ему всем духовенством, удивил меня, но мне сообщили по секрету, что он привёз к папе письмо от французской королевы.

– Кроме того, у него было поручение и от архиепископа. Святой отец, ознакомившись с содержанием обеих депеш, задал посланнику несколько вопросов. С колебанием, свидетельствующим о его опасениях, он спрашивал, не следует ли предполагать, что новый порядок вещей слишком склонен к демократии. Посланник возражал, что не таковы намерения французского двора. Сначала это, казалось, успокоило папу, но вскоре, стараясь придать голосу как можно более твёрдости, он ответил: «Я признаю французского короля только после того, как ознакомлюсь с мнениями прочих государей».

Посланник преклонился, но в нескольких словах дал понять, что подобное упорство может привести к разъединению церквей галликанской и римской; на что папа с гневом возразил: «Ведь сказано же в Писании, что будут расколы и ереси».

Дипломат, убеждённый, что ему не победить упрямства папы, обратился к влиятельным лицам, окружавшим святого отца.

Графиня сделала поощрительный знак.

– Папу, – продолжал монсеньор, – провели так ловко, что он согласился признать короля французов.

С этого времени святой отец впал в мрачную меланхолию, нравственное огорчение увеличивается физическими страданиями. Его святейшество чувствует в суставах оцепенение, при котором всякое движение болезненно и почти невозможно. Это положение усугубляется с каждым днём; вчера состояние его так ухудшилось, что на выздоровление не остаётся никакой надежды.

– Итак, – воскликнула почти радостно графиня, – мы должны приготовиться к избранию нового папы!

На это восклицание монсеньор отвечал лишь глубокомысленным молчанием. Этот разговор происходил в обширной гостиной, расположенной в нижнем этаже Навонского дворца.

Пора нам познакомиться с обоими собеседниками. Донна Олимпия была одной из самых знаменитых женщин Рима, несмотря на своё неопределённое общественное положение. Она родилась в Кремоне, но долго жила в Венеции и сохраняла тамошние обычаи, наречие и скрытность. Вдова графа Фацио-ди-Серраваля, она владела в Ломбардии, близ Мантуи, богатым поместьем, в котором возделывался рис. В преклонных летах она предпочла Рим всякому другому месту и выбрала Святой город для своего жительства, потому что он особенно нравился ей своими жаркими и постоянными интригами. Страсть к интригам пережила в ней две другие, бывшие у неё в молодости и в зрелом возрасте страсти: к любовным приключениям и к ханжеству. Надменная красота черт и величественная стройность давали ей ещё некоторые права на поклонников, но не этим достоинствам была она обязана тем влиянием, которое имела на римское общество. Никто не думал справляться о летах графини Серраваль – она скорее казалась не молодой, чем старой; впрочем, когда она хотела кого-нибудь подчинить себе, нападение её бывало столь внезапным, что отнимало у всякого время и возможность рассмотреть её наружность. Обворожительность её речи была быстра и непреодолима и поддерживалась всегда проницательным взглядом и оживлёнными и выразительными жестами. Когда донна Олимпия поселилась в Риме, она обратила на себя всеобщее внимание той пышностью, которою окружала своё ханжество: она посещала церковь с неутомимым усердием, выказывалась благодеяниями и милосердием, и набожность её приобрела скоро известность в высших слоях общества, о ней заговорили в Ватикане и других папских резиденциях. В это время донна Олимпия перешла ту границу, которая отделяет молодость от остальной жизни, – по прибытии в столицу ей было тридцать лет, и без малого двадцать лет прожила она в Риме.

Благодаря своей добродетельной репутации прекрасная графиня была причислена к знаменитейшим богомолкам и жила в дружбе с духовными сановниками.

Притворным смирением она достигла удовлетворения как тайных порывов своего честолюбия, так и своей непомерной алчности.

Не злоупотребляя своим положением, графиня ловко сумела пользоваться им с благоразумной умеренностью.

Приняв тайное участие в нескольких тёмных интригах, она сумела выказать столько хитрости, что впоследствии самые честолюбивые замыслы стали искать её союза и советов. Тогда алчность её перешла всякие границы, она явно стала торговать тем влиянием, которым располагала, и, обладая важными тайнами, умела одним взглядом наводить ужас на тех, кто становился ей поперёк дороги.

Донна Олимпия была не столько честолюбива, сколько скупа; власть для неё была не целью, а только средством к обогащению.

Она смело возглавила легион римских женщин, стоявших на пути ко всем проискам и милостям и принимавших участие во всех политических интригах. Дворец её сделался центром их действий, тут же происходила торговля священными предметами и постыдный торг духовными должностями.

Добрая слава донны Олимпии значительно пострадала от подобного поведения; не стесняясь в средствах для достижения целей, она выказала, что далеко не строго придерживается своих прежних честных правил, и свет, всё ещё боявшийся графини, лишил, однако, её своего прежнего уважения.

В то время, когда происходят описываемые события, донна Олимпия, находясь выше прославленных куртизанок, стояла, однако, гораздо ниже тех женщин, с которыми сблизило её происхождение и имя мужа.

...Графиня Серраваль была той особой, с которой беседовал в Навонском дворце монсеньор Памфилио, один из самых коварных прелатов римского духовенства.

Памфилио происходил из дворянского рода, но с самых юных лет вступил в ряды церковной бюрократии; он выделился не качествами и способностями, но необычайной вкрадчивостью своего характера, своим удивительным коварством и своею раболепной преданностью. Воспитанный иезуитами, он с ранних пор постиг премудрости своих учителей. Памфилио, нося титул монсеньора, не имел никакого священнического сана, он был лишь одним из близких к Церкви людей и всегда носил полусветский, полудуховный костюм; обязанный духовенству своим воспитанием, он был ему близок и по своим вкусам и наклонностям.

Титул монсеньора соединялся с некоторыми должностями, которые он занимал, и Памфилио охотно сохранял его, потому что этот титул льстил его самолюбию.

Получив от родителей, которых он потерял ещё в детстве, значительное состояние, монсеньор Памфилио почти удвоил его в продолжение своей служебной деятельности.

Во всё время своей духовной, политической и гражданской карьеры он умел искусно лавировать между двух огней. В первые годы XIX столетия, когда во время папства Пия VI и Пия VII Рим был так строго наказан низложением и пленением пап, Памфилио нашёл себе убежище в дипломатии, стараясь ловко услужить и нашим, и вашим. Тогда он был страстно предан французам, овладевшим Римом, и давал им тысячи доказательств своей верности и преданности. Его назначали на все переговоры, которые велись с Францией для восстановления в ней истинного католицизма, и он сумел приобрести благосклонное внимание как папы, так и Наполеона.

Когда обстоятельства переменились и Пий VII возвратился в Рим, Памфилио, успевший заслужить доверие этого первосвященника, был некоторым образом виновником тех мер, которые доставили всему свету зрелище папы, объявляющего свою погрешимость.

Он был поверенным тех двух кардиналов, которые продиктовали папе отречение от Конкордата, о котором последний в своём письме от 24 марта 1813 года говорит Наполеону, что это дух тьмы – сатана подсказал ему эти пункты. Памфилио затем явился тайным агентом преследований, начавшихся в Риме с возвращением папы, против тех его подданных, которые перешли на сторону французов и которые благодаря усердию доносчика были теперь частью казнены, а частью сосланы.

Ему же приписывали и редакцию буллы, которая в следующем году, в самый восьмой день праздника Игнатия Лойолы, восстановляла орден иезуитов. Выражения этого знаменитого воззвания вполне достойны внимания истории:

«Весь католический мир единогласно взывает о восстановлении иезуитов. Слава католической веры обязывает нас внять мольбам всех народов, преобразовав это священное воинство. Велик был бы наш грех перед Богом, если бы при той громадной опасности, в которой находится ныне вся христианская церковь, мы пренебрегли помощью, даруемой нам благим Провидением Христа...»

А далее идут слова уже совсем в другом тоне:

«Убеждённые столь могущественными причинами, мы поставили заведомо, ради повсеместности нашего апостольского могущества и на вечные времена, что все льготы, привилегии и права, дарованные иезуитам Российской Империи[1]1
  В то время еще иезуитский орден существовал в России.


[Закрыть] и Королевства Обеих Сицилий, будут отныне простираться и на всех иезуитов в Нашей Церковной области, а равно и во всех прочих государствах». Эта булла была послана из Ватикана в Тюильри как дар, приятный Реставрации. Получив известие о возвращении Наполеона, Пий VII бежал в Геную, куда за ним последовал и Памфилио.

При Льве XII он является подстрекателем папы к той грозной булле против философов, которая стала посмешищем всего католического мира; в это время в римском совете всё, казалось, приняло смехотворный характер: был объявлен юбилей, покрывший наши улицы процессиями – неуместными воспоминаниями мрачной, невежественной и варварской эпохи.

Почти в это же самое, столь странно ретроградное время была отправлена из Квиринальского дворца в павильон Флоры к герцогу Ангулемскому шпага – громадный меч, весь усыпанный бриллиантами, а к герцогине, его супруге, серебряный молоток, которым папа открыл Святые ворота, la Porta Santa – открывающиеся лишь в юбилейные дни, медали, камеи и раки с мощами.

Эти символические дары должны были служить царствующему дому поощрением к ненависти и преследованию развивавшихся в то время учреждений нашей политической свободы.

Таким образом, Памфилио был поочерёдно действующим лицом в самых странных и противоречащих друг другу происшествиях. С давних пор он был в милости у Льва XII и дважды сопровождал его в Париж, в первый раз, когда тот, ещё будучи кардиналом Ганнибалом дель Генга, рассыпался в лести перед императором, и во второй, когда этот же прелат возвратился в Париж как чрезвычайный нунций папы к Людовику XVIII и поздравлял его с тем, что «господь Саваоф» привёл его на трон предков, чтобы положить конец скорби и несчастиям Святой Невесты Христа – католической церкви, которая не переставала стонать под гнетом несчастий, причинённых узурпатором. Устояв на развалинах трёх папств, этот человек был живым олицетворением трёх злосчастных царствований. Молва и двусмысленные толки, ходившие впоследствии часто о нём в обществе, напоминали ему все те отвратительные происки и интриги, в которых он когда-то принимал самое деятельное участие.

Одной из самых забавных выдумок этого монсеньора, прославившегося в Риме своей расточительностью, была мысль внушить Льву XII, что он приобретёт славу ревностного папы, ограничив насколько возможно роскошь римской общественной жизни и её развлечений. Одежда, убранство домов, балы и театры первые подверглись опале.

Женские туалеты также не были пощажены. Под страхом отлучения было запрещено портнихам, белошвейкам и модисткам шить слишком открытые платья.

Зато правда, что римский разврат никогда ещё не достигал таких страшных размеров, как под влиянием подобных притеснений; но гнев женщин на Памфилио был долго неумолим, и прощение впоследствии стоило ему дорогой цены.

Монсеньор хорошо знал, какую сильную и единодушную ненависть питало к нему всё римское население, но досаду свою он скрывал под личиной добродушия, подобно тому как донна Олимпия скрывала свои страсти под видом тихой и ясной весёлости. Оттого-то они, никогда не сговариваясь, действовали всегда заодно и не скрывали друг от друга своих тайных замыслов.

Донна Олимпия с радостью видела приближение выборов с обычной их борьбой, в которой представлялся широкий простор для её продажности и корыстолюбия: в приближающемся соборе она предвидела золотую жатву.

Памфилио посреди многочисленных сделок со своей совестью оставался верен только одному чувству, которым была непоколебимая преданность иезуитам и их выгодам; пожалуй, только ещё одно чувство могло сравниться с этим по своей силе и искренности – глубокая непреходящая ненависть к французам, врагам того ордена, которому он был предан не на живот, а на смерть.

Монсеньор намекнул графине, что собор для избрания нового папы будет, вероятно, в первых числах декабря, и в это предположение, основанное на квиринальских слухах, он гораздо более верил, чем в непогрешимость папы, земное назначение которого прерывалось смертью.

Когда слух о том, что жизнь папы в опасности, распространился между членами святейшей коллегии, нужно было видеть те многочисленные и внезапные превращения, которые совершились между монсеньорами. Все стали набожны, усердны к молитве, чисты и милосердны; самые развратные казались самыми непорочными; некоторые, известные своим грубым высокомерием и дерзкой надменностью, чтобы привлечь к себе толпу, становились любезны, благосклонны и кротки. С приближением собора всё римское духовенство начинало походить на собрание святых. Донна Олимпия очень метко называла это состояние lа portiera del pontificato – преддверием первосвященства.

Многие играли другую комедию – одни, обладая действительными познаниями, старались скрыть их, чтобы не возбуждать против себя остальных членов коллегии, которая была слишком большим врагом просвещения, чтобы очень любить науку; другие, напротив, хвастались учёностью, которой не обладали, наслаждаясь похвалами невежд, пытающихся этим показать, будто бы тоже что-нибудь знают.

Тогда говорили: Nеlla corte di Roma, quell о mostra di sapper tutto sa niente, chi finge di saper nulla sa il tutto – кто думает, что знает всё, – ничего не знает; кто притворяется, что ничего не знает, – знает всё.

Затем наступал длинный ряд притворств и мошеннических проделок, которыми старались привлечь на свою сторону выгоды голосования; каждый выставлял на всеобщее обозрение несуществующие немощи, одни казались согбенными от старости, другие жаловались на страдания, которых вовсе не ощущали; все подражали нищим, старающимся разжалобить прохожих зрелищем притворных страданий.

А между тем происки и партии образовались во всех слоях римского населения. Партии не пренебрегали даже самым незначительным влиянием низшего сословия и привлекали его к себе, пытаясь вырвать друг у друга папский престол.

Казалось, что в этом торжественном случае к донне Олимпии вернулось всё усердие, сила и жар её молодых лет.

Она желала папу, который, повинуясь традициям трёх предыдущих царствований, продолжал бы восстановление иезуитского ордена и унижение французского либерализма. Усилия её не касались политики и религии, она стремилась лишь к тому, чтобы устранить всё, что было противно её личным выгодам. Она не упускала ничего, что могло бы служить успеху. Отдавшись вся таинственному выбору, который занимал её мысли, она старалась открыть широкую дорогу своему избраннику.

С коварством, ей одной свойственным, она изучала планы каждого кардинала, а о том, к которому стремились все её мысли, отзывалась почти без всякой похвалы, но зато она знала, что следовало говорить о нём тем, благосклонностью кого хотела овладеть. Каждый день был занят у неё многочисленными визитами, и повсюду она приобретала множество союзников. Среди этих хлопот застал её однажды громкий звон главного колокола в Капитолии, возвещавший Риму о кончине верховного первосвященника. 30 ноября 1830 года Пий VII испустил дух в Квиринальском дворце; после того как внутренности по обычаю были вынуты из тела и, заключённые в урну, перенесены в церковь святых Викентия и Анастасия, бренные останки были выставлены в Паулинской часовне того же дворца.

Тотчас после того, как верховный глава отдал Богу душу, кардинал-камерлинг, управляющий Церковной областью и заведующий юстицией, отправился в Ватикан и Квиринал и вступил в обладание ими от имени апостольской палаты. В знак траура он был одет в платье лилового цвета; секретари палаты сопровождали его, все в чёрном, никому из прочих кардиналов не дозволялось присутствовать при этой церемонии.

Камерлинг составил подробную опись всех вещей, находящихся в обоих дворцах, и затем разослал караулы ко всем городским заставам, в замок святого Ангела и на все городские почты.

После этого он выехал в парадном экипаже, предшествуемый начальником папской гвардии, отряд швейцарцев, обыкновенно сопровождающий папу, составлял его конвой.

Колокольный звон с высот Капитолия возвещал Риму не только смерть папы, но также и то, что для охранения общественного спокойствия были уже приняты все надлежащие меры.

При входе во внутренние покои папы кардинал-камерлинг трижды громко произнёс его имя, не то, которое было им принято в первосвященстве, а то, которым он был крещён, Франциск! Франциск! Франциск! Войдя затем в кабинет Его Святейшества, он разбил церковную печать и рыбачий перстень, для того чтобы во время междуцарствия нельзя было утверждать грамот.

В рыбачьем перстне, который папа носит обыкновенно на безымянном пальце левой руки, оправлен камень с изображением святого Петра, держащего в руках закинутую в воду удочку.

На церковной печати вырезаны образа святых апостолов Петра и Павла с крестом и бюст папы. Эту печать папе подносит сенат; стоит она около двухсот экю.

Потом, в присутствии канцлера и важнейших чиновников государственной канцелярии, камерлинг убрал изображение покойного папы с печати, которой скреплялись буллы, самая же печать, так же как и собственный клейнод папы с девизом, заимствованным из Священного писания, были сохранены.

Так как местом погребения пап должна быть непременно церковь Святого Петра, то сюда всегда и переносят останки тех, которые умерли в Монтекавале, Квиринале или в других дворцах. Эта церемония совершается всегда с мрачным великолепием.

Из Квиринала процессия двинулась вечером при свете факелов. Тело, облачённое в красную мантию с епитрахилью на груди, лежало на открытой колеснице, напоказ всему народу, собравшемуся вокруг, чтобы на него взглянуть. Около самого тела толпа прелатов, монсеньоров, священников и монахов ехала верхом на лошадях, покрытых чёрными попонами. Отряды лёгкой кавалерии и кирасир сопровождали процессию, всё шествие замыкалось артиллерией.

Тело папы три дня было выставлено в церкви Святого Петра. Громадный катафалк, поставленный в часовне Святых Таинств, возвышался за решёткой и издалека был виден народу; тело располагалось таким образом, что ноги, обутые в папские туфли, были просунуты сквозь решётку, для того чтобы народ мог к ним прикладываться. Куланус, оставивший нам записки о двух соборах, бывших после Александра VIII и Иннокентия XII, рассказывает, что он, проникнув вслед за герцогом и герцогиней Невер через потайную дверь в часовню, где стояло тело Иннокентия XII, не нашёл там ни духовенства, ни служб. Вокруг катафалка стояло двенадцать деревянных подсвечников, выкрашенных чёрной краской, и единственным сторожем был ребёнок с опахалом, которым он обмахивал мух с лица покойника, а рукояткой бил через решётку тех, кто, не довольствуясь позволением целовать туфли, простирал свою набожность до того, что пытался их похитить.

Похороны Пия VIII продолжались шесть дней. В течение этого времени кардиналы имели несколько конгрегаций, то есть совещаний относительно военных и гражданских чинов области. Тут же был избран председатель собора и назначены доктора, хирурги и другие лица, которые должны состоять при кардиналах во время выборов.

Святейшая коллегия давала в то же время аудиенции послам всех государств; тут происходили взаимные уверения в дружбе и предложения содействия к охранению свободы собора.

Послы при входе в приёмную залу трижды коленопреклонялись, как будто бы в присутствии папы, и поднимались лишь по приглашению кардинала-декана, который и отвечал им от имени всей коллегии. Охранители римского народа, обязанность которых заключается в защите римских гражданских льгот, прав и привилегий, послы земель, находящихся в зависимости от святейшего престола, явились в свою очередь заверить кардиналов в своём им повиновении. Места охранителей занимаются обыкновенно креатурами сенаторов, и они стоят почти рядом с ними на иерархической лестнице.

Пустые почётные должности, на которых жалованье получают без всякого дела!!!

Надгробная речь покойному папе была произнесена в последний день похорон, и этим завершились погребальные церемонии.

Приближалось время открытия собора.

Пока в Ватикане совершались все эти формальности, римское население не оставалось праздным и равнодушным.

Донна Олимпия во главе всех влиятельных женщин высказывала необыкновенную деятельность.

Памфилио тоже принимал участие во всех интригах и особенно старался захватить в пользу иезуитской партии ревнителей голоса присутствующих кардиналов. С давних пор он был связан с графиней Серраваль какими-то таинственными узами. Презрение и ненависть, которые они питали друг к другу, отступали перед необходимостью и неизбежностью их союза, и, не имея возможности разойтись, они оставались тесно связанными.

Чтобы хорошо понять план и уловки донны Олимпии, не следует забывать, что в Риме женщины пользовались всегда громадным влиянием.

Могущество прелестниц и фавориток в этом католическом государстве было всегда сильнее, нежели при любом из самых развращённых дворов Европы. Во все времена мы видим пап и кардиналов под башмаком у женщин, дерзко злоупотреблявших своим постыдным влиянием. Женщины в Риме предпочитали властвовать над городом, наполненным священниками, нежели над целым государством, населённым светскими людьми.

Донна Олимпия гордилась своим именем. Оно напоминало ей о славе другой донны Олимпии, которая во время папства Иннокентия X в продолжение одиннадцати лет нераздельно правила областью святейшего престола.

В честь этой женщины была выбита медаль с её изображением на лицевой стороне; на обороте медали был представлен папа в женской причёске с прялкой и веретеном в руках. Эта же женщина говорила папе, избранному по её милости:

– Отдайте мне ваши два ключа.

– Нет, не оба, один только.

– Я требую оба, вы ведь способны отдать мне ключ от ада, а от рая, пожалуй, оставите себе.

Женщины, которых донна Олимпия завербовала под знамёна своих интриг, выказывали столько жару и усердия, что их в Риме звали le donne prelati (женщины-прелаты), а их увенчанные митрами рабы носили презрительное название prelat-donne (прелаты-женщины).

Они интриговали со всеми партиями.

Испанцам они восхваляли преданность их кандидата этому народу; французам его симпатии к их стране; всем говорилось что-нибудь подобное, с ревнителями же они вели тайные переговоры.

Донна Олимпия и её агенты твердили повсюду, что Рим может процветать только при buon papa per le donne – папе, добром к женщинам, и cioe inchinato ad amare il sangue donesco – наклонности которого были бы мягки и женственны.

В то время как высшее римское общество было так занято, другими слоями овладел полный разлад мнений, дававший чувствительные толчки всеобщему направлению. На улицах, в общественных местах, в церквах, повсюду только и было речи, что о выборах, в трактирах за Тибром одинаково возводили и низлагали пап, как и в лучших отелях на Испанской площади, наполненных множеством иностранцев, приехавших в Рим специально к этому случаю.

Тут перебывало уж больше пап, чем было кардиналов. Разговорам о предстоящем торге голосами не было конца: простонародье откровенно говорило: «Луковица на рынке дороже кардинальского голоса на соборе, все эти господа кардиналы теперь смирнее ягнёнка».

Одна часть города была уверена, что выбор падёт непременно на такого-то; в другой за этим же предполагалось меньше всего шансов; одних превозносили, других унижали; то пробегал слух, что испанцы взяли верх, то вдруг торжествовали французы; сколько тут являлось пап от Испании и от Франции, о которых и не думал народ, и сколько их создавал в своём воображении народ без всякого ведома Испании и Франции!

Это положение дел благоприятствовало замыслам донны Олимпии, она подстерегала всякий договор, всякую сделку; она не щадила золота своим шпионам, удвоила свою бдительность и на каждом важном пункте имела преданных людей.

Успех то улыбался ей, то вдруг покидал её, и она видела себя одинокой, всеми оставленной.

Паскен, видя, что она, увлёкшись честолюбивыми замыслами, забыла даже свою прежнюю набожность, разделил её имя на две части и назвал её Olim-pia – некогда благочестивая.

Между тем наступило время явки на собор. Донна Олимпия, расставаясь со своим кардиналом-протеже, сказала ему:

– Я хочу вас увидеть только папой.

– Если вы не будете папессой, – отвечал ей тот, – я не хлопочу сделаться папой.

Невозможно описать во всех подробностях те уловки, к которым стали все прибегать с приближением собора.

Каждый старался нравиться и обманывать, на каждом шагу были расставлены сети и западни.

Самые искусные соискатели папства задолго стараются устранить от себя все такие должности, которые могут им повредить и каковы, например, дипломатические миссии.

Часто кардиналы лишь потому, что принадлежат к известной нации или роду, или по некоторым подозрениям и недоверию к ним, должны бывают отложить навсегда всякое попечение о пастве.

Самым лучшим условием для достижения папства бывают видимые немощи, обещающие лишь краткое пребывание на первосвященническом престоле.