Текст книги "Тайны Римского двора"

Автор книги: Э. Брифо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 33 страниц)

Мы выбрали эту черту, ибо можем указывать на неё, не будучи заподозрены во враждебных намерениях и потому, что она показывает, к каким неожиданным результатам искусство может привести самые малейшие факты и самые, по-видимому, безразличные отношения.

Теперь ещё не забыли, какого шуму наделало предполагаемое обращение Талейрана, честь которого другой знаменитый проповедник аббат Ра... отбивал у аббата Дю...

Скандал, произведённый торговлей креслами, против которого поднимались голоса даже в среде законодательной, распространился на все приходы Парижа, и в этой религии, коей принципом служит равенство, не найдёшь вспомогательной церкви (succursale), которая не претендовала бы иметь свою аристократию.

Лотерея Святого Евстахия была последним шагом в этом наплыве света и его суетности в церковь, который прежде был не известен во Франции. Все маленькие хитрости, все честные и благочестивые проделки и выходки, употребительные при общественных лотереях, были пущены в ход в этой благочестивой tombola, которой должен завидовать Рим. Преувеличивали ценность выигрышей, пустили в дело всякие проделки и обольщения при раздаче билетов. Чтобы выручить большие деньги, Церковь заключила сделку с сатаной и его делами; устраивали приманки большими выигрышами для привлечения толпы. Таким образом хитрость, обманы, мошенничество и тому подобные приёмы, которые Церковь должна отталкивать, были употреблены ею.

Можно ли после этого жаловаться, что свет в его равнодушии не всегда достаточно серьёзно относится к тому, что с таким непочтением топчется теми, чьё назначение состоит в том, чтобы заставить других уважать вещи, которые грязнятся их бурными стремлениями к наживе?

В порядке вещей и мыслей более высоких бич римского влияния даёт себя чувствовать ещё сильнее. Римская власть возбуждает страсти епископов против государства; внушения папской власти утверждают их в их сопротивлении, возбуждают и поддерживают неудовольствия, которые проникают даже в среду мелкого французского духовенства, неудовольствия, которые кончат тем, что соединят его с епископами. Откуда идёт это движение, если не из Рима, духовная власть которого хочет отвратить от повиновения национальному государю подданных его.

В Риме были настроены те страшные проповедники, которые в своих проклятиях и анафематствах либеральных учреждений принимают язык философских рассуждений и политических дебатов. Все те монахи, которые показывались на кафедрах парижской метрополии, одетые в платье своего ордена, – откуда они? Из Рима!

Двор папский жалуется, что французские идеи портят политические нравы его подданных.

С гораздо большим правом Франция могла бы жаловаться, что римские идеи изменяют её культ, отводят его от прежней прямоты и направляют на светский путь.

Рим обвиняет Париж, будто он – очаг революций.

Париж доказывает, что Рим – очаг нечестия.

Между Римом и Парижем та же разница, что между мраком и светом.

Рим и Париж мало знают друг друга. Несколько лет тому назад сильное удивление было вызвано тем, что два парохода, выстроенные в Англии, плавали в Париже и отправились к устью Тибра под белым флагом с изображением ключей, тиары и образом святых Петра и Павла.

ГЛАВА XXII
ИЕЗУИТЫ

Таким образом, Ноемия, собирая материалы, которые представлялись её наблюдательности, продолжала с замечательной настойчивостью своё дело и приготовляла евреям средства для продолжения финансовой блокады Рима, ввиду полной нищеты папского престола.

В пылу своих изысканий девушка, казалось, забыла обо всем, что прямо не относилось к её двойной цели: спасти своих братьев, которых подавляло настоящее, и спасти Паоло, которому угрожало будущее.

Она почти забыла о тех, кто окружал её первые шаги в Риме. Что сделалось с этим дерзким фатом, племянником монсеньора, который так подло осмелился оскорбить женщину в саду Пинчио? И где этот ехидный прелат Памфилио, в планы которого она наконец проникла?

Ноемия, казалось, забыла даже о своём семействе, за исключением глубокоуважаемого отца.

Погруженная всецело в вихрь мыслей, которые тревожили её ум, она питала в себе тихое и благодарное воспоминание к добрым и преданным друзьям. Искренне и крепко преданная своим дочерним обязанностям и также этой глубокой любви, которые были для неё дороже жизни, она ждала, чтобы обстоятельства снова свели её с этими различными личностями, судьба которых была ей не известна.

Ноемия, до которой никакие новые искушения не дошли, жила в спокойствии и тишине, занятая своими изысканиями, как вдруг внезапное волнение нарушило это спокойствие.

За молодой еврейкой следила развращённая женщина, синьора Нальди, которая заменила, не уничтожив совершенно, страшную и прекрасную донну Олимпию.

Мы помним, как она один момент, покорённая редкой красотой и обаянием Ноемии, почувствовала к девушке удивительную для себя самой привязанность, с которой и не пробовала бороться. Утомлённая отсрочками, которые дочь Бен-Иакова постоянно испрашивала, прежде чем приступить к выполнению возложенного на неё плана, синьора наконец заметила, что она попалась в ловушку ловкой выжидательной системы; многоопытная матрона стала следить за Ноемией и убедилась, что еврейка тайно собирала разные документы, которые передавала куда-то. Синьора Нальди сумела воспользоваться этим открытием, и с помощью шпионства, которое так развито в Риме, ей удалось перехватить кое-что из переписки Ноемии; вооружённая этим документом, она поспешила к монсеньору Памфилио.

Она его нашла в порыве бешенства, который омрачал одновременно его ум и чувства; он только что узнал, что Стефан, его племянник, бросился, как он выражался, в огненную печь возмутившихся провинций. Один из членов коллегии сообщил ему эту новость, о которой говорил весь Квиринал, приписывая это опасное решение племянника чрезмерной строгости дяди.

Таким образом, Памфилио видел, как Стефан, которого ему наконец удалось пристроить на дипломатическую стезю, разрушил ещё раз все его надежды и погрузил его в новые хлопоты. Эта штука племянника угрожала собственному его положению и могла ускорить падение уже колеблющегося фаворита.

Синьора Нальди была также очень разгневана, как она это называла, неблагодарностью Ноемии. Она рассказала монсеньору всё, что узнала; она его убедила, что пора бросить систему уловок, которые не приводили ни к какому результату. Затем поведала ему истину происхождения Ноемии.

Это открытие заставило вскочить Памфилио, которого приковывала к креслу подагра; он начал упрекать синьору, что она так долго держала втайне от него секрет такой важности, от которого зависело их счастье. Разговор между двумя интриганами, которые смешивали свои личные неудовольствия в общем гневе, продолжался долго и оживлённо.

Приняли в конце концов решение показать кардиналу Фердинанду тот отрывок переписки Ноемии, который синьора Нальди имела в руках; они надеялись, что кардинал возмутится и примет участие в их планах мести и наказания.

Молодой кардинал отказался участвовать в этом деле, но обещал ничего не делать, что бы могло освободить Ноемию от наказания, которое она, по его мнению, вполне заслужила; он, впрочем, оставил за собой право остановить их действия, если они зайдут слишком далеко в отношении молодой еврейки. Его взгляд так убедительно подтверждал слова, что Памфилио и Нальди поняли, что Ноемия может избегнуть их рук, и потому решились действовать скорее.

На другой день после этого свидания еврейка появилась перед синьорой и Памфилио в гостиной донны Олимпии.

Место, куда была приведена Ноемия, не предвещало ничего хорошего. Мебель и стены были обиты чёрным бархатом, все украшения убраны, остался только аналой с большим распятием из слоновой кости, которое резко выделялось на тёмном фоне. Два чёрных кресла и такого же цвета табурет составляли всё убранство комнаты.

Дневной свет не проникал в это мрачное убежище, освещённое слабым мерцанием двух свечей красного воска.

Синьора была в костюме вдохновенной прорицательницы, костюме, изобретённом ею, когда она собиралась сделаться жрицей совершенно нового культа. Этот костюм состоял из длинной белой туники античного фасона; руки и грудь достойной дамы были обнажены, украшения составляли тяжёлые золотые браслеты, застёжки, широкое железное колье; зубчатая диадема из того же металла, красуясь на её серебристых волосах, довершала убранство; отцветшие бледные щёки, тонкие сжатые губы, впалый лоб, костлявая грудь и худоба рук придавали ей мало привлекательности.

Как быстро постарела донна Олимпия, так гордившаяся некогда своей красотой!

Монсеньор Памфилио не нашёл другого средства сохранить торжественность, как закрыть руками своё столь не величественное лицо. Он, видимо, был подавлен и, казалось, гнулся под бременем, слишком тяжёлым для него.

Во взгляде донны Олимпии светилась злоба и какое-то сатанинское выражение.

Когда явилась Ноемия и её глаза, освоившись с темнотой, стали различать предметы, девушке показались жалки эти люди, думавшие испугать её этой смешной фантасмагорией, и, сравнивая их дряхлость со своей цветущей молодостью, она посмотрела на них с глубоким состраданием.

Синьора Нальди попробовала говорить, но гнев, казалось, сдавил ей горло. Ноемия улыбалась, видя её усилия... и наконец сказала с сочувствием:

– Придите в себя, сударыня.

Спокойный тон, которым были сказаны эти слова, казалось, увеличил раздражение синьоры; она не сдержала досаду, которую чувствовала, видя спокойствие Ноемии перед тем, что должно было внушить ей страх.

– Она бравирует! – вскричала она. – Неосторожная! Ты разве не знаешь, еврейка, что, если я захочу твоей погибели, у меня в руках есть доказательства твоих сношений с врагами религии и я могу предать тебя в руки светской власти или суду инквизиции!

В этом месте, приготовленном, как казалось, для священнодействия, слово это прозвучало зловеще.

– Я знаю, – с достоинством отвечала Ноемия, – что нахожусь в вашей власти. Когда отец Сальви вёл меня к вам, он не знал, что вы – бывшая донна Олимпия, знаменитая графиня де Серраваль; а я, я знала это и, однако, приближаясь к вам, не дрожала, синьора Нальди.

– Дерзкая мадианитка! – закричал Памфилио, который до тех пор только делал разные жесты, соответствовавшие словам синьоры.

– Вы, значит, забыли все мои благодеяния? – прибавила синьора, голос которой сделался гораздо мягче.

– Я помню всё, что вы сделали для меня; но мне в то же время невозможно забыть и то, что вы хотели из меня сделать.

– Что значат эти слова?

– Синьора, не будем продолжать свидания, одинаково тягостного для нас обеих. Я знаю всё, что вы можете сделать со мной, разлучённой с моим семейством, еврейкой, отверженной и проклятой, слабой и одинокой; но я знаю также нечто находящееся вне вашей власти, это – моё сердце, которое, несмотря на ваше желание, не отступится от своих верований и привязанностей.

– Напишите одно только слово вашему отцу, и это слово спасёт вас. Вместе с тем вы окажете огромную услугу двору, за которую вас ожидает в будущем блестящая награда. Может быть, ваши соотечественники будут обязаны вашему простому поступку своим спасением и общественным положением, предметами всех их желаний, которых они ещё никаким образом не могли достигнуть.

Лицо Ноемии осветилось небесным блеском, взгляд заискрился божественным огнём, она вдохновенным голосом медленно произнесла:

– Я готова, синьора, как Эсфирь, бороться с Агасферами и Аманами, чтобы спасти народ, избранный Богом, и, как она, я готова скорее умереть, нежели отказаться от порученного мне святого дела. Я вверила себя благости и могуществу Бога отцов моих, мощные руки которого сумеют оградить и спасти меня.

– Так я вижу в вас всё то же упрямство.

– Христиане добиваются наших сокровищ; вы от меня требуете богатства моего отца; но что же вы ему предлагаете взамен?

Мёртвая тишина была ответом на предложенный вопрос.

– Я вам это скажу! – воскликнула Ноемия голосом, становившимся всё грознее и грознее. – После того как вы похитите хитростью или силой то золото, которым владеют дети Авраама, Исаака и Иакова и которое вам так необходимо теперь, после того как вы ограбите евреев, вы их выгоните, как негодное стадо, и деньгами, у них низко похищенными, вы уплатите наёмщикам, приказав им избавить вас от данных вами обещаний. Эти евреи, на которых вы смотрите как на павшую и глупую расу, очень ясно понимают ваши планы; они знают, что это золото – предмет вашей жадности, единственная их защита против вашей ненасытной жестокости. Вы можете истребить их всех, но ни один из них не предаст тайну, которая привела бы вас к обладанию этими богатствами.

– Трепещи, проклятая, ты богохульствуешь!

– Я взываю к Богу Всемогущему.

– Никто не спасёт вас, если вы будете продолжать противиться нашим желаниям.

– Един Бог велик.

Произнеся эти слова, Ноемия исчезла, и удивление слушающих было так велико, что никто не подумал удержать её. Она быстро побежала в свою комнату; не взяв ничего из подарков синьоры Нальди, она оставила даже драгоценности и наряды, купленные на собственные деньги; она взяла с собой только одну вещь – записку, полученную от Паоло перед его отправлением в провинции. Она положила её на сердце и почувствовала себя сильнее.

Молодая еврейка возвратилась в еврейский квартал, где друг отца принял её, как горячо любимую дочь.

После того как Ноемия вышла из гостиной синьоры, какая-то таинственная личность, совершенно скрытая складками широкого горного плаща, вышла через дверь, замаскированную в стене, там, где она не покрывалась тёмной драпировкой.

Тут произошёл долгий разговор между синьорой, монсеньором и незнакомцем, и когда последний их покинул, оба они, казалось, оправились от смущения, в которое их поверг ответ Ноемии.

Через несколько дней после этого свидания в Риме распространился слух об аресте еврейской девушки, красота которой наделала столько шуму и которую синьора Нальди представляла всюду под именем гречанки с островов архипелага.

Говорили также об обширном заговоре евреев против святейшего престола; и в высоте процентов, назначенных еврейскими банкирами при последнем займе, римские злые языки видели доказательство соучастия.

Спустя неделю после своего бегства Ноемия, возвращаясь в жидовский квартал, была выслежена тремя неизвестными, схвачена и посажена в карету. Ей собирались завязать глаза, когда ей вдруг показалось, что в начальнике этой экспедиции она узнает человека, который говорил со Стефаном, когда тот бросился на неё в саду Пинчио, и ту же личность, которая следила за ней и передала письмо Бен-Иакову.

Это был действительно наш старый знакомец Карло, который принял начальство над похищением, чтобы услужить монсеньору Памфилио.

Ноемия на всякий случай произнесла имя Стефана.

Карло удержал своих сотоварищей, которые собирались связать руки и завязать глаза пленнице, и приказал обращаться с ней как можно почтительнее.

Сопровождаемая этой шайкой, Ноемия прибыла в монастырь в честь посещения Божией Матерью Елизаветы (la Visitation), который, как почти все монастыри, патронируемые Святой Марией, управлялся патерами и находился в ведении иезуитской коллегии.

Таким образом, еврейка попала в руки ассоциации, могущество и силу которой она видела всюду.

Ноемию сначала подвергли строгому уединению, но в скором времени надзор ослаб. Как только её заключение сделалось свободнее, она должна была принять одного французского священника, друга отца Сальви и Жюля, о мужестве и добродетели которого она много слышала от них. Его звали Виллье. Старость настигла его незаметно. Атлетическое сложение, благородная фигура, седые волосы придавали ему величие, простоту и красоту первоначального, неиспорченного типа. Он соединял в себе знаки патриаршего, пророческого и апостольского достоинства. Вся его жизнь протекла в миссионерских трудах у отдалённых язычников.

Он верил горячо и искренне; его труды были чисты и плодотворны. Полученный им свыше сильный и живой дар слова он неустанно посвящал проповеди, не останавливаясь перед угрожавшими ему опасностями.

Аббат Виллье пришёл от имени отца Сальви; он старался утешить молодую девушку.

– Дитя моё, – говорил он ей с добротой, – вам пришлось столкнуться с людьми в возрасте, в котором обыкновенно девушки беспечно проводят время у домашнего очага. Но Бог, без воли Которого ничего не совершается, даст вам, конечно, силу окончить борьбу, начатую с Его соизволения. Доверьтесь Ему. Когда опасность пройдёт, я постараюсь пролить в ваше сердце свет, которого недостаёт ему; но сегодня я пришёл, только чтобы разогнать ваши опасения. Ваши друзья наблюдают за вами. Их заботливость так же деятельна, как и преследования, которые вас огорчают. Дочь моя, будьте скромны, терпеливы и кротки в дни вашего несчастья.

Эти посещения небом посланного ей друга были большим утешением для Ноемии.

Аббат Виллье много путешествовал и любил рассказывать о малоизвестных ещё странах, которые посетил; в его рассказах нередко попадались слова иезуиты, иезуитская коллегия, и Ноемия всякий раз вздрагивала, слыша их; они с болью отзывались в её сердце.

В одно из своих частых посещений миссионер, стараясь по обыкновению вложить в душу молодой еврейки высокие истины христианской религии, увлёкся воспоминаниями и с радостью говорил о том, как своей проповедью он обратил в христианскую веру языческое население Японии, присовокупляя, что это внезапное обращение имело крайне благотворное влияние на народ, но не встретило одобрения со стороны иезуитов.

– Мой отец, – прервала его в этом месте Ноемия, – слова ваши трогают меня, мне кажется, что религия, внушающая такую высокую добродетель, такое милосердие, и должна быть истинной религией.

Слушая вас и отца Сальви, я убеждаюсь, что учение ваше исполнено любви и надежды, слушая других, я вижу противное тому, что вы проповедуете и обещаете мне.

Не судите меня слишком строго, батюшка, но если бы вы знали, что я видела!

Миссионер только глубоко вздохнул в ответ на эти слова девушки. Ноемия же, постепенно оживляясь, воскликнула:

– Преступление заняло у них место добродетели, добро заменилось злом, а там, где призывал их долг, они пороками освобождали себя от исполнения его. Я видела, как их примеры губили народ, как гордость и корыстолюбие развращали двор, как религия извращалась и, вместо того чтобы прославлять Бога, проклинала представителей Его на земле. Над всей этой путаницей божественных и общечеловеческих идей, над этим скопищем нечистот, над всеми бедствиями зловеще звучит одно слово: иезуиты, мрачное слово, с которым тесно связано понятие о несчастье, страданиях и стенаниях. Скажите мне, батюшка, что это за люди и чего хотят они, эти заклятые враги правды и света?

Аббат Виллье был подавлен, он сидел, закрыв руками лицо, и слёзы струились у него сквозь пальцы.

Наконец он встал и, проговорив: «До завтра», вышел.

На другой день Ноемия тщетно прождала его; ей объявили, что миссионер не будет более посещать её, и надзор за ней, сначала как будто ослабевший, сделался теперь ещё бдительнее и строже.

Но Ноемия, несмотря на своё заключение, вскоре дозналась о том, что ей необходимо было знать.

Все слухи, которые ходят в свете, все интриги имеют свободный доступ в монастыри и составляют здесь сюжет разговоров.

Женские монастыри пользуются тайным влиянием над делами церкви, и духовная власть нередко обращалась сюда за советом.

В то время, когда молодая еврейка начала проникать в тайны иезуитства, дело шло об одном французском после, который приехал в Рим с целью просить у святейшего престола позволения изгнать из Франции иезуитов, тайно втеревшихся в государство и компрометирующих своими кознями его законы и учреждения.

Монастырь, в котором заключена была Ноемия, часто посещали прелаты, монсеньоры, монахи разных орденов и другие духовные особы.

Общество собиралось обыкновенно в богатых, пышно убранных покоях игуменьи, женщины аристократического происхождения. Иезуиты наперерыв старались попасть туда. Прекрасная еврейка, бывшая предметом всех разговоров в Риме, возбуждала всеобщее любопытство, и все желали её видеть.

Чтобы удовлетворить желание своих гостей, игуменья просила Ноемию приходить к ней в часы, назначенные для приёма.

Молодая девушка делала вид, что противится роли, которую её хотят заставить играть; она заставляла просить себя и, чтобы вернее достигнуть своей предназначенной цели, она молча сидела под перекрёстным огнём разговоров, обличавших все тайны иезуитской политики в Риме и во Франции; эти государства с XIX столетия, то есть эпохи своего возрождения, были главным местом действий иезуитов.

После тщательного и строго снаряженного следствия папа Климент XIV издал в 1773 году знаменитую буллу Dornin us et Redemptor, в которой говорилось:

«По наитию Святого Духа, по долгу, повелевавшему нам поддерживать мир на лоне Церкви, мы, убедившись, что конгрегация иезуитов не в состоянии исполнять то назначение, для которого она была основана нашим предшественником Павлом III, побуждаемые ещё, кроме того, другими причинами, которые нравственность повелевает нам скрывать, мы, в силу той неограниченной власти, которою мы пользуемся в делах, касающихся религии, навсегда уничтожаем общество иезуитов, его должности и институты».

Не знаю, насколько это верно, но говорят, что первосвященник, прикладывая рыбацкий перстень внизу акта, будто бы сказал: «Я подписываю свой смертный приговор, но это долг моей совести».

Эта булла была тотчас же представлена сыщиками в иезуитские коллегии. Во избежание сопротивления со стороны иезуитов, папа тотчас же велел арестовать генерала ордена, Лоренцо Риччи, и его ассистентов: главного секретаря и прелатов Фора, Форестье и Готье, которые были заключены в замок Святого Ангела.

Некоторые историки утверждают, что папу Климента XIV отравили. У одной сабинки, преданной иезуитам, росло в саду финиковое дерево, дававшее плоды неимоверной величины; один из них, самый замечательный по своей красоте, был напитан ядом и в числе других подан к столу папе, который очень любил эти фрукты и съел его.

С этих пор у папы, обладавшего, по словам хроникёров, отменным здоровьем и всеми условиями, необходимыми для долгой жизни, сделалось воспаление в горле, 5элезнь, симптомы которой были смертельны.

Агония его длилась три месяца, в течение которых яд страшно потряс и разрушил этот крепкий организм. Папа скончался 22 сентября 1774 года в 7 часов утра.

В истории пап приводится депеша испанского посланника, в которой до мельчайших подробностей описывается анатомирование тела Климента XIV, подтвердившее, что папа был отравлен. Это описание возбуждает ужас.

Папа, говоря в своей булле 1773 года, что навсегда уничтожает орден иезуитов, не без основания так выразился. Иезуиты были изгнаны из всех христианских государств прежде, нежели Рим, который считался столицей католического мира, издал указ против них.

Венеция изгнала их в 1606-м, Богемия в 1618-м, Неаполь и Нидерланды в 1623-м, Россия в 1676-м, Франция в 1764-м, Испания в 1767-м, Португалия в 1769-м и, наконец, Рим в 1773-м. Этот последний удар их уничтожил.

Пий VI, наследовавший Клименту XIV, ничего не переменил в указах своего предшественника касательно иезуитов, ему нужны были только их богатства, которыми он и воспользовался.

Лев XVI возобновил и подтвердил парламентские эдикты, изгонявшие иезуитов из Франции. Но связь их с Римом не была ещё окончательно расторгнута. Во время папства Пия VI иезуиты пользовались правом основания своих заведений в России, Пруссии и Люттихе.

Образование есть способ, которым иезуиты втираются в государства, которые они хотят сделать себе подвластными. Прибирая к своим рукам юношество, иезуиты, сообразно своим планам, подготовляют себе будущее.

Пий VII по возвращении своём в Рим, и снова возведённый на папский престол, призывал иезуитов.

Сближение булл Климента XIV и Пия VII, из которых одна уничтожает, а другая восстанавливает орден иезуитов, показалось столь смешным Ноемии, что она, несмотря на всю серьёзность предмета, не в силах была воспротивиться желанию сопоставить одну другой, как в сцене между Паскино и Марфорио.

Климент XIV

По наитию Святого Духа, по долгу, повелевающему нам поддерживать мир на лоне Церкви...

Пий VII

Католический мир единогласно требует восстановления иезуитов ввиду громадных заслуг, оказанных этими апостолами во всех странах.

Климент XIV

Ввиду других причин, которые нравственность запрещает высказывать, мы уничтожаем...

Пий VII

Мы были бы глубоко виновны перед Богом, если бы среди опасностей христианской республики не воспользовались той помощью, которая посылается нам свыше, если бы, находясь в барке Святого Петра, в то время, когда буря готова уже поглотить её, пренебрегли опытными гребцами, готовыми спасти папство от гибели и смерти...

Климент XIV

В силу той неограниченной власти, которой мы пользуемся в делах, касающихся религии, мы навсегда уничтожаем общество иезуитов, его должности и институты.

Пий VII

Ввиду столь важных обстоятельств и в силу неограниченной апостольской власти, мы возвращаем в вечное владение иезуитам Российской Империи и Королевства Обеих Сицилий все права и привилегии, когда-то дарованные им, и даруем те же самые права и привилегии тем, которые находятся в наших духовных владениях.

Трудно было яснее и положительнее противопоставить подтверждение отрицанию.

Климент говорит: «Мы навсегда уничтожаем».

На что Пий отвечает: «Я восстановляю навеки».

«Я действую в силу моей верховной власти».

«Я же решаю в силу моего убеждения и неограниченной апостольской власти».

Когда игуменья в тот же вечер начала распространяться о непогрешимости папы, Ноемия разразилась таким неудержимым хохотом, что пришлось приписать нервному припадку эту уж слишком непочтительную весёлость.

Лев XII оказывал иезуитам необыкновенную благосклонность; он осыпал их дарами и привилегиями.

Чтобы привязать к себе генерала ордена, Людвига Фортиса, в котором он нуждался, папа отдал в вечное владение иезуитов римскую коллегию и церковь Святого Игнатия, ораторию отца Каравита, музей, библиотеку со всеми её принадлежностями, уступил школы и дал привилегию на общественное образование.

Слабоумный папа Пий VIII, который был главным духовником и префектом конгрегации Указатель, этого хвостика инквизиции, дебютировал антифилософической проповедью, которую заканчивал следующим воззванием к епископам:

«Многоуважаемые братии, эти софисты опасны, их надо преследовать, сочинения их отдать суду, их же самих предать инквизиторам и муками пробудить в них настоящую веру в Церковь Христову».

Понятно, что с подобными воззрениями этот первосвященник не был опасен для иезуитов, напротив, Григорий XVI, который иезуитам обязан своим возвышением, не упускал никогда удобного случая выказать им всю свою благодарность; неопровержимым доказательством этого служат его отношения к посольствам. Иезуиты, таким образом, прочно водворились в Риме. Они держат в своих руках бразды правления и имеют одиннадцать церквей – все они замечательны своим великолепием.

Общество Иисуса упрочило в Риме своё богатство на трёх основах. Иезуиты – это самые деятельные агенты внешней и советники внутренней политики; общество располагает всеми тайными средствами и господствует, таким образом, над двором, правительством и Церковью.

Кроме этого влияния в высших сферах, иезуиты пользуются ещё некоторой популярностью в народе. Образованием юношества они входят в близкие сношения с интересами семейств; позднее весь свет населяется их учениками.

Кому не известны театральная пышность их церквей, их блестящие funzioni. Поклонение Мадонне Марии, столь любимой народом, занимает первое место среди их празднеств. Орден состоит по большей части из людей просвещённых и требует от своих членов безусловного повиновения; каждый член, по выражению статутов, должен быть в его руках как труп, perinde ас cadaver. Способности, характер, наклонности, качества и недостатки, нравственность, словом, все интеллектуальные и материальные стороны индивидуума, принадлежащего обществу, подлежат тщательному изучению, которое для некоторых начинается с первых лет их жизни.

Точное, безоговорочное повиновение и неумолимая дисциплина располагают этими способностями, сообразуясь с нуждами и планами ассоциации.

Надо также сознаться, что иезуиты всегда с необыкновенною ловкостью умели расположить к безграничной преданности ум и сердце каждого члена так, что закон никогда не расходился с личной волей индивидуума.

Благодаря этой тактике иезуиты имели приверженцев во всех слоях общества. Сами они перебывали на всех ступенях общественного положения: они были профессорами, писателями, богословами, проповедниками, администраторами, дипломатами, миссионерами, светскими людьми, купцами и царями. Они покорили себе все страны; в Европе они в качестве поверенных королей всюду имеют доступ, вмешиваются во все дела. В Новом Свете, Индии, Китае и Японии то притеснители, то притесняемые, то купцы, то повара, они тем не менее первые знакомили нас с этими странами, которые они в одно и то же время просветили и опустошили. В Парагвае они царствовали!

Немудрено, что иезуиты, опутав весь свет громадной сетью интриг, вообразили, что им также легко удастся опутать и всю вселенную. Они умели подчиняться всем нравам, всякому учению и нередко придумывали особого рода нравственность, принципы, хулу или похвалы, смотря как того требовали обстоятельства.

У язычников они вступали в полюбовную сделку с идолопоклонством, для того чтобы расположить в свою пользу умы. Во всех своих действиях они прибегали к подобной тактике; отсюда проистекают эти отвратительные и чудовищные сделки со своей совестью.

Удивительно, каким образом иезуиты, столько раз изгоняемые из государств за свои мерзкие проделки и поучения, раз даже казнённые по приказанию папы, не истреблены ещё до сих пор окончательно. Каждую минуту они возрождаются с большей живучестью и упрямством. Это упорство, делающее их непреоборимыми, объясняется самой натурой их союза. Все воли так тесно слились в одну, что общество, будучи рассеянно, всё-таки никогда не погибнет, потому что не погибнет его принцип жизненности. Это то же, что душа, которая, пережив тело, расстаётся с ним и возносится к вечной жизни.

Нельзя не восторгаться тем непостижимым искусством, с которым учредитель ордена иезуитов обдумал и создал план его организации. Но уже этот самый восторг не должен ли пробудить в нас ненависть к обществу, которое прикрывает свои дурные поступки под самым святым из всех имён? Разве общественное негодование не имеет права потребовать у иезуитов отчёта в тех добрых делах, которые они не делали? Если бы все громадные средства, которыми располагали иезуиты, были пожертвованы ими на служение одной великой и полезной идее, то это был бы самый сильный рычаг для общественного блага и цивилизации народов. Иезуиты причинили столько же зла, сколько они могли бы принести добра, и это причина, почему все страны проклинают и будут вечно проклинать этот орден.