Текст книги "Заговор"

Автор книги: Джонатан Рабб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 33 страниц)

– Те двое в проулке были весьма реальны, профессор. И то, что случилось сегодня в Вашингтоне, отнюдь не теория.

Ксандр воззрился на нее.

– Знаю. – Он тряхнул головой. – А ведь как раз когда я сюда пришел, я подумал…

– Подумали, что это часть какой-то ученой интриги, материал для вашей следующей статьи. – Он медленно кивнул. – Что ж, кое-чего тут явно побольше. – Сара обращалась не только к нему, но и к себе. – Тут не теоретическое упражнение. Если им известно, что у Пескаторе есть копия, они захотят заполучить ее. – Она придвинулась к краю кровати, голос зазвучал увереннее. – И они не захотят, чтобы кто-то еще, способный раскрыть смысл книги, ее нашел. – Только убедившись, что ее слова дошли до собеседника, она перебралась на другую сторону кровати, к своему кейсу.

– Послушайте, – сказал Ксандр, все еще приходя в себя от последних нескольких минут. – Я выполнил свою часть обязательств. Вы знаете, как это все связано с Эйзенрейхом. – Он следил за тем, как она возится с запорами. – Итак, кто же вы такая?

Сара подумала, потом взглянула на него:

– Если честно, я сама не очень-то понимаю.

– Не слишком обнадеживающе.

– Нет, конечно. – Сара пошарила под кроватью и уже в следующую минуту натягивала сапоги. – Наденьте пальто. Все возьмите с собой. – Почувствовала, как в ней просыпается агент на задании. – Нужно найти безопасный телефон.

– Безопасный телефон? – удивился он. – Да кто же, черт возьми, вы такая?

Виргиния. 26 февраля, 21.04

Томас Грант, одетый в недавно купленную форму полицейского штата Виргиния, сидел на переднем сиденье, один из сотрудников ФБР – позади него, другой – за рулем. Были вопросы, на которые требовались ответы. Фэбээровцы предполагали, что он был из их сопровождения.

– Вы подумали, он за ружьем потянулся.

– Так точно, – ответил Грант.

– Вы действительно подумали…

Внезапно Грант метнулся влево и, ухватившись за баранку, направил машину прямо на ограждение. Водитель пытался перехватить руль, однако нападение оказалось для него совершеннейшей неожиданностью. Мгновение спустя машина, пробив ограждение, стремительно полетела вниз.

–  Жертва! – заорал Грант. – Жертва!

Машина врезалась в дно оврага и от удара взорвалась.

* * *

Слушая, Сара царапала ногтями кирпичную стену, будто шершавая поверхность помогала ей сосредоточиться. Будка оказалась тесной, с сиденья была видна часть книжного магазина в конце коридора. Прилавки и полки были заполнены книгами, настольные лампы на трех дубовых столах, что выстроились в ряд у одной из стен, наполняли небольшое помещение теплым уютным светом. Она надеялась, что магазин отвлечет Джасперса от свалившейся на него напасти. Книги сразу произвели должное действие, хотя поначалу профессор не хотел оставаться в одиночестве. Отдел, посвященный средневековым гобеленам, унял его беспокойство.

– Нет, – произнесла Сара. – Совершенно неприемлемо.

– Хорошо. – Голос у Притчарда не изменился – тот же отрешенный тон, даже когда он пытался убедить. – Но вам все же лучше зайти…

– И воспользоваться вашей поддерживающей рукой? – Она почти не скрывала презрения. – Я, кажется, припоминаю один вечер в Аммане…

– Когда вы сделали выбор. Мы об этом уже говорили. Если бы вы не убрали Сафада, весь город…

– Девочка погибла – вот цена этого выбора. Эта жизнь…

– Допустимая потеря в сравнении с целым городом, а может, и всем регионом. Ответные действия израильтян…

– Ничего бы не изменили! – Она сдержала себя, ощутив яд в своем голосе, почувствовав, как сдавило грудь, когда побелели косточки на сжавшей трубку руке. Сара прикрыла глаза и глубоко вдохнула. – Так откуда вдруг взялось беспокойство? – Она заставила себя открыть глаза и не сводила взгляда со стены. – Как всегда, вы безмерно счастливы пустить пешки в ход.

– Мы и не знали…

Сара рассмеялась, наслаждаясь молчанием, которое вызвал ее смех.

– В этом я уверена. Нет, – продолжила она, – я приду сейчас, и вы отвезете меня на прелестную фермочку в глубинке Мэриленда… Выясним, где в терапии допущена ошибка…

– Я уже сказал: мы все восхищены вашей работой в проулке. Смею уверить, никто не подвергает сомнению ваше…

– Мне наплевать на ваше мнение.

Молчание.

– Тогда уносите ноги, Сара. Приходите, переверните все вверх дном и уносите ноги. – Притчард подождал. – Не думаю, что на сей раз есть хоть какие-то неувязки.

Неувязки.Сара чувствовала, как гнев перехватывает горло, как хочется врезать по морде этому подонку на другом конце провода. Вместо этого, собрав силы, она перевела взгляд на магазин, на Джасперса, на его согбенную фигуру – он пытался прочитать название на корешке книги. Неженка ученый, явно несведущий, неготовый. Неувязки.Слово било ее, как и всегда. Кому отвечать, Сара? Кому верить?Ее учили уносить ноги, учили, что это единственный способ уцелеть. Но она никогда не слушала, так и не научилась.

– Вы ведь представляете, с чем имеете дело, да?

Вновь молчание.

– Лучше бы вам зайти. Я надеюсь…

– Надежда не всегда была для вас козырной мастью. Нет, на сей раз мы играем по-моему. Никаких нежданных сюрпризов. Никаких неувязок. – Ее глаза отыскали Джасперса. – На сей раз никаких допустимых потерь.

* * *

Спустя три минуты она появилась в главном зале магазина.

– Ну как, ваши инстинкты вас не подвели? – поддел Ксандр.

– Они ждали моего звонка, если вы это имеете в виду. – Она говорила отрешенным тоном, взяв с полки томик Троллопа, просто чтобы занять руки. – Мне нужно взглянуть на этот манускрипт.

– Минуточку. – Ксандр снова забеспокоился. – Кто эти они?

– Какая вам разница, знаете вы их или нет? – Ксандр молча следил, как Сара ставит книгу на место и выбирает другую. – Пескаторе. На каком он факультете во Флоренции?

– Политической теории, – выдавил Ксандр почти против воли. Пытаясь уйти от вопроса, он продолжил, сердясь не меньше прежнего: – Что вы имеете в виду, говоря, какая мне разница? Не забывайте, я написал про…

– Про них вы не писали. – Напористый тон подсказал ему: больше нажимать не стоит. – От вас мне требуется рекомендательное письмо к итальянцу. Такое, что позволит мне взглянуть, над чем он работает. И еще мне нужно, чтобы вы взяли отпуск на несколько дней. Есть одно место в Делавэре. Я свяжусь с вами, когда вернусь…

– Секунду… Вы собираетесь ехать к…

– У него манускрипт.

Ее прямота немного обескураживала.

– Понимаю, – выговорил он. – И что вы намерены делать с рукописью, если допустить, что он вам ее покажет?

– Позвольте мне самой об этом побеспокоиться.

Ксандр кивнул, смущение в нем сменялось разочарованием.

– Я даю вам письмо, исчезаю, а вы беседуете с Пескаторе. Только и всего. – Он продолжал кивать. – К сожалению, ничего из этого не выйдет, насколько я знаю Карло.

Сара впервые с тех пор, как вернулась, поговорив по телефону, посмотрела ему прямо в глаза.

– Вы его знаете? – Она не старалась скрыть удивление.

– Лет десять уже, – небрежно бросил он в ответ. – Он один из протеже Ландсдорфа. Скажу больше: именно он и пробудил во мне интерес к Эйзенрейху. Я пытался вам рассказать…

– Разве?.. Тогда отлично. Позвоните ему и скажите, что я еду.

Ксандр попытался унять нетерпение.

– Так просто?

– Да. Дальше я, думаю, сама управлюсь.

– В самом деле? – Он присел на край полки и скрестил руки на груди. – И снова спрошу, что конкретно вы собираетесь делать с манускриптом, даже если найдете его? – Подождал. – Он на итальянском или на латыни, так что, надеюсь, вы ими свободно владеете. И конечно же, вам многое известно о манере изложения в шестнадцатом веке, так что вы без труда проберетесь через бесконечные страницы не относящихся к делу сведений, верно? Ах да, кстати, – продолжал он, пользуясь случаем поддать жару, – Карло будет не очень-то любезен. Он вполне способен – я подчеркиваю: способен – позволить вам взглянуть на несколько страничек, а сам, стоя у вас за спиной, будет следить за тем, что вы читаете, только и всего. Никто из всех известных мне ученых, уверен, не бережет так свое добро, как он. Не говоря уж о том, что он слегка параноик. Способен даже вообразить, будто я послал вас выведать его мысли. Нет. Он будет заботлив, вежлив, скромен и более чем снисходителен. Вот чего от него не стоит ждать, так это помощи. Более того, его там вообще не будет. – Открытость Ксандра быстро обернулась раздражением, пожалуй, даже отповедью.

– Откуда вам это известно?

– А оттуда! Вместе с двумя сотнями других ученых – специалистов в этой области – следующие три дня он проведет на конференции в Милане. – Для пущего эффекта Ксандр выдержал паузу. – Завтра вечером я лечу рейсом в шесть тридцать. Я уже взял несколько дней отпуска.

Сара позволила себе улыбнуться, втискивая обратно взятую с полки книгу.

– Понятно. – Присев рядом с ним на край полки, она сложила руки на коленях, шутливо показывая: сдаюсь. – Итак, что, по-вашему, мне делать, учитывая тот факт, что вы явно идете на три шага впереди меня?

– Поскольку вы не говорите, кто вы такая… позвольте мне побеседовать с ним.

– Вы и без того собирались это сделать.

– Верно, – улыбнулся Ксандр.

– Как быть с людьми, которые, возможно, не захотят, чтобы вы нашли книгу? Их предупреждение прозвучало сегодня вечером весьма недвусмысленно. По всем фронтам. – Сара помолчала. – Это не игра.

– Поздновато объяснять правила. – Ксандр повернулся к ней, голос его звучал увереннее. – Видите ли, вы пришли ко мне. Понимаю, вы считаете, что теперь мне угрожает какая-то опасность, только не покажется ли странным всякому, кто проявляет интерес к сделанному мной за последнее время, если я не поеду на конференцию? Я несколько месяцев готовился к ней. А после конференции я решаю завернуть во Флоренцию – навестить старого друга. Что в этом необычного? – Он подождал ответа. – Вы хотите узнать, как эта книга связана со всем этим. Значит, вам нужен кто-то, кто сумеет ее расшифровать и у кого есть доступ к Карло. А это – я. В прошлом я оказал ему кое-какие услуги, так что на несколько дней он забудет про свою паранойю. Я только хочу сказать, что я вам нужен.

– Мне действительно нужен человек, который знает, что делает.

Теперь пришел черед Сары задуматься. Убедить его отказаться от поездки ей вряд ли удастся. А если он исполнит задуманное… может, кое у кого это вызовет сильное изумление и он станет еще более значимой целью? Значимая цель– вот фраза, которую Сара месяцами, годами не подпускала к своим мыслям. А теперь она вернулась – довольно легко.

К тому же совершенно ясно: Притчард точно знал, что делал. Посылая ее, позволяя возиться с такими, как Джасперс, он рассчитывал на ее чувство ответственности. Тогда уноси ноги.Сам в это никогда не верил, знал, что она ни за что не клюнет на такую наживку. Он разыграл ее, как карту, – и с блеском. Никаких неувязок.Остается вопрос: зачем? Зачем силком тащить ее обратно?

Сара взглянула на ученого. Его логика, как ни противно признавать, до досады точно била в цель. И впрямь, что же все-таки она собиралась делать с документом, заполучив его? И снова из глубины прорвался (уже как-то приглушеннее, чем раньше) голос: Чьей жизнью играешь, Сара? Чьим доверием?

– Учитывая, что остановить вас мне, в общем-то, нечем…

– У вас есть выбор?

– Не очень похоже, чтобы был, да? – Она встала и посмотрела ему прямо в глаза. – Вы должны обещать мне, что не предпримете ничего, пока конференция не закончится, пока он не вернется во Флоренцию. Обычное общение – и ничего больше.

– Почему? Не лучше ли…

– Нет. – Это уже настоящий агент отдавал приказы. – Помните: вы не единственный, кому известно, что он работает над рукописью. Вы носа не должны высовывать, во всяком случае, пока я не приеду.

Теперь пришел черед Ксандра удивляться.

– Пока вы… А не привлечет ли это внимания наших «друзей» из проулка?

Его наивность начинала терять очарование.

– У меня есть кое-какие дела в Швейцарии, так что в любом случае я буду по соседству. И помните: досье на трех наших «друзей» в моих руках. Если дело пойдет туго, – она вновь выдержала его взгляд, – приятно иметь рядом знакомую, которая знает, что делает. – Она помолчала. – Я вполне могу пригодиться вам… на каком-то принципиальном уровне.

* * *

Дети носились по полю, резво швыряя друг в друга снежки, и те ракетами прочерчивали ночное небо, устремляясь к едва различимым целям. Большое пространство открытой площадки, удобно приютившейся у подошвы длинного холма, резко обрывавшегося со стороны красного кирпичного дома, служило превосходным полем сражений. Звенел смех, отзвуки его заглушались топотом сапожек, сновавших туда-сюда по морозному снегу. Небольшой, поросший лесом участок по краям этой маленькой арены наделял картину духом умиротворения.

На вершине холма маячила одинокая фигура человека с сигаретой в руке, другую руку он, согревая, засунул поглубже в карман.

Йонас Тиг наблюдал, как вился дымок сигареты, смешиваясь с клубами пара от дыхания, вырывавшегося из ноздрей. Он знал, что курить нельзя: доктор все убеждает его бросить – только Тиг вовсе не из тех, кто отвергает радости жизни. По нему, здоровяку под шесть футов ростом, с выдающимся животом, это заметно, хотя грудь колесом и скрывает наиболее яркие приметы избалованной натуры. Двести двадцать пять фунтов живого веса благоразумно умещались в границы двубортного блейзера.

Увиденное внизу принесло ему мимолетное облегчение: эти ребятишки так не похожи на других, в его собственном мире. Йонас прикрыл глаза, сбросив с плеч заботы последних нескольких месяцев и выкинув из головы мысли о событиях минувших полутора дней. Воспоминания о собственном детстве: заливистый смех, пропитанные потом рубашки и носки, учащенное дыхание, внезапный взрыв снега на ничего не подозревавшей спине. Насколько же легче, насколько же ощутимее.

От сигареты во рту появился кислый привкус, Тиг отбросил ее и расслышал мгновенное шипение, когда огонек коснулся снега. Звуки подъезжающих машин, внезапные всполохи зажженных фар на легком небесном фоне вернули его к тому, что предстояло сегодня вечером. Повернувшись лицом к приближающимся огням, Тиг услышал торопливые шаги одного из своих помощников. Пришла пора изобразить на лице решимость, маску властности, что так подходила к облику самой популярной в мире телевизионной болтовни и демагогии фигуры. Тиг пригладил черные, как сажа, волосы и зашагал к большому кирпичному зданию. Когда он сворачивал ко входу в школу (помощник уже шел рядом), то невольно задержал взгляд на крупных буквах над двустворчатой дубовой дверью, которые, как по волшебству, выступали из кирпичной кладки: ЭЛКИНГТОНСКАЯ ЧАСТНАЯ ШКОЛА.

Тиг расстегнул пальто, проходя через толстенные двери в небольшой, облицованный плиткой вестибюль. Внушительная стеклянная витрина, полная всяческих кубков и призов, оказалась прямо перед ним, он сбросил пальто с плеч и передал его шедшему рядом молодому человеку:

– Держите при себе. Сегодня я должен побыстрее выбраться отсюда.

Помощник кивнул и направился к дверям в конце вестибюля. Оттуда появилась молодая женщина с блокнотом в руках и затравленным взглядом. Эми Чандлер, продюсер программы «Тиг в тик», отнюдь не пришла в восторг, когда три месяца назад на ее стол легла заявка на двухнедельное турне. Четырнадцать шоу в четырнадцати городках. Тигу понадобилось поближе узнать своих поклонников, проникнуться их заботами. Ее заботы значения не имели.

– До выхода в эфир у нас около четырех минут, – заговорила Эми, направляясь к нему. – Твои преданные поклонники – их набралось сотен пять – терпеливо ждут обещанного вечера сплетен. Ворохни их по-быстрому, а потом веди за собой. Я покажу тебя крупно, когда дойдем до тридцати.

Тиг на ходу поправил наушник.

– Я пройду по центральному проходу, – сказал он, остановившись у двери. Эми принялась поправлять ему галстук. – Возьми меня передней камерой, как только я стану подниматься на сцену.

– Сделаем. – Она прижала галстук к груди Тига, подмигнула ему и скомандовала в микрофон: – Он выходит. Дайте им сигнал: встречать стоя.

Эми тихонько проскользнула в дверь, через пятнадцать секунд из зала сквозь неясный гул донесся глубокий звучный голос:

– Добрый вечер, дамы и господа, добро пожаловать на «Тиг в тик». – Раздались легкие аплодисменты, а сразу за ними шиканье – и молчание. – Всего через несколько минут мы будем в эфире, так что усаживайтесь поудобнее и, пожалуйста, будьте готовы тепло приветствовать хозяина нашего шоу… Мистер Йонас Тиг!

Тиг ждал сигнала Эми, еще миг – и двери перед ним распахнулись, аплодисменты зазвучали громче, едва он появился в свете софитов. Типичный школьный зал: и спортивный, и актовый, и для собраний, сцена и паркетный пол, лоснящийся под несчетными слоями лака и мастики, – служил студией, откуда сегодня вечером шла отвергающая проторенные пути запись телевизионного представления. Студийную аппаратуру впихнули на площадку прямо под дальним баскетбольным кольцом, камеры и операторские краны в готовности ждали сигнала «эфир». Тиг взметнул правую руку и под одобрительный гул направился в толпу. Когда он пробирался мимо зрителей, то казался, как сказали бы они, человеком неиссякаемой энергии, широкого кругозора.

– Какое же это удовольствие – оказаться здесь и выслушать, что у вас на уме и в душе, – бубнил Тиг, пожимая тянущиеся к нему руки. Он подмигивал и, кивая, прокладывал путь сквозь уже стоявшую публику: две минуты отводилось на ритуал. В наушнике раздался голос Эми:

– Мы на тридцатой.

Тиг вырвался из объятий молодой обожательницы и легко направился к ступенькам в дальнем конце сцены. Задник казался маленьким, книжные полки со столом задвинули слишком в глубь сцены, но Тиг знал: операторы сотворят чудо. Перед самыми ступеньками он остановился, ожидая вступления. «Улыбайся, Йонас», – зазвучал в ухе голос, когда раздалась знакомая музыка.

Он сделал что положено и, не шевеля губами, зашептал в крохотный микрофон (связь с продюсером) у себя на галстуке:

– Самолет на Рочестер вылетает в одиннадцать сорок пять?

– Будет ждать, если мы опоздаем.

– Не сегодня, Эми. Вошли – и вышли. Таков план.

– А как же твои обожающие поклонники? – Он расслышал ее смешок. – Эти захотят провести с тобой немного времени после шоу, Йонас.

– Вошли – и вышли. – Он приветственно махнул рукой молодому человеку в первом ряду, улыбнулся, не переставая говорить: – Не сегодня.

Голос забубнил, покрывая музыку, публика бесновалась вовсю, когда Тиг взошел на сцену:

– Сегодня от великого штата Вермонт город Элкингтон приветствует Йонаса Тига и… «Тиг в тик»!

Сигнал «аплодисменты» безжалостно замигал, хотя нужды в этом не было: публика реагировала бурно. Тиг неторопливо прошелся к столу, аплодируя публике и указывая на одно-два незнакомых лица в толпе. Подошел к креслу и сел в тот момент, когда музыка усилилась. Он поправил микрофон на столе, сдвинул в сторону стопку бумаг и, подняв голову, широко улыбнулся. Пришло время внушать, сказал он самому себе. Время вдохнуть иллюзию в жизнь.

– Уф, ну и ну, до чего ж у нас бойкая компания сегодня подобралась. – Публика еще раз, напоследок, взорвалась. Тиг ждал, пока зрители угомонятся: кивал, махал рукой, ворошил бумаги, а потом, глядя прямо в камеру номер один, продолжил: – Позвольте мне адресовать приветствие Элкингтона всем, кто нас смотрит. Как вы, должно быть, слышите, у нас тут сегодня обстановка немного буйная. – Новая волна аплодисментов. – Знаете, мы за десять дней побывали в десяти городах, и, признаюсь, шквал поддержки, которую мы получаем, не перестает меня удивлять.

В последнюю неделю мы до хрипоты спорили о рабочих местах, иммиграции и налогах. – Стон в публике нарастал. Он повернулся к камере номер два. – А вчера, – Тиг выждал паузу и резко перешел на серьезный тон, – ну, все мы знаем, что было вчера в мыслях у каждого. – Он подождал, пока в зале воцарится тишина. – Нашим друзьям в Вашингтоне – наши молитвы. – Вновь выждал, затем обратился к камере один: – Нет, сегодня мы не будем пересказывать вчерашние сообщения, но мне, например, ясно, что во всех звучит один и тот же вопрос: что происходит с этой страной? Куда прикажете нести нам веру свою, когда наша работа… да сама наша жизнь – в опасности?! Мы теряем контроль?

Взрыв аплодисментов вынудил его умолкнуть.

– Пришло время сделать так, чтобы наши голоса были услышаны. Вот для чего мы устроили двухнедельную поездку. И сегодня мы думаем: что могло быть уместнее… в такой прекрасной школьной обстановке… чем разговор о состоянии образования в этой стране. Что правда, то правда: всем нам порой приходится затягивать ремень, приходится даже врезать в двери дополнительные замки – но мы и раньше это делали. Когда же речь заходит о наших детях и их будущем… вот тут нам действительно стоит присесть и пораскинуть мозгами.

Из глубины зала донеслись возгласы одобрения.

– Вы знаете, обычно я не начинаю наше шоу с монолога, но сегодня… что ж, хочу просить вас об одолжении. Мне нужно несколько минут. Я хочу поговорить с вами о том, что слишком хрупко, чтобы оставлять это в ненадежных руках. О будущем наших детей.

Тиг сделал глоток воды, потом положил руки на стол.

– Когда доходит до обучения детей, сразу появляются весьма странные идеи. Идеи, провозглашающие, что школа – не место для воспитания нравственности. Что не стоит поощрять религиозную веру. Меня это ввергает в легкую печаль, особенно если учесть, что школа предназначена быть местом, где мы формируем из молодежи людей, способных жить по-другому. Вот почему мы собрались сегодня здесь: мы по горло сыты системой, которая убеждает нас… нет, которая вынуждает нас… отказаться от идеалов и заявляет, будто нашвзгляд на вещи почему-то неприемлем. Неприемлем? – Тиг позволил себе лукаво усмехнуться. – Это у нас-то, выступающих за более высокие нравственные нормы, за большее чувство коллективной ответственности и большую вовлеченность в дела общины? – Больше криков в публике. – Знаю, знаю. Для меня в этом тоже нет никакого смысла. Вопрос вот в чем: значит ли это, что мы выступаем за систему, которая требует несколько большего контроля за той молодой порослью, которая хочет с той же свободой выбирать, чего им не учить, с какой другие выбирают, что им учить? Положим. Только что здесь плохого?

Пока Тиг менял позу, обращаясь к камере два, вспыхнул сигнал «аплодисменты».

– Ограничения, определенные рамки – все это вещи здравые, когда за ними стоит сильное моральное обоснование, когда они способствуют становлению личности. Вы слышали, как я твержу снова и снова: мы потратили слишком много времени, превознося оступившихся, выбитых из седла, оказавшихся на обочине, поддерживая то, что оскорбляло само понятие права… в данном случае право учить тому-то, оберегать то-то. Есть вещи, которые недостойны того, чтобы их оберегать, проявлять о них заботу – во всяком случае, не в школах. – Тиг взял со стола газету и указал на заголовок. – Я прочел это на днях и был ошарашен. СОБЛАЗНУ ОТКРЫТЫ ДВЕРИ, – прочел он, покачивая головой, глядя на газетный лист. – «Нью-Йорк таймс» жеманно рдеет, сообщая о решении суда, гласящем, что сексуальность должна иметь место в классе. – Зрители засмеялись, Тиг посмотрел на них, смущенно улыбаясь. – Да будет вам, вы же понимаете, что я имел в виду. – Засмеявшись, он обратился к одному из своих операторов: – Игривая нам нынче компания досталась, Пит. А не выпить ли мне стаканчик вермонтской весенней водицы?

Публика зааплодировала.

– Нет, серьезно, – продолжил Тиг. – Позвольте спросить вас: нужно ли моей дочери узнавать про контроль за рождаемостью? Положим. Но только не в наших школах. Нужно ли моему сыну узнавать про гомосексуалистов и воспитание детей однополыми парами? Положим. Но только не в наших школах. Нужно ли моим детям смотреть фильмы, которые учат половой распущенности и ненависти? Я бы сказал: никогда. И уж конечно же, не в наших школах. – Тиг сделал глоток из стакана. – Вот почему, обращаясь к вашим школьным советам, мы просим оградить наших детей и нас самих от системы, которая – во имя какой-то конституционной свободы – присваивает себе право навязывать подобные нормы (здесь я это понятие употребляю в очень широком смысле) всем нам. Это не нормы. Это отговорка. Отговорка, дабы отделаться от ответственности за то, что происходит в этих стенах.

Новый взрыв аплодисментов.

– Когда я спрашиваю правительственных чиновников (а я спрашивал), зачем моему ребенку нужно, чтобы кучка либеральных политиканов внушала ему свои истины, у чиновников нет ответа. Во всяком случае, такого, в каком для меня имелся бы смысл. Больно убеждаться в том, что для них школы – это всего-навсего загоны, КПЗ, временные тюрьмы для детей, у которых нет желания учиться, постигая хотя бы самих себя, не говоря обо всем остальном. Это уже не дети. Им не позволяют быть детьми, обрушивая при этом на их головы массу бессмысленных заклинаний. Разве понимает ребенок четырнадцати лет от роду, какие проблемы ставит аборт? Разве те, кому пятнадцать, понимают, к каким последствиям приводит однополая семья? Можно ли в шестнадцать лет уяснить различие между музыкой и политической промывкой мозгов? Я так не думаю.

Зал взорвался аплодисментами.

– Нормы! – Тиг снова смехом выразил неверие, поворачиваясь к камере один. – Нормы предполагают заботу – о молодых умах, их душах, об осознании молодыми самих себя. И все это утрачено. – Вновь выдержал паузу. – Вот представьте, я сказал вам: эта система, это ярмо, которое мы вынуждены носить у себя на шеях, выжить не сможет. И когда придет время, мы должны быть готовы, должны иметь школы, откуда дети выходят действительно наделенными чувством цели и долга. Новый тип учащихся, новый подход к обучению и активной деятельности. Что бы вы ответили? Что вы сейчас ответите? – Аплодисменты волнами катились по залу. – Но есть лишь один путь, чтобы такое осуществилось, чтобы такие школы пробили себе дорогу и установили те самые нормы: это если мы прямо сейчас, сплотившись, отделим себя от пагубы.

Знаете, ради этого мы и работаем. Нам надо быть готовыми, когда время придет, утвердиться и заявить о себе. Мы на пороге мощных потрясений, чересчур много сил тратится на то, чтобы мы не видели этого. Я боюсь, что вчерашний Вашингтон был всего лишь началом. Вот почему эта школа, эти школы должны быть готовы взять бразды правления, утвердиться на тех самых камнях, на каких строится наше будущее. Чтобы проложить дорогу к будущему. – Тиг перевел взгляд на камеру два. – Что принесет это будущее? И как мы готовимся к нему? Вот о чем мы поговорим сегодня. – Он собрал листочки, лежавшие перед ним на столе, и отложил в сторону. – Вы были добры, позволив мне высказаться, но теперь ваша очередь. После перерыва мы посмотрим, сколь далеко сумеем сегодня продвинуться. Так что начинайте думать, уважаемые, а мы скоро вернемся.

Яркий свет на его лице померк, и Тиг откинулся в кресле. Вытащил из уха наушник, дожидаясь гримера, который подходил из-за кулис, чтобы кое-что подправить. Следом за ним шла Эми.

– Как, держим их в бодрости? – спросил Тиг.

– Только оставайся в пределах разумного, – ответила она, положив на стол пачку бумаг. – Ты подошел очень близко к краю тогда, в конце: «на пороге потрясений». Давай держаться по эту сторону апокалипсиса.

– Эми, доверься мне. Они это проглотили глазом не моргнув.

– Они всегда так делают, Йонас. Это-то слегка и пугает.

– Ты на рейтинги жалуешься?

Эми улыбнулась и протянула ему наушник:

– Вставь в ухо. Мы вернемся в эфир через тридцать секунд.

Тиг улыбнулся. «Близко к краю», – подумал он. Куда ближе, чем она могла себе представить.

* * *

Стакан с виски, еще не успевший опустеть, покоился в ладони О'Коннелла. Он выключил верхний, «дневной», свет и позволил себе некоторое время понежиться в тусклом свете настольной лампы. Из потемневшего окна на него смотрело отражение: неуклюжая фигура, удобно втиснутая в кожаное кресло. Где-то там, за оконным стеклом, молчаливо и безразлично текли ледяные воды Потомака, покрытые рябью от частых капель зимнего дождя. Полоски воды проскальзывали по окну, прорезая недвижимый портрет.

День был наполнен неожиданностями, и не последней среди них стало появление сообщения из Берна. Фонд оперативной работы. САРЕ ТРЕНТ: ДОПУСК РАЗРЕШЕН. О'Коннелл тут же, не теряя времени, обрушился на Артура:

– Я полагал, мы тянем ее к себе.

– Она, кажется, что-то прознала, – ответил Притчард, – и ее отобрали для участия. Я не собирался оставлять ее у разбитого корыта.

– «Отобрали»? – вспыхнул О'Коннелл. – Господи Иисусе! Забавное выражение для такого случая. Ты хоть рассказал ей про все остальное в досье: про Шентена, девочку в Монтане?

– По телефону?

О'Коннелл долго, не отрываясь смотрел на Притчарда:

– Ты ведь ожидал этого, да?

– Так случайно получилось.

– Зачем? Зачем ей было возвращаться? Чего ты недоговариваешь, Артур?

А теперь он сидел, вытягивая последние капли виски из стакана. Кабинет у него был поменьше, чем у Притчарда, но все прелести имелись и в нем: письменный стол, диван и пропасть виски. Никаких книг. Он знал, что никогда не сядет за чтение книг, так к чему лишние заботы? И никакого Вашингтона за окном: только Потомак и Арлингтон за ним. Этот вид ему нравился. Артур никак не мог этого понять. Он никогда не бывал в поле. Ему никогда не хотелось выпить, чтобы унять болезненный приступ вины. Нет, Артур никогда бы себе не позволил такого рода участливости. Двадцать лет, так они и проработали двадцать лет. И вот почему, полагал О'Коннелл, у него язва, а у Артура кабинет побольше.

Он налил себе еще и взял телефон:

– Айрин, милая, мне нужно повидаться с Бобом, и чем скорее, тем лучше… Да, понимаю, все это довольно суматошно, но ему уже пора начать зарабатывать деньги… Нет, до дому ты доберешься целой и невредимой. Пусть кто-нибудь из ребят тебя отвезет. – О'Коннелл потянул виски из стакана. – Мне нужна встреча без регистрации… Нет, даже в журнал для Артура не пиши. Сугубо без регистрации. – Он помолчал. – И сотри этот разговор… Хорошо… Передай ему, я буду ждать.

О'Коннелл положил трубку и закинул ноги на диван. Дождь сменился снегом, завесив окно белой пеленой. О'Коннелл сидел неподвижно, завороженно следя, как быстро расползается по стеклу беловато-мутный ледок, пожирая стеклянную гладь окна.

Что-то она отыскала, что-то, потянувшее ее обратно. И на сей раз она пустила комитет побоку, держится в стороне. Почему-то его это не удивило.

О'Коннелл залпом допил виски и стал ждать, когда зазвонит телефон.

* * *

Ксандр переключил «фиат» на вторую скорость, и двигатель недовольно заворчал от внезапной перемены, необходимой, чтобы вписаться в крутой поворот. Извилистая горная дорога шла по краю обрыва, и внизу, ярдах, наверное, в ста, виднелись дома, придававшие открывшемуся виду классические черты пейзажа с бесчисленных полотен итальянского Возрождения. Даже мрачноватое зимнее небо, холодно оттенявшее суровые скалы Апеннин, не могло приглушить ярких красок земли и виноградников внизу. Несколько раз за минувший час Ксандр спохватывался, оказавшись в опасной близости от края дороги, грозившей смертельным кульбитом, на миг дольше нужного засмотревшись на великолепие открывшейся внизу Тосканы. Теперь, когда сумерки стали сгущаться, у него не оставалось иного выхода, как направить все внимание на дорогу, которая безжалостно петляла перед его глазами.