Текст книги "Заговор"

Автор книги: Джонатан Рабб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)

Глава 10

Не многим достает бесстрашия… воспользова[ться] тем, что предоставляет время, и отважи[ться] переменить самое понимание высшего господства.

«О господстве». Письмо-посвящение

Она гнала машину через ночь. Грудь туго перетягивал кусок простыни, поддерживая сломанные ребра. В то же время давящая повязка затрудняла дыхание. Сара понимала: гнаться за ними нет никакого смысла. Слишком много времени ушло, чтобы вернуться в мотель, слишком много драгоценных минут потрачено, чтобы стянуть джинсы, ножом распороть рубашку, уберегаясь от очередного приступа боли. Сломано два, может быть, три ребра. Хватило бы и одного. Бросив промокшую одежду посреди номера, Сара рухнула в ванну с обжигающе горячей водой. Лежа в темноте, восстановила в памяти каждый шаг, каждую минуту. Возле пожара! Я вернусь за тобой.Она желала только одного: защитить его, уберечь.

Но не только допущенная ошибка терзала ее, минуты тишины заставили признать не менее проклятую истину. Она лишила жизни человека. Намереннолишила жизни. На этот раз не было ни колебаний, ни выбора, осознанного либо нет: лучше покалечить, чем умертвить. Тихо и несуетно она переломила женщине хребет. Убийца. Тебя вовсе не поэтому отобрали, сказал он. Как же мало он понял. И как близко она подошла к тому, чтобы поверить ему.

Она дозвонилась до О'Коннелла, который находился по ту сторону границы Монтаны.

– Мы уж не чаяли дождаться вашего звонка. – Голос у него был усталый.

– Мы? – спросила она.

– Я оказался расторопнее, чем планировалось. Большинство ребят уже на месте. Мы разбили лагерь…

– Я потеряла Джасперса.

– Что?!

– Я… я позволила им утащить его.

Таким голосом на его памяти она говорила лишь однажды. В Аммане.

– Сара, успокойся. Как? – О'Коннелл ждал ответа. Не дождавшись, продолжил не без колебания: – Он…

– Пропал, не умер. По крайней мере, не думаю, что он…

– Насколько это осложняет дело? – О'Коннеллу хотелось заставить ее сосредоточиться.

– Не знаю.

Он опять выждал.

– Так в чем же загвоздка?

Линия молчала, потом донесся ее голос:

– Почему они его неубили?

– Что?

– Его загнали как надо, подобрались так, что можно было ударом ножа все кончить. Легко и бесшумно. Зачем было его похищать?

– Не понимаю.

– Он не предмет для торга. Господи, они же соображают, что мы дадим ему умереть, если это поможет прикрыть их лавочку. Так зачем его похищать?

О'Коннелл сделал глубокий вдох, прежде чем ответить:

– В данный момент нам следовало бы забивать себе голову не этими вопросами.

– Ксан… Джасперс был убежден, что его отобрали.

– О чем ты говоришь?

– Он думал, что оказался втянут во все это не случайно. Нечто в этом духе Шентен сказал перед смертью.

– Отобрали для чего?

– Не знаю. Только в том, чтобы убить меня, у них не было никаких колебаний, тогда почему не его? – Она слышала голос Ксандра, задававшего тот же вопрос, видела его, вцепившегося в руль, когда они мчались по широкой дороге, – в голосе гнев, неуверенность. А она обещала его защитить…

– Ты с ним согласна? – О'Коннелл сменил тон.

– Я не знаю.

– Понятно. Вопрос в том, изменит ли это хоть что-нибудь? Полагаю, расписание ушло вместе с почтенным доктором. – Молчание на другом конце явилось красноречивым ответом. – Что ж, они ему следуют. Про английского посла все новости твердят.

Этот разговор состоялся два часа назад. Перед самым рассветом.

А сейчас утреннее небо, по которому словно бритвой полоснули, сочилось кроваво-красной медью. Сара остановила машину. Возле небольшого домика стоял мотоцикл, все еще укрытый от солнца. Сара видела, как свет, перевалив через край каньона, разлился волной, поглотив приближающегося О'Коннелла.

* * *

Ксандр медленно открыл глаза. Тупая боль в затылке и привкус рвоты во рту. Сочетания вполне хватило, чтобы вызвать приступ тошноты. Он не помнил, что с ним случилось, но это было бы полбеды. Беда в том, что он вообще не помнил. Полный провал памяти. Только тени витали в сознании, будто проблески света, вспыхивающие где-то вдали. Он попробовал вспомнить, вызвать в памяти момент перед тем, как все накрылось тьмой, но видел только обрывки, разрозненные эпизоды событий прошлой недели, которые мешались в кучу. Все без какой бы то ни было логической связи, без порядка. Ксандр силился сосредоточиться, отыскать источник света, надеясь высвободить мысли из сумятицы, но смута в голове держалась стойко: жестокость и ужас сливались с мягкой лаской женской руки.

Он сглотнул, горло горело, и несколько раз моргнул, боль как-то повлияла на зрение: стали различимы отдельные предметы. Обоняние и осязание оказались более острыми: запах свежевыстиранного белья, ощущение хрустящей простыни, которой его укутали, – все это помогало ему выходить из забытья. Голова, однако, не двигалась. Ее будто вдавило в подушку, налило свинцовой тяжестью. Ксандру понадобилось собрать все силы, чтобы повернуться к свету. Стали проясняться предметы: цветы вдоль далекой стены, потом вскоре очертания бюро под ними, рядом небольшое деревянное кресло. Ксандр заставил себя сосредоточиться на предметах, представить металлический холод бронзовых ручек – все это в попытке прийти в себя.

Источником света оказалось окно, ветер шевелил легкие хлопчатобумажные занавески. Комната была практически пуста, если не считать еще овального коврика, брошенного возле кровати. Все опрятно, просто.

Несколько минут Ксандр лежал не двигаясь. Вернулось некоторое успокоение, порядок в воспоминаниях, однако вскоре сознание заполонили куда более тревожные видения, какие-то приглушенные, будто из тумана доносящиеся разговоры. Голос, егоголос, но вроде и не его, все как бы во сне – и все же наяву. Фигуры, стоящие над ним, слепящий глаза свет, толстые пальцы, ощупывающие лицо, боль, пронизывающая все тело, потом тошнота и мрак. Ксандр попытался удержаться, сохранить хотя бы эти воспоминания, но чем больше он старался, тем быстрее все исчезало во мраке.

Запах кофе на мгновение отвлек его, возникло желание сесть. И сразу напомнила о себе резкая боль в плече. Ксандр бессильно откинулся на постель. С большим усилием он поднес руку к шее у затылка и стал ощупывать. Шишка приличная, кожа все еще очень чувствительна к прикосновениям пальцев. Впрочем, больше удивила небольшая повязка на руке чуть выше кисти: квадратик марли удерживался тоненькой ленточкой пластыря. Он оставил в покое затылок и выпрямил руку. Кожа вокруг повязки была жутко обесцвечена, вены змеились по черно-синему вздутию плоти. Он дотянулся и осторожно коснулся пальцами краев раны. Она тоже оказалась поразительно нежной.

Быстрым движением он сорвал липучку и уставился на небольшое отверстие на руке, красную точку, куда входила игла. Игла?Крохотное напоминание вернуло его память к разумной части сознания: комната, кровать, егоголос, но вроде и не его, слепящий свет…

Его накачали наркотиками. Затуманили разум и лишили воли к сопротивлению.

Но зачем? Чего они этим добились?Ксандр мучительно искал ответ. Дискета у них. Документ, который он свел воедино, у них. И расписание. В том, что их нашли, сомнений никаких. Именно это они искали все время.Так чего же им еще нужно?

Звук шагов снаружи перебил мысли. Ксандр убрал руки под одеяло и стал ждать. Через несколько секунд дверь распахнулась, показались клок волос и пронзительные карие глаза. Увидев, что Ксандр проснулся, глаза пропали, дверь снова закрылась. Ксандр ожидал услышать, как звякнет ключ в замке или лязгнет засов, однако – ничего. Только звук удаляющихся шагов. Перевел взгляд на окно: на нем тоже никаких решеток, даже щеколды нет, чтобы преградить ему путь и помешать спрыгнуть на землю. И только тут он заметил, что его одежда аккуратно сложенной стопкой лежит на кресле, а ботинки стоят возле бюро. Все в пределах досягаемости. Что бы он ни рассказал, им явно не требовалось делать его узником.

Не желая больше ждать, Ксандр поднялся, спустил ноги на деревянный пол; плечо ныло ничуть не меньше, чем несколько минут назад. Шелковые пижамные брюки болтались, пока он ковылял к окну, легкий ветерок пробежался по груди, когда он приблизился к занавескам. Свет, бивший снаружи, заставил прикрыть ладонью глаза. Но даже так приятно было почувствовать солнце. Облегчение. Ксандр простоял у окна несколько минут, глаза скоро привыкли к свету, ветерок приятно освежал кожу. Дверь открылась, и он обернулся.

В дверях, одетый в бежевый кардиган и вельветовые брюки, укрывавшие тщедушное тело, стоял Герман Ландсдорф. В одной руке он держал рукопись Ксандра, а в другой сжимал кружку, от которой по всей комнате распространялся запах кофе.

– Силы небесные! – воскликнул Ландсдорф, направляясь к Ксандру. – Перед раскрытым окном и без рубашки. Вот уж поистине! – Старец прошел мимо и затворил окно. – Вы что, совсем разум потеряли? – Ландсдорф повернулся и вперил взгляд в ученика. – Мне стоило многих усилий и забот сохранить вас в живых. Дай вы себе волю да схвати сейчас воспаление легких, я бы выглядел весьма глупо. – Старец улыбнулся.

Ксандр не услышал ни слова.

* * *

– О чем, о чем он его спросил? – Тиг не сводил глаз с залива, трубка прижата к уху, взгляд устремлен к горизонту.

– Да это не совсем вопросы были, – ответил итальянец, – скорее… предложения. Показалось, что профессор больше объяснить хотел, чем информацию из Джасперса выудить. Когда тому наркотик вкололи, ответы были очень путаные.

– Что конкретно он старался объяснить? Паоло, мне нужны детали.

– Да не было никаких деталей. Больше на урок похоже. Доктор Ландсдорф выражался очень абстрактно: «сущность авторитета и власти, роль блюстителя». Эти, помнится, несколько раз упоминались.

– И?..

– Джасперс вроде соглашался, а потом не соглашался, и так весь разговор. А потом вдруг они заговорили по-немецки. Это я уже не понимал.

– И он ничего не спросил его про эту бабу, Трент, ничего о людях, с кем она была в контакте?

– Мы полагаем, что она мертва.

– Полагаем? Очень убедительно! Ты хочешь уверить меня, что он накачал Джасперса бог знает чем и ни о чем его не спросил?

– Ни о чем, что можно счесть существенным. Как я сказал, складывалось впечатление, будто он хотел убедить его в чем-то. Лучше я объяснить не сумею.

– И удалось его убедить?

– Трудно сказать. Я попробовал сделать то, что вы просили…

– И справился, как всегда, превосходно, – предположил Тиг. – Но речь не об этом. Где он сейчас?

– Джасперс? Спит. В одной из гостевых комнат.

– И ты не представляешь, что старец задумал с ним сделать, прежде чем приступить к следующему этапу?

– Мне ничего не было сказано.

– Ну конечно. – Тиг понял, что у него остался один выход. – Я прилечу через несколько часов.

– Прилетите?.. Я думал…

– Обстоятельства изменились. Встречай меня на аэродроме. В два часа.

– Но нам даны строгие указания не покидать…

– Значит, сделай так, чтобы тебя никто не заметил. – Тиг помолчал. – Я ясно выразился?

Ответ последовал немедленно:

– Совершенно.

Двадцать минут спустя Тиг сидел на заднем сиденье своего лимузина, прижимая к уху телефонную трубку.

– А если ты невернешься? – Голос на другом конце принадлежал Эми Чандлер. – Йонас, тебя припекает крепко, слишком крепко, чтобы ты разыгрывал свои номера с исчезновением. Повторный показ в такое время может всерьез нас застопорить.

– Сказал же: я вернусь. Если нет…

– Никаких «если нет». Только вчера вечером мы получили больше двенадцати тысяч факсов и посланий по электронной почте, не считая того, что творилось на нашем сайте в Интернете: его под завязку забили почтой. Йонас, тебе давно пора приняться за стоящее дело.

– Я это прекрасно знаю. На моем столе пленка… я тут слепил кое-что на прошлой неделе. Только я и камера. Продолжительность около сорока пяти…

– Что?! Ты что-то слепил? Привет, Йонас, ты меня помнишь? Помнишь Эми, твоего продюсера?

– Эми… дорогая… я собирался показать ее тебе сегодня днем. Держал ее для следующей недели, но если пустить сегодня, эффект будет тот же. Или ты предпочитаешь повтор?

Эми выдержала паузу перед тем, как ответить:

– Что на пленке?

– Предлагаю тебе взглянуть.

Опять пауза.

– Мне не нравится, когда ты так делаешь, Йонас.

– Я же сказал, что вернусь.

– Выбора мне не дано, да?

– По правде говоря – да.

– Я так не считаю. Полагаю, тебе известно, что ходит слух, будто ты подумываешь спрыгнуть с корабля, податься в политику. Йонас, скажи мне, что это вранье. Скажи мне, что не это я увижу на пленке сегодня вечером.

На этот раз паузу сделал он.

– Брось, Эми, да разве я рискну стоящим делом?

Тиг повесил трубку, когда машина уже подъезжала к аэродрому.

* * *

– Отличная работа. Замечательно, принимая во внимание, в каких условиях вы ее писали. – Ландсдорф присел на постель, прижимая к себе документ. – Есть кое-где несколько дыр, но теория основательная. – Раздался стук в дверь. – Войдите.

Появилась женщина со стаканом темно-пурпурной жидкости в руке. Протянула стакан Ксандру.

– Выпейте, – посоветовал Ландсдорф. – Меня уверяют, что это снимет у вас тяжесть в желудке, избавит от тошноты. В основе свекла, пара морковок, немного репы. Ничего загадочного. – Ксандр взял стакан и пригубил снадобье. К тому времени, как он опорожнил стакан, женщина уже ушла. – Вчерашний вечер был, без сомнения… неприятным, – продолжал Ландсдорф. – Примите мои извинения.

– Почему? – просипел Ксандр.

– Нам надо было убедиться, что эта информация…

– Не то, – перебил Ксандр, глядя на старца. – Почему вы?

Ландсдорф посмотрел на Ксандра, потом заговорил:

– Потому, что я понимал, что способен дать манускрипт. Потому, что я смог претворить это в жизнь.

– Понимаю.

– В самом деле? – Старый профессор помолчал, потом продолжил: – Вы осознаете ту ответственность, то бремя, которое ложится на ваши плечи после этого открытия? Давным-давно я видел то, что лежало за гранью теории, за границами слов. Я видел действительность порядка, постоянства, конца посредственности. В таких случаях выбора нет.

– Действительно. – Ксандр кивнул, больше отвечая своим мыслям, чем старцу. – Какой вы, оказывается, смелый. – Поставив пустой стакан на бюро, добавил: – По крайней мере, теперь понятно, почему мне удалось остаться в живых.

– То была досадная неполадка со связью, ничего больше.

– Это вы про тех в Зальцгиттере, в поезде? По-моему, они ясно осознавали, что собираются делать.

– Я же сказал: неполадка со связью. К счастью, вы не пострадали.

Ксандр перевел взгляд на окно.

– Это все, что вы поняли? – Было ли это последствием применения наркотика или сказался шок двух последних минут, в этом Ксандр разобраться не мог, но он почувствовал вдруг жуткую слабость. Смахнув с кресла одежду на пол, сел. – Я всегда причислял вас к людям здравомыслящим.

– А ныне усомнились в этом? – Старец поставил кружку на маленький столик и собрал бумаги. – Вы прочли манускрипт.

– Конечно же.

– Третья копия, – кивнул Ландсдорф. – Это был сюрприз. Не важно. Надеюсь, вы поняли эту рукопись.

– Если имеется в виду, что я понял ее безумие, то – да.

– Безумие? А что вы знаете о безумии? – Ландсдорф зажал бумаги в руке и высоко их поднял: – Это? Недельные потуги свести воедино то, над чем я корпел больше половины жизни… И вы говорите мне, что это безумие? Это, мой молодой коллега, либо невероятная самонадеянность, либо глупость.

– Благодарю, – ответил Ксандр. – Рад слышать, что вы так цените мои способности.

– Способности здесь ни при чем. – Ландсдорф осекся. Вам пришлось многое пережить на прошлой неделе, и пережитое преломляет ваше восприятие. – Он полистал странички, которые держал в руках. – И все же даже по этим немногим листочкам я чувствую, что вы видите дальше жестокости. – Ландсдорф подождал, пока взгляды их встретятся. – Да, есть насилие, есть обман, возможно, даже безразличие к участи и страданиям людей. Но ведь нам обоим известно, что это всего-навсего побочные продукты того, что гораздо чище, гораздо более вдохновенно. Наш монах был куда умнее всего этого. Его методика порой вызывает отвращение, но значение имеет результат.

–  «Побочный продукт»? – Впервые в речи Ксандра зазвучала сила. – Как вы можете ожидать, что я поверю в это? Именно вы?

– Могу, потому что это истина. И потому еще, что вы веритев нее.

– Бог мой, и вы еще толкуете о самонадеянности! Вот, значит, что дала вам эта книга: способ оправдать смерть Карло, Ганса и кто знает, скольких еще? Вам не доводилось в последнее время видеться с вашей блистательной ученицей из Темпстена? Вы это называете побочным продуктом?

– Судьба двух наших коллег – это несчастье, не стану с вами спорить. Девушку отобрали неосмотрительно. В том есть и моя вина. Но я охотно приму вину, если это будет означать, что мы добились того, что превыше и важнее нас.

– А что, собственно, вы вкладываете в эти слова? – Ксандр встал, опираясь о бюро. – «Порядок», «постоянство», «то, что превыше и важнее нас»?Да как у вас у самого уши не вянут, когда вы это произносите? Вам, как и мне, известно, что эти выражения, не будучи определены, бессмысленны и куда более опасны, когда получают определение. Кто, смею спросить, решает, что составляет достойный порядок? Кто определяет пределы разумной жертвенности… вся она, без сомнения, во имя некоего идеального представления? Уж не вы ли? Вы отыскали некую Истину, которую все мы, остальные, в неразумии своем не способны понять? Нет, в этом слишком выпячивалось бы ваше эго, ваше «я». Вместо этого вы уступаете главную роль нашему другу Эйзенрейху: сваливаете ответственность на человека, у которого нет понятия ни о человеческом достоинстве, ни о свободе, но который обладал таким же, как у вас, ужасающим пониманием большего добра, если нечто подобное вообще существует.

– О, оно существует, – откликнулся Ландсдорф, – в этом нет сомнений. И нам обоим известно, что Эйзенрейх видел это добро во всей его чистоте. Не говорите мне, будто вы считаете, что мы втиснуты в границы царства относительного выбора, где никогда нельзя достичь ничего достойного абсолюта! Сколь же ужасны должны быть в вашем представлении люди, способные на предвидение.

– Способные на предвидение? – Ксандр мотал головой, будучи не в силах подыскать правильные слова. Потом взглянул на Ландсдорфа: – Вроде тех, от кого вы бежали в тридцать шестом году?

–  Прошу вас! – Старец сделал негодующий жест. – Нацисты – сравнение неуместное. Стоит заговорить о власти, как имя Гитлера тут же приходит на ум. Стоит заговорить о постоянстве, как сразу появляется словечко «фашизм». Полнейшая убогость! В самом деле, Ксандр, я ждал от вас большего. Неужели мы обречены на то, что всякое великое предвидение будет отравлено памятью тех двенадцати лет? Наци были дураками. Если угодно, я их даже назову злом. Я бежал от того, что было глупостью, только и всего. Зато я искал средства, чтобы освободить нас от подобной бездарности.

– Понимаю. И вы подобрали Вотапека, Тига и Седжвика. Все гении.

Старец смотрел некоторое время на Ксандра, а потом вдруг ни с того ни с сего разразился хохотом.

– Туше! [32]32
  Touche – касание (фр.).Термин из арсенала классической борьбы, означавший, что один из борцов коснулся ковра обеими лопатками и, следовательно, потерпел поражение.


[Закрыть] – воскликнул он. – Ни в коем случае не стану притворяться, будто они не оставляют желать лучшего по этой части. Вместе с тем нам обоим известно, что люди они не глупые, далеко не глупые. Просто им необходимо руководство. Они позволяют мелочной детали затуманить сознание.

– А вы, конечно же, наделены предвидением, чтобы руководить ими.

– Вы говорите об этом с таким цинизмом… – Ландсдорф замолчал и оглядел своего бывшего студента. – Какая разница в сравнении с прошлой ночью.

– Прошлой ночью?

– Когда мы беседовали. – Голос Ландсдорфа обрел значительно большую сердечность. – Тогда вы были гораздо интереснее.

– Прошлой ночью, – повторил Ксандр, – мне ввели наркотик.

– Именно. Есть ли время лучше, чтобы говорить правду?

– Правду? Правду о чем?

– О хаосе, о власти, о роли обмана. Вы были весьма прямодушны, весьма расположены.

Реакция на его слова была немедленной.

– Я вам не верю.

– Чему не верите? – поинтересовался Ландсдорф как бы между прочим. – Я ничего и не сказал. Просто повторяю сказанное вами прошлой ночью. Вероятно, из нас двоих вы лучше знаете, что мыслим мы не столь уж и по-разному.

Ксандр повернулся к окну.

– Поверьте мне: так, как вы, я никогда бы не смог думать.

– Неужели? – Ландсдорф залез в карман и вытащил маленький магнитофон. Положил его на стол и спросил: – Хотите послушать кое-что из прошлой ночи? – Не дожидаясь ответа, нажал кнопку и откинулся назад. Мгновение спустя Ксандр услышал, как его собственный голос заполнил всю комнату.

Речь была вялой, не очень внятной, но голос был, совершенно очевидно, его. Второй голос стал задавать вопросы. Ландсдорф. Ничего не значащая болтовня, затем разговор перешел на теорию. И Ксандр слышал, как с каждым новым вопросом он сам, поначалу не приемля, соглашался с Ландсдорфом, принимал его структуру порядка, власти и даже жертвы.

* * *

Ландсдорф: «Итак, вы согласны, что существует избранное меньшинство, которое наделено бдительностью, прямотой и мудростью, чтобы править… разумеется, обладают ли они должной ответственностью?»

«Если они…»

«Да или нет? Мы должны наделить их ответственностью?»

«Да, если…»

«Итак, лучше всего позволить им руководить остальными, чтобы поддерживалось равновесие?»

«Да, но вы исходите из того…»

«Только из того, что вы мне сказали. Они наделены бдительностью и прямотой, они осуществляют основные функции государства, они превратят массу посредственности в людей, которые сделаются лучше».

«Да… только я…»

«И средства их оправданы целью, какую они преследуют: равновесие, постоянство и прогресс государства и его народа».

«Да… но только вы…»

«Они наделены мудростью, прямотой. Вы это сами сказали. Разумеется, они знают лучше, нежели остальные?»

«Да… только они…»

«Разумеется, они знают лучше, нежели остальные».

«Да! Да! Да!»

* * *

Ксандр сидел потрясенный, его вера в себя убывала с каждой минутой: голос Ландсдорфа, указующий, назидательный, воспоминания о давних спорах, наставник и ученик. И молодой готов угождать едва ли не во всем. Вскоре он уже различал воодушевление в собственном голосе.

– Выключите это, – произнес Ксандр.

– Но самая занимательная часть разговора еще впереди, – ответил Ландсдорф. – Вы…

– Выключите.

Старец улыбнулся, взял в руки магнитофон, нажал кнопку. Ксандр оставался возле окна.

– Вы удивлены?

– Удивлен чем?

– Полноте, вы с готовностью признали, что есть люди, рожденные, чтобы вести за собой, они наделены предвидением…

– Это ваше понятие, а не мое.

– Семантика.

– В каком бы состоянии я ни был… в какое бы состояние вы меня ни ввели… я вел разговор о вещах теоретических. Не практических. Это вы вкладывали слова в мою речь. Ничто из этого никак не связано с Эйзенрейхом.

– Это целикомсвязано с Эйзенрейхом. – Ландсдорф помолчал. – Если это была только теория, то почему она вызвала поначалу такие колебания?

– Я растерялся…

– В самом деле? Тогда почему же сейчас вы так истово не пожелали слушать? Говоря вашими словами, это всего лишь гимнастика ума ученого. Какой в этом вред?

– Меня нисколько не интересует…

– Или, хотите, я дам вам послушать отрывок нашей дискуссии о блюстителе, где вы разъясняете сложные взаимоотношения между знанием и обманом? Или, скажем, обмен мнениями, в ходе которого вы предлагаете объяснения тех разделов манускрипта, которые вызывают наибольшее беспокойство? Ваши замечания весьма убедительны.

– Зачем вы это делаете? – спросил Ксандр. Ландсдорф ничего не ответил. – Укор совести? Не в этом ли суть: вам нужно одобрение всего вами содеянного, нужно услышать, как это благородно, что все мы должны быть вам благодарны за то, что вы взяли на себя такую ответственность? Извините. Вы не получите поддержки от башни из слоновой кости…

– Ваше одобрение мне не нужно.

– Тогда зачем?

Ландсдорф опустил магнитофон в карман.

– Говоря вашими словами, люди слабы.

– Это не ответ.

– Меня тоже беспокоят три моих «гения». Рано или поздно их тоже, разумеется, придется заменить. Возможно, скорее рано, чем поздно. Трое других будут отобраны, подготовлены, приведены в готовность.

– Уверен, что ваше следующее маленькое трио уже подобрано.

– Нет, – произнес Ландсдорф, и во взгляде его сверкнули отблески теплых воспоминаний. – Я свою роль сыграл. – Он оглянулся на Ксандра. – Теперь кому-то другому надлежит взять бразды правления. – Двое смотрели друг на друга в упор. – Как Эйзенрейх выразился? Человек с проницательностью Аврелия и самообладанием Цинцинната. – Ландсдорф собрал бумаги. – Человек с мудростью и прямотой, дабы вдохнуть жизнь в предвидение. – Он снова обернулся к Ксандру. – Я знаю только одного такого.

В комнате стало тихо. Ксандр застыл на месте, чувствуя, как мурашки поползли по спине.

* * *

Вотапек пошел на попятный. Еще полмили до поворота и полмили до ворот. Он был осторожен больше обычного. Вымышленное имя на авиабилете, несколько пересадок по пути, три разных шофера на последних ста милях дороги. Он собирался позвонить и объяснить, почему хочет приехать, однако понимал: старец разубедил бы его приезжать. Старец.Странно было думать о нем так. Все они уже старики. Жизнь, прожитая в погоне за… чем? В последнее время объяснять это стало гораздо труднее. Йонас, наверное, прав. Наверное, они достаточно походили в ярме.

Впрочем, путешествие Вотапек проделал не из-за будущего. Он приехал за ней. И на сей счет не будет никаких обсуждений.

* * *

Последний из них прибыл в 15.11, маленький, с тонкими чертами и тонюсенькой бородкой человек. На вид лет двадцать, руки глубоко засунуты в карманы пальто на добрых два размера больше, чем требовалось. Попав в домик, встал в дверях, пока О'Коннелл, выйдя из-за стола, не подошел и не поздоровался. Представления были сведены к минимуму: имя – Тобиас Пирсон, увлечение – компьютеры. Внешне новобранец казался совершеннейшим чужаком среди шести мужчин и двух женщин, которые приветственно кивнули.

– Это, – возвестил О'Коннелл, – спецупаковка, которую мы доставим на объект. Наш Тоби способен сыграть на чем угодно, где есть клавиатура. Он виртуоз.

Пирсон кивнул, но ничего не сказал. Остальные вернулись к схемам и планам, О'Коннелл вновь занял место во главе стола. Только Сара продолжала разглядывать до странности скромного специалиста, который повел себя совершенно неожиданно. Спокойный едва ли не до неприличия, почти безучастный к окружающему, он обвел взглядом помещение, явно не проявляя никакого интереса к группе, собравшейся вокруг стола. Вид холодильника, однако, вызвал мгновенный взлет бровей, и в считанные секунды Тоби добрался до его дверцы и занялся осмотром содержимого. По выражению его лица Сара поняла, что увиденное виртуозу не понравилось. Несколько раз он порывался взять что-то, но всякий раз отводил руку. Наконец, решившись, вытащил одну банку.

– Все диетическое? – спросил он, ожидая, что кто-нибудь за столом обратит на него внимание. Не дождавшись ни от кого ответа, пожал плечами. И тут заметил Сару. – Я не люблю диетическое, – объяснил он. – У него вкус какой-то серый. Знаете, как у линялых ковров.

Сара на миг оторопела, потом кивнула. А что еще оставалось делать? Их компьютерный виртуоз явно жил в каком-то собственном мирке. И лучше его не беспокоить. В этом отношении она сообразила, насколько он подходит компании, собравшейся в домике. Сара знала троих из шести: все они некогда принадлежали к отборной группе агентов Притчарда и все – по неведомым причинам – лишились благосклонности. Истории у всех схожие. Пущены по течению, пережили охоту, которую устроили на них люди, их обучавшие, уцелели, стали независимыми подрядчиками. Люди без обязательств верности, люди превыше злобы. Ныне все решала цена. Сара понимала, что О'Коннелл правильно сделал, что выбрал их. КПН доверие утратил: довериться можно было только тем, до кого комитету было не достать. Только тем, для кого собственный мирок был домом родным. Неизвестно почему, в сознании промелькнул образ Ксандра.

– Здесь, – начал О'Коннелл, – первоначальный план здания. Подходы к дому, ограда – они в точности такие, какими вы их видите. Разница только в том, что года полтора назад над этим местечком поработали. Плохо то, что нам неизвестно, что там наработали. Материалов разных потрачено много, но ни единого изменения во внешнем облике: ни добавочных комнат, ни добавочных этажей. Что оставляет всего одну версию. Все эти милые мелкие добавки должны быть устроены под землей. Итак, ребята, попасть внутрь только полдела. Нам предстоит убедиться, что доступ на нижний уровень остается открытым. Другими словами, нам предстоит пробраться туда оченьтихо. Есть добрая весть: никаких животных не обнаружено. Плохие вести… ну, плохие вести вам известны. Каверзные проволочки будут на каждом шагу до самого дома. Что окажется внутри дома – можно только гадать. – Он умолк, а потом кивнул в сторону Сары. – Наша коллега возьмет на себя заботу о юном Тоби. За ручку будешь его вести в полном смысле слова.

Пирсон, который все еще шарил в холодильнике, поднял голову и сказал:

– Только пусть не отпускает ее и на обратном пути.

– Выходим в семь, – объявил О'Коннелл, вновь обращаясь к сидевшим за столом. – У каждого из вас есть копии распечаток… в том числе и у вас, – бросил он через плечо Пирсону. Затем Гейл посмотрел на часы: – Скажем, час. Ознакомиться и каждому уяснить свои особые задачи.

Группа разошлась, а О'Коннелл направился к двери, кивком пригласив Сару следовать за ним. Минуту спустя они оказались на свежем воздухе.

– Как твои ребра? – спросил он.

– Туго, но стерплю.

– У тебя бывало похуже. – О'Коннелл сел на приступок крыльца. – Знаешь, тебе незачем туда ходить. Можешь следить за всем отсюда. – Ее молчание послужило ответом. – Компания у нас пестрая, – продолжил он, – но стоящая. Доставят нас и туда и обратно.

– Если мы найдем недиетическую содовую, – откликнулась Сара. И села рядом.

– А, да, Тоби. В Бенгази его встретил. Хороший парень. Понять не мог, чего он кругами ходит вокруг города, где электричества едва хватает, чтобы воду вскипятить, потом выяснил, что он познакомился с человеком, которого очень интересовала моссадовская [33]33
  Моссад – разведывательная служба Израиля.


[Закрыть]система слежки. – О'Коннелл сощурился, припоминая: – Полковник какой-то. По-моему, дал Тоби лейтенанта. Мог бы и майора дать. Тоби очень фуражка понравилась.

Сара рассмеялась, потом замолчала.

– Ты за него не беспокойся, – добавил ирландец.

– Беспокоюсь я не о нашем компьютерном виртуозе.

– Знаю, – отозвался О'Коннелл. – Держали его на верной мушке – и не пальнули. – Сара ничего не сказала. – Есть шансы, что Джасперс все еще жив.

– А надолго?

– Вот поэтому мы и пойдем по-тихому. – О'Коннелл помолчал. – Слушай, как думаешь, мне не стоит об этом нашей команде говорить? Ты берешь на себя Тоби. Я позабочусь о профессоре.