Текст книги "Заговор"

Автор книги: Джонатан Рабб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 33 страниц)

– Мне нужно заглянуть в некоторые папки, – начала она.

– И естественно, допуска от госдепа у тебя нет.

– Томми, – Сара улыбнулась, – я же сказала: это одолжение, а не услуга по делу.

Он помолчал, затем кивнул:

– Понятно. И что же это за папки?

– Старые.

– Насколько старые?

– Из тех, что не вводятся в компьютеры. – Теперь уже она помолчала. – Из тех, что хранятся в Д-5.

Глаза выдали его мгновенную реакцию.

– Д-5. – Улыбка Томми была явно вымученной. – И откуда тебе об этом известно?

Сара ничего не отвечала и не сводила с него глаз.

Прошло еще несколько секунд, и Томми отрицательно покачал головой:

– Извини, дорогая. Это несколько за пределами юрисдикции одолжения. Не говоря уже о сумятице всю эту неделю: служба безопасности весь город прочесывает, всюду рыщет. Нам всем стоит быть поосторожнее.

– Томми, я обещаю, что ничего не возьму. Мне всего-то и нужен уровень семь…

– Я полагаю, этого разговора мы с тобой не ведем.

– У тебя есть допуск, ведь так? – Сара ждала, изучая его лицо. Потом заговорила, очень четко выговаривая слова: – Он у тебя сейчас справа.

Их долгие прощальные объятия предоставили ей полную возможность вытащить у него из кармана пропуск и заменить его мастерской подделкой. При том что Томми в городе несколько дней не будет (ее источник сведений о Карлисле работает первоклассно, во всяком случае, заслуживает лишней тысячи), пользоваться пропуском ему незачем, стало быть, и подделку никто не обнаружит. Она того и гляди нарушит закон о государственной тайне, но это уже другое дело. Ребята из Минюста, несомненно, потребовали бы объяснений: она рассчитывала на то, что последствия первой попытки Эйзенрейха на некоторое время отвлекут их. Впрочем, в какой-то момент, догадывалась она, к ней послали бы кого-нибудь из друзей-приятелей, дабы… убедить зайти на пару слов. Это усложнило бы дело, а рискнуть стоило.

И вот она стоит перед ничем не примечательной дверью: их, дверей, всего две в этом длинном изолированном коридоре, упрятанном в глубине четвертого подземного этажа подвалов министерства юстиции. Стеклянная табличка с надписью: «Д-5». До сих пор пропуск Карлисла провел ее через три раздельных поста, на каждом из которых стоял во всеоружии морской пехотинец – недавнее нововведение. Ни один из молодцев ни слова не проронил, полагаясь на всевозможные электронные приборы, подтверждавшие ее допуск. Еще до прихода сюда Сара знала, как ей повезло: минюст немного отставал от времени и датчиками идентификации по сетчатке глаз обзавестись не успел. С другой стороны, она представить не могла, кому еще могли понадобиться материалы по Темпстену или, говоря точнее, кто стал бы терять время на то, чтобы отыскать их здесь. Секретно, но устарело. Так выразился Томми. Такое сочетание, очевидно, и помогло ей проскочить.

Сара приложила пропуск к окошечку электронного стража, через шесть секунд дверь, клацнув, отворилась, и она переступила порог, едва не налетев на полку, находившуюся всего в двух футах от двери. Тут же над головой зажглись лампы дневного света, и таинственный Д-5 оказался всего-навсего очень длинным проходом с полками до потолка, которые были забиты папками и тянулись по всей длине коридора. Закрыв дверь, Сара сверилась с небольшой схемой, висевшей на стене, где стрелочками и квадратиками обозначались все полки по годам хранения. Тысяча девятьсот шестьдесят девятый находился на третьей от конца.

Минут пять пришлось потратить на поиски двух тоненьких папок по Темпстену, в каждой из которых содержалось по пять-шесть листов – некоторые написаны от руки, другие торопливо отстуканы на машинке, повсюду пятна грязи. Ясно, что в эти папки давным-давно никто не заглядывал.

Объяснение того, почему материалы помещены в Д-5, давалось в нескольких коротеньких предложениях внизу на первой страничке. Сара прочла:

«Трагедия, известная под названием „Темпстеновский проект“, остается не до конца выясненной. Возраст пострадавших в ней от восьми до восемнадцати лет; дальнейшие гласные обследования или официальные следственные действия в их отношении, несомненно, вызвали бы у детей серьезные осложнения. Исходя из этого и на основании имеющихся полномочий комиссия приняла решение изъять из обращения все сведения об именах, датах, а также иные данные личного характера на срок не менее пятидесяти лет».

Впрочем, лишь несколько последующих строчек давали истинное представление о том, что столь явно беспокоило комиссию.

«Комиссия также считает необходимым пристально следить за тем, как протекает развитие этих детей. Для чего время от времени материалы должны пополняться обновленными данными и сведениями, имеющими отношение к данному делу».

Слежка под маской заботы. Классическое ухищрение. Остальные материалы в папке содержали подробное описание событий, имевших место в 1969 году.

«Восемнадцатого августа приблизительно в три часа утра в участок шерифа Темпстена прибыли двое детей (предположительный возраст десять и двенадцать лет), окровавленные и избитые. В течение нескольких часов ни один из них не говорил, не представил объяснений, почему выглядит таким образом. Принимая меры, шериф направил трех своих помощников по следам мальчиков. Пройдя три мили в глубь Хайриджского леса, помощники вышли на огражденный лагерь, где стояли четыре хижины и небольшой дом. Прибывший туда после полудня шериф описал увиденное как „нечто невообразимое: ребятишки носились, как свирепые звереныши, с ножами, дубинами, с чем угодно, что могли пустить в ход как оружие“. Это подтвердили еще несколько человек, бывших на месте. К шести утра все дети были собраны. Двое оказались мертвыми, смерть наступила, очевидно, в результате ушибов головы, полученных до прибытия кого-либо из помощников шерифа.

Осмотр местности показал, что хижины пусты. Только в единственном доме найдено нечто существенное. Внутри обнаружены тела двоих взрослых, заколотых до смерти. Обнаружены также документы, приобщенные к делу».

Сара пролистала несколько страниц. Что бы на них ни сообщалось, к делу это имело мало отношения: ничего, что объясняло, как вообще дети оказались в лесном лагере или что могло стать причиной их жестокости. Вместо этого материалы содержали простую детализацию событий следующих нескольких недель, последовавшей госпитализации детей и попыток разыскать Антона Вотапека, чье имя значилось на некоторых обнаруженных документах. После неудачи в розыске Вотапека комиссии ничего не оставалось, как придать своим усилиям статус «продолжающегося расследования». Последняя страница, датированная 9 января 1970 года, скреплялась несколькими подписями.

Сара быстро взялась за вторую папку. Первое, что она увидела, раскрыв ее, был список из четырнадцати фамилий с указанием имени, возраста и номера телефона. Дети Темпстена. Прочла список. И уже хотела перевернуть страницу, как ее глаза впились в фамилию, занимавшую в списке третью от конца строчку. Какое-то время Сара всматривалась в буквы, не очень веря тому, что читала. «Быть этого не может!» – подумала Сара. Поначалу она была готова объяснить это чудовищным совпадением (в конце концов, имя-то было довольно распространенное), но инстинкт ее не обманывал. Фамилию она нашла тут, упрятанной за семью замками допусков, в месте, куда вход ей был заказан навсегда. Не важно, что она понятия не имела, как эта фамилия здесь оказалась. Она ее нашла, и так или иначе, но это служило подтверждением. Это точно он. Имя, возраст.

Уолтер Пемброук, шестнадцать лет.

Пемброук, золотой мальчик, третий из самых молодых вице-президентов в истории.Каким-то образом он был связан с Темпстеном.

Должно быть что-то еще. Сара взялась за следующую страницу, надеясь отыскать подтверждение, но наткнулась только на свежие данные, которые так старательно собирала комиссия. Абзац за абзацем о каждом ребенке (всякий раз скрупулезно указывается изменение адреса либо номера телефона), но ничего о Пемброуке. Ничего. Вчитавшись повнимательнее, Сара выяснила, что приводится описание только детей с одним общим тревожным признаком: все они умерли от ран, полученных в лесном лагере, но большинство в автокатастрофах. Сверившись с датами, Сара убедилась, что только четверо из четырнадцати пережили свой девятнадцатый день рождения.

Быстро пробежала глазами список уцелевших. Потребовалось мгновение, чтобы уловить связь. Было что-то знакомое в двух последних именах… Грант, Эггарт.

И тут ее как током ударило.

Стрельба по голландским дипломатам во время заварухи на прошлой неделе. Эггарт, убийца, застреленный на ферме в Виргинии; Грант, полицейский, убивший его, а потом сам расставшийся с жизнью.

Еще одно подтверждение первой попытки Эйзенрейха.

Простые факты, нужные ей, увязывающие все воедино, взирали на нее с листа бумаги. И все же ничего, кроме имен, у нее не было. Имена волнующие, слов нет, однако…

Сара глянула на последнюю фамилию в списке. Элисон Крох.Рядом десять цифр телефонного номера. Никаких обновлений и изменений. Никаких явных связей. Шестилетняя девочка, которой теперь за тридцать.

Сара записала номер и сунула бумажку в карман. Затем поставила папки на место и пошла к двери.

Элисон Крох. Вот с этого она и начнет складывать из фрагментов картинку.

* * *

Ксандр остановил свой выбор на знакомой чайной возле библиотеки. Нужно было посидеть над записями Карло, а возможно, если быть честным, уйти подальше от института. Слишком уж свежи и реальны оказались воспоминания. Ему нужно передохнуть несколько минут, для чего и купил «Трибюн». Кроссворд. Определенность в клетке пятнадцать на пятнадцать.

Ксандр застрял на первой же странице. Шагая по Стор-стрит, взглянул на передовицу про крах рынка зерна: паника охватила улицы Чикаго вчера с утра пораньше. Сообщения о фермерах в Айове, которые уже вооружались и сплачивались, чтобы помешать правительственным чиновникам замерить наличные запасы зерна. В ответ «Каргилл агрикалчурэл» выступила с заявлением: все поставки зерна за пределы Соединенных Штатов должны быть приостановлены на неопределенное время. Ксандр пробежал глазами заметку, не желая признаваться себе в том, насколько это связано с Эйзенрейхом, однако ничего не смог поделать: одно-единственное имя заставило его застыть посреди улицы. Мартин Чэпманн. Умер, самоубийство…

Ксандр воззрился на газетные строчки, вспоминая досье, прочитанное во Флоренции. Чэпманн. Шайка Седжвика: «Читающему дано самому представить, что он намеревается делать с ними».Больше представлять не надо. Остается один вопрос: как далеко зайдет эта первая попытка? Еще ужаснее, если Вашингтон с Чикаго всего лишь эксперименты, какова же разрушительная сила хаоса, который намерен развязать Эйзенрейх? Сколько еще рынков отдаст Седжвик на уничтожение своим сообщникам?

Ответ – и Ксандр это знал – лежал в манускрипте. Прежде всего, однако, ему нужно воспринять книгу такой, какова она есть, а не такой, какой трое безумцев сейчас ее используют. Это значит – вникнуть в ее контекст, в ее родословную. А это значит – записки Карло. Сунув газету под мышку, Ксандр зашагал к чайной.

Через несколько минут он уже с головой ушел в историю рукописи.

«Эйзенрейх озаглавил свой манускрипт „О господстве“. Но кому бы в голову пришло, что под этим кратким и безобидным названием кроется столько дерзости и отваги?»Явно не каталогизатору восемнадцатого века, поместившему манускрипт в один раздел с памфлетами четырнадцатого века, гневно обличающими церковное господство. Отнюдь не подходящее место для документа, автор которого склонен к пересмотру природы власти. «Да взгляни этот Людовико Буонамонте хоть одним глазком на письмо-посвящение, тут же увидел бы ошибку, и, возможно, манускрипт не затерялся бы еще на двести лет». Читая записи своего приятеля, Ксандр ощущал и восторг, и разочарование одновременно. Четыре абзаца потрачено на доказательство некомпетентности синьора Буонамонте.

Неудивительно, что путь, каким следовал Карло к немецкому варианту манускрипта, был далеко не прост. На деле восемь лет ушло у него только на то, чтобы отыскать название оригинала. Трудность заключалась в том, что немногие ссылки на рукопись, какие были в ходу, неизменно касались либо «Науки Эйзенрейха», либо, что еще более уничижительно, «Швейцарских бредней». «От второй, – раздраженно говорилось в записях, – никакого толку. А первая – ребенку известно, что она бесполезна».Никакого упоминания «О господстве».

Перст судьбы: название Карло отыскал по чистой случайности. Сверяя кое-какие цитаты в студенческой курсовой о церковных судах во времена инквизиции, он наткнулся на переписку двух испанских епископов, один из которых, находясь под сильным впечатлением от небольшого неизвестного трактата, назвал его «зловещей теорией, толкующей, как наилучшим образом предать полную бренную власть в руки церкви». Какое-то время Карло не придавал этому никакого значения, пока не ознакомился с суждением второго епископа, нашедшего, что рукопись есть «не что иное, как обычные швейцарские козни». И название: «О господстве». Автор явно швейцарец. Еще немного поисков, еще несколько писем, и Карло установил имя автора. Некий Евсевий Якоб Эйзенрейх. «Сегодня, – завершается одна из записей, – мы пьем шампанское».

Находка имени, однако, породила еще большие трудности. Для чего два католических епископа взялись за манускрипт? И почему они решили, что речь в нем идет о господстве церкви? Речь шла о власти и хаосе, владычестве и воздействии на умы. «Концы с концами не сходятся. Церковь и Эйзенрейх? Для меня в этом никакого смысла».Записи сохранили упоминания о двух изматывающих днях, когда Карло сидел и пил кофе чашку за чашкой, почти убедив себя, будто забрался в безысходный тупик. Тем не менее через три дня записи начались фразой: «Это не может быть совпадением. На сей раз меня не проведешь».Интересно, подумал Ксандр, сколько раз его приятель взывал к самому себе, заставляя себя вновь влезать в драку. Итак, урывая время от университета, Карло два месяца просидел в библиотеке Ватикана, штудируя бесконечные тома архивных списков. «Естественно, идиотам, составляющим эти бумажные рулоны, мало одного имени автора. Только названия! И когда эти церковники выучатся?»Пропуски доставили Карло немало неудобств, а для Ксандра они были облегчением. Нет ни имен, ни ссылок. Нет ссылок – нет и легкого доступа к манускрипту, аккуратно уложенному между страниц средневекового тома.

В конце концов Карло обнаружил шесть произведений о политике церкви, имеющих название «О господстве». Одним из них оказался разысканный им в Белграде немецкий перевод. Однако этот экземпляр имел значительные повреждения: размытые пятна и порванные страницы позволяли знакомиться с теорией лишь отрывочно. Воодушевление, какое испытал Карло от открытия, было, естественно, чрезвычайно велико, но состояние книги его не удовлетворило. «Ты как будто испытываешь меня, прикидываешь, насколько во мне воли хватит. Но веруй, мой Эйзенрейх. Я тебя непременно отыщу».К сожалению, ни одна из четырех следующих книг «О господстве» в ватиканском списке не принадлежала перу швейцарского монаха. Три оказались трактатами восемнадцатого века, а одна – рассуждением о божественном вмешательстве. Последнюю Карло нашел в Милане за четыре дня до приезда Ксандра во Флоренцию. «Осталась всего одна. Это должна быть она. В этом я уверен».

Шестая поджидала в собрании Данцхоффера, похороненная где-то в темных хранилищах Института исторических исследований.

То, что теперь все свелось к довольно-таки простой задаче – отыскать эти документы и извлечь манускрипт, – сначала обрадовало, а потом встревожило Ксандра. За третьей чашкой чая он принялся рассуждать: «Если все так ясно и понятно, то не окажется ли все легко и понятно и Тигу со товарищи? Экземпляр Карло они нашли, почему бы и этот не отыскать? И название им известно. Уже много лет. Поискали по-быстрому в Ватикане…» Ответ пришел так неожиданно, что Ксандр чуть не поперхнулся. Тиг узнал о существовании третьего экземпляра всего несколько дней назад. Не было нужды ничего по-быстрому искать в Ватикане, потому как они не знали, что там есть что искать. Даже уже зная о третьем варианте, Тиг никогда не сумел бы проложить связующую нить между Эйзенрейхом и церковными документами. Это было удачей, счастливым везением. Даже Карло называл свое открытие епископских писем как «дар Божий. Я отблагодарю Его всецело, когда манускрипт окажется у меня в руках».

Эти игриво-непочтительные слова – последнее, что написал Карло. Беззаботность стиля, легкие тычки и удары, отступления о лучшем во Флоренции капуччино – все это напоминало Ксандру о человеке, которого он знал с первых дней работы с Ландсдорфом. Тот зачастую называл Карло «эмоциональным Средиземноморьем». «Замечательный ум, но постоянно весь взбаламучен… избытком энтузиазма» – если когда-либо существовало выражение, определяющее разницу между тевтонами и их южными соседями, то Ландсдорф его отыскал. Когда Ксандр передал Карло замечание Ландсдорфа, итальянец сначала отмахнулся от него, будто назойливую пчелу от себя отогнал. Потом, пожимая плечами, улыбнулся: «Он прав, разумеется. Только вот какое же чудо эта взбаламученность!» Быстро подмигнул, слегка хохотнул. В этом весь Карло.

Красноречивее, впрочем, такая деталь. Для человека, видевшего лишь небольшие кусочки поврежденного варианта манускрипта, выписки из которого разбросаны по тридцати с лишним страницам заметок, Карло выказал сверхъестественное понимание его целостности. Более того, благодаря Пескаторе Ксандр увидел Эйзенрейха под тем углом зрения, какой отвергал стереотип, признанный слишком многими учеными. Слов нет, теория власти и господства (в переложениях Карло) делала подход Макиавелли заказным, даже выпрашиваемым, однако Ксандр не мог не изумляться столь явной гениальности. Если Карло прав, то Эйзенрейх выказал понимание искусства управления государством, которое по крайней мере на два столетия опережало свое время.

Записи обещали многое. Теперь пришло время выяснить, насколько манускрипт отвечает этим обещаниям.

* * *

Сара ожидала, что номер давно отключен или в лучшем случае ее переадресуют к другому. То, что получилось на самом деле, оказалось для нее полной неожиданностью.

Она позвонила из автомата на углу Восьмой и Ди-стрит.

– Алло. – Голос на другом конце женский, тихий, неуверенный.

Сара молчала, слегка растерявшись.

– Алло… Антон, это ты?

Этого вопроса хватило, чтобы Сара еще дольше молчала, гадая про себя: Элисон?

Опять ничего.

– Кто говорит? – В голосе нет ни недоверчивости, ни следа встревоженности, одно любопытство. – Алло?

– Да, здравствуйте. Это… Сара.

– Здравствуйте, Сара.

– Я говорю с Элисон… Элисон Крох?

Еще одна пауза.

– Да… Да, это Элисон говорит. А вы Сара?..

– Сара… Картер. Вы ждали, что Антон позвонит?

– Он знает телефон. – Молчание. – Это Антон попросил вас позвонить?

Сара опять замялась, прежде чем ответить:

– Да. Он просил меня… он хотел, чтобы я пришла и поговорила с вами. Вас это устроит?

– Ладно. – Снова молчание. – Это Антон дал вам телефон?

– Да.

– Он сказал, что хочет, чтобы вы пришли?

– Да, – ответила Сара.

– Тогда… все, наверное, правильно. – Она, однако, отнюдь не торопилась дать адрес. Спросила: – Антон все объяснил?

– Нет. – Сара подождала, потом продолжила: – Он сказал, что вы мне объясните, но только если захотите, чтобы я пришла.

Еще несколько мгновений молчания.

– Ладно.

Разговор этот состоялся полтора часа назад. За это время Сара первым же рейсом вылетела в Рочестер, штат Нью-Йорк, арендовала машину и добралась до Темпстена. Она понимала, насколько необходима эта поездка, но ей все больше и больше делалось не по себе от предстоящей встречи с одной из последних, кто уцелел. «Все еще тут. Все еще так близко. Почему ей позволили жить?» – гадала Сара.

Небольшой одноэтажный дом, комнаты три-четыре, не больше, крытое крыльцо с фасада. Стоит на тихой улочке. Сара прижала машину к обочине и остановила. Пока шла по дорожке, заметила колыхание занавесок: кто-то нетерпеливо ждал гостей. Не успела она дотянуться до звонка, как дверь распахнулась: на пороге стояла Элисон Крох – в простом ситцевом платье, волосы завязаны в хвост. Для женщины, которой уже за тридцать, она выглядела поразительно молодо. Тоненькая, гибкая, стройная, с длинными густыми рыжими волосами, струившимися по спине.

– Вы, наверное, мисс Картер, – сказала она, отступая и провожая Сару через короткий коридор в гостиную. Обстановка скудная: диван, два кресла, книжные полки, телевизор. На журнальном столике стояли два стакана и кувшин. – Надеюсь, вы любите лимонад, – сказала Элисон, принимая у гостьи пальто и вешая его в стенной шкаф. – Я его сама делала.

Сара кивнула и прошла к дивану.

– Да, очень. – Подождав, пока Элисон усядется, села сама. – Спасибо, что согласились повидаться со мной.

Элисон кивнула, отводя взгляд от глаз Сары.

– Вы тут одна живете?

– Да. Если не считать, когда Антон приезжает. Тогда не одна. – Улыбнулась и отпила лимонада.

Когда лицом к лицу, хрупкость и слабость в ней еще больше заметны, подумала Сара.

– Он часто приезжает?

Элисон покачала головой и еще отпила из стакана. Она по-прежнему отводила взгляд.

– Почему Антон попросил вас приехать?

– Он сказал, чтобы я поговорила с вами.

– Как те, другие? – Первый раз в ее голосе Сара различила раздражение.

– Другие? – переспросила она.

– Врачи. Которые хотели поговорить о… школе. – Элисон уставилась в одну точку и умолкла.

– И это вас беспокоит?

– Я не люблю об этом говорить. – В ответе никакого укора, лишь простое уведомление. – Я очень немного помню. Правда, смешно? – Попыталась улыбнуться и опять отпила лимонада. – У меня фрукты есть. Сама их выращиваю, в теплице. Хотите попробовать? – Не дожидаясь ответа; Элисон вскочила и пропала за дверью, что открывалась в обе стороны.

Оставшись одна, Сара принялась рассматривать фотографии, скрытые среди безделушек на полках, и раздумывала, что таится за испуганными глазами женщины, с которой она только что познакомилась. Пляжные сцены, Элисон, помоложе, бредущая по пояс в океанской воде, рядом с нею мужчина, старше ее (Вотапек, без сомнения), улыбается во весь рот. А взгляд все время неспокойный. Даже на выцветших фотографиях.

Дверь распахнулась.

– У вас тут чудесные вещицы, – улыбнулась Сара. Элисон поставила поднос на столик и кивнула:

– Подарки. От Антона.

Сара спросила:

– Вы с ним когда-нибудь говорили о школе?

Элисон отвела взгляд от Сары, ее лицо ничего не выражало. Потом она села, взгляд остановился на вазе с фруктами. Некоторое время казалось, что для нее больше ничего в комнате не существует. Наконец подняла голову.

– Хотите фруктов? – спросила Элисон, улыбаясь более натянуто, чем прежде.

Сара покачала головой:

– Я рассчитывала поговорить о школе.

Снова никакой реакции, пока взгляд Элисон не метнулся в угол комнаты, глубокое дыхание выдавало усилие, с которым она сдерживала себя. Обратив к Саре лицо с повлажневшими глазами, она пыталась улыбкой сдержать слезы.

– Я не люблю говорить об этом. – Слезинка скользнула по ее щеке.

Сара мягко настаивала:

– Тогда почему вы попросили меня приехать?

– У меня не часто бывают гости. – Элисон смахнула слезинку. – Так… приятно, когда приходят люди.

– Причина только в этом?

Первый раз Элисон посмотрела прямо на Сару, и та разглядела кое-что во взгляде молодой женщины. Элисон резко притянула ногу к груди, положила голову на колено, вновь уставившись на вазу.

– Школа была давно.

– Я понимаю.

– Нет, не понимаете. – Опять никакого упорства в голосе, просто сообщила о факте. – Никто не понимает. Ни Антон. Ни Лоуренс. Никто. – Она взглянула на Сару, в глазах мелькнули слезы. – Все было приятно, так, как и должно бы быть. Там… такое чудесное место. – Слезы стали пробиваться сквозь улыбку. – Мы были вместе, все учились… вот почему мы там находились, знаете. Как быть сильными, как взять то, что принадлежит нам. – Взгляд ее вновь метнулся в угол, улыбка увяла. – А потом все такие злые… – Голос упал почти до шепота, слезы перехватили ей горло. Вот-вот, казалось, она даст им волю, исторгнет поток, но вдруг она остановилась. Один долгий вдох… и Элисон вновь обернулась к Саре: – Хотите фруктов?

Сара некоторое время невидяще смотрела на нее, собственные чувства были взбудоражены этим порывом: еще более знакомо и так безысходно реально. Элисон вся ушла в себя, в глазах ее не было ничего, напоминавшего о недавних минутах, только странное напряжение: она отдалялась от собственных воспоминаний.

– Вы мальчиков имеете в виду? – тихо спросила Сара.

Еще один миг узнавания, потом – ничего. Хрупкая, тихая, сдерживающая себя, Элисон покачала головой:

– Мальчиков? Я не понимаю.

– Мальчиков, которые умерли, – напомнила Сара. – В школе.

Слезы потекли по щекам, и все же ничто в выражении лица не выдавало ни малейшей реакции на слова Сары. Только рука Элисон судорожно сжималась и разжималась. Она отрицательно покачала головой, невзирая на то, что слезы катились по щекам. Ответила:

– Я не помню никаких мальчиков.

Но Сара поняла, потому что у нее были собственные воспоминания: неделями, месяцами отрешалась от памяти о жизнях, ею оборванных. Руки, сжимающиеся и разжимающиеся, – бессознательные механические жесты, внедренные посредством врачебного гипноза, позволяли ей избавляться от ужаса. Воспоминания, стертые до тех пор, пока она не выучится переносить их. Как долго, думала Сара, пряталась за теми же уловками Элисон? Как долго люди, ответственные за ложь и тайну, вынуждали ее оставаться жертвой ненависти к самой себе?

– Успокойся, – произнесла Сара тихим заботливым голосом. – Я как раз понимаю. Тебе не нужно вспоминать.

– Такое было хорошее место. – Элисон склонила голову, взгляд сделался отрешенным. – А потом все пошло не так.

– Как? – спросила Сара. – Как «все пошло не так»?

Элисон повела головой из стороны в сторону. Неожиданно она вскинула голову, взгляд стал осмысленным.

– Ведь было неправильно опять пробовать, правда?

Сара удивилась и спросила:

– Пробовать – что?

– Ведь у них опять все не так пойдет, правда?

Опять?!Сара сидела не шевелясь.

– Антон не догадывается, что я знаю, – продолжала Элисон, устремив глаза в неведомую даль, – но я знаю. Хотя он и обещал. Хотя и говорил, что все будет хорошо и он не позволит, чтобы все пошло не так. – Взглянула на Сару. – Плохо было делать это опять. Я знаю. Я видела.

Сара заставила себя выйти из оцепенения.

– Что вы видели, Элисон?

Натянутая улыбка. Тряхнула головой.

– Плохо было делать это опять. Вот почему я попросила вас приехать. Вам надо сказать ему, что это неправильно.

– Опять делать – что? – Сара знала ответ, но ей нужно было услышать его от Элисон.

Женщины пристально смотрели друг на друга. Потом Элисон встала, подошла к книжной полке и, вытащив снизу несколько книг, достала из укрытия видеокассету.

– Это я у Антона взяла. Взяла, чтобы знать.

Спустя пятнадцать секунд она уже была у телевизора, вставляла пленку в видеомагнитофон.

Не успела Сара ни о чем спросить, как загорелся голубой экран. Появились слова, крупный черный шрифт: «ТОЛЬКО ДЛЯ РУКОВОДИТЕЛЯ – ОСОБЫЕ МЕРЫ ПО НЕДОПУЩЕНИЮ ПРОСМОТРА И ОГЛАШЕНИЯ». Мгновения спустя их заменила тонкая полоска внизу экрана: счетчик времени сбрасывал минуты и секунды. Дата съемок – 7 апреля 1978 г. Место – Уинамет, штат Техас. «Тысяча девятьсот семьдесят восьмой, – подумала Сара. – Боже мой, это никогда не прекращалось».

Экран ожил, на нем появилась стайка ребятишек шести-семи лет от роду, сидевших вокруг женщины в центре комнаты, в месте, которое называлось Обучающий круг. Название дугой свисало с потолка – каждая буква вырезана из цветной бумаги, каждая – своего оттенка: явная работа маленьких ручонок. Женщине было под пятьдесят, все в ней дышало лаской, свойственной людям, занятым формированием очень юных душ. Она им читала. Почитав несколько секунд, положила книгу на стопку других и взглянула на детей.

– Бедная Золушка, – начала она, – как много людей плохо с ней обращались! Например, я ничего хорошего не могу сказать о ее сестрицах. А вы можете?

– Они были совсем нехорошие, – воскликнула одна кроха, так спешащая порадовать правильным ответом, что слова вылетали у нее изо рта скорострельным чередованием слогов и вдохов. – Когда принц пришел смотреть на их ноги, а Золушке правая туфля по ноге пришлась, так сестрицы ее были плохие и злые, потому что им не удалось. – Легкий кивок головы, робкая улыбка: и то и другое свидетельствовало, что толкование завершено.

– Я согласна, – улыбнулась учительница.

– Я их ненавижу, – обронил маленький мальчик, сидевший на стуле слева и подпиравший голову кулаками. В голосе его не было ни малейшей угрозы.

– Ненавижу – это очень сильно сказано. – Учительница будто ждала ответа. Мальчик пожал плечами, как пожимают только маленькие дети: подняв плечи до самых скул в неумышленном преувеличении. – Но думаю, ты прав. Вряд ли сказано чересчур сильно. – Ее взгляд очередью прошил цепочку детских глаз. Сара почувствовала: учительница ждет, даже надеется, что последует ответ. Ясно, что Обучающий круг давал урок весьма особого свойства. – Давайте попробуем вспомнить все дурное, что сделали сестрицы, – продолжила учительница.

Из выкриков детей быстро сложился длинный перечень дурных поступков. Самый плохой назвал застенчивый малыш, который долго дожидался, пока другие умолкнут, прежде чем заговорил сам:

– Из-за них она чувствовала себя очень плохой, и они ей говорили, что ее никто не любит.

Тишина заполнила класс, несколько голов повернулись к малышу, а учительница, придав голосу материнский тон, прибавила:

– И это, наверное, самое дурное, правда? Заставлять таких необыкновенных людей, как Золушка, чувствовать себя чужими, ненужными, думать, что они сделали что-то не так.

Малыш, уставившись в пол, кивал, не переставая мять пальцами ковер.

– И люди, которые так дурно поступают, – продолжала учительница, – не должны быть нашими друзьями, правда? И нам незачем их любить, правда? – Хор согласия. – По правде говоря, иногда нужно не любить некоторых людей. Людей, которые нас пугают, бьют или заставляют чувствовать, будто мы плохие…

– Как чужих! – взвизгнула одна девочка с волосами, связанными в хвостик.

– Как чужих. – Учительница одобрительно кивнула. – Но и других людей тоже. Людей, похожих на сводных сестриц Золушки, которые знали, какая Золушка необыкновенная, но всеми силами старались сделать ей больно. Важно знать, что вам надо остерегаться таких людей. И вы не должны чувствовать себя плохими, если станете их не любить. Не любить их так сильно, что станете ненавидеть.