Текст книги "Заговор"

Автор книги: Джонатан Рабб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц)

Спустя пять минут Сара уже удобно устроилась, пристегнувшись ремнем, в одном из шести кресел в основном салоне самолета. Оба ее спутника уселись по бокам. Интересно, мелькнула у Сары мысль, не ее ли нью-йоркские подвиги причина их осторожности. Неведома и неудержима. На все способна.Будут следить за ней, но на расстоянии. Лететь не близко, если на шесть миль в небеса забрались.

Ускорение на взлете помогло избавиться от некоторого стеснения в плечах, перегрузка вжимала ее в мягкую обивку поднятой вертикально спинки кресла, и спина приходила в норму просто от физического усилия. Еще ребенком Сара полюбила этот момент отрыва, когда двигатель ревет что есть силы, потом следует легкий подъем, когда идет вверх нос, обретший свободу, самолет мягко взмывает, будто тянет за собой невидимую резинку, насыщается ее эластичностью, пока в последнем рывке не пронзает облачную пелену и не вырывается навстречу солнечному свету, оставляя далеко внизу все мысли о земле. Теперь же, когда самолет выровнялся, Сара повернула голову влево и взглянула в небольшой овальный иллюминатор. Желтоватый туман скользнул мимо них: холодное солнце нежило крыло металлическим сиянием. Летели на юго-восток. У Сары всегда было потрясающее чувство ориентации. Она смежила веки.

Вотапек.Передовой рубеж атаки.

* * *

Стайну хватало совсем немного сна. Они вышли на мисс Трент через Джасперса, потом потеряли их обоих во Флоренции из-за «непредвиденных осложнений» возле монастыря Сан-Марко. Анализ на месте мало давал, чтобы объяснить разгром в кабинете, того меньше – чтобы объяснить, зачем этой парочке вообще понадобилось наносить визит профессору Пескаторе. Времени устанавливать наблюдение по всей Европе, разумеется, не было, а это означало, что Джасперсу удалось скрыться с глаз. К счастью, вновь обнаружили Трент: спустя шестнадцать часов, в аэропорте Даллеса, одну и при собственном паспорте. Ее намек ясен: следуйте за мной, оставьте его в покое.

Боб именно так и поступил, хотя спустя несколько часов из Италии стали поступать весьма тревожные вести. Пропал Пескаторе, считается погибшим, в его кабинете разгром, обнаружены пятна крови. В ранних выпусках новостей итальянцы не упоминали двух нежелательных посетителей, однако полиция свои карты прячет надежно. Даже успешно внедренному источнику комитета докопаться до тонкостей не удалось. Бобу было трудно поверить в то, что Трент либо Джасперс хоть как-то причастны к исчезновению, с другой стороны, он никак не мог нащупать, что реально связывало фактически безвестного итальянского теоретика от политики с Шентеном и его компанией. Слишком много предположений, неопределенности, чтобы сделать хоть какие-то значимые выводы.

Впрочем, все эти зигзаги и метания делу во благо. А вот что и впрямь ставило палки в колеса, так это способ, каким ему приказано вести операцию: встречи за завтраком с О'Коннеллом (все вне графика и без записи), уход Притчарда от прямых ответов всякий раз при запросе новой информации, внезапное, с его стороны чересчур усердное пользование сейфом, куда прятались бумаги, которые Притчард беспечно оставлял на столе еще неделю назад. Боб не очень понимал: то ли его втягивают в какие-то игры сильных мира сего, то ли есть причина подозревать внутреннюю утечку. Вдобавок ко всему О'Коннелл замкнул рот на замок, с головой ушел в донесения, перестал вступать в обычные перепалки, которые вносили смысл в отвлеченные слова на листе бумаги.

Неизвестно почему, ирландец отдалялся. Бобу уже доводилось переживать такие перепады настроения, в наихудшем виде – после Аммана. Тогда Стайн приписал это неведомому виду эмпатии, приступу сочувствия. О'Коннелл с давних пор слишком близок, слишком сведущ: былой агент, он, как в зеркале, видел себя в потерянном выражении лица женщины, силящейся вновь обрести опору, сойдя с грани жизни. Тогда он ушел в себя: двухнедельный отпуск – куда дольше, нежели обычный запой на пару дней. Боб ни о чем не расспрашивал, О'Коннелл этого не обсуждал. И вот теперь Стайн поневоле ломал голову: неужели ирландца опять понесло?

Вот почему Боб сидел, запершись в своем кабинете, часами пялился в монитор компьютера, не замечая пакетиков из-под сырных шариков, захламивших пол возле мусорной корзины. Не то чтобы периоды сосредоточенности в уединении не были нормой, но на сей раз он ощущал себя в полной изоляции, все связи с двумя другими кабинетами на шестом этаже прервались, оставив неясное ощущение того, что бесповоротно. Сбитый с толку последней встряской, Боб позволил себе расслабиться, махнул рукой на сведения, задумался о личной стороне всего этого. Теперь вот пытался обрести обычную свою бесстрастность и обратить хитросплетения действительного мира в скрытую, безымянную игру. Слишком многим факторам позволял он умалять свои способности эту игру вести.

Все начало вставать на свои места сорок минут назад, когда Боб решил сменить направленность поиска.

Вместо того чтобы привязывать все к Шентену, он стал отслеживать даже самые отдаленные связи между основными игроками. Перекрещения их выдали один из ряда вон выходящий вариант: Эйзенрейх, загадочная рукопись, на которую Пескаторе угробил половину своей ученой жизни, похоже, наделяет смыслом слово, сорвавшееся с губ умирающей девчушки в Монтане. Каким-то образом Тига, Седжвика и Вотапека связывала эта книжица, существования которой еще никто не доказал.

Боб, что вовсе не характерно, решил придержать этот вывод для себя.

Ценой подобной решимости, однако, стало бремя ответственности: пришлось взять на себя обязанность сводить концы с концами в сведениях, которые так или иначе объясняли смерть одного ученого, исчезновение другого и возвращение бывшей оперативницы, такой хрупкой, что на сей раз ей, может, и несдобровать.

Играть такую ответственную роль Боб Стайн не привык.

* * *

Ощущение мягкого падения при снижении пробудило Сару. Она не впадала в сон, никаких видений, во всяком случае, но знала, что подсознательно ее мозг продолжает отбирать кусочки, которые начали складываться воедино. Подсознательно Сара понимала, что она, как и все люди, в каждый данный момент загружает лишь три процента мозга. И верила, что остальные девяносто семь процентов, если дать им волю, сами принимаются за дело. Вот почему сон всегда так важен.

Проблема была в том, что ее подсознание утаивало ответы, и настолько, что приходилось уповать на инстинкт, дабы в подходящие моменты выявлять необходимые истины. А это значило – работать как положено, позволяя себе забираться в арсенал, поджидающий в подкорке.

Сара всегда так работала. Вспомнились девятилетней давности Берлин, ночная стужа, когда она столкнулась с неким Оскаром Теплицем, коротышкой лейтенантом восточногерманской Штази, [15]15
  Обозначение разведывательной службы Германской Демократической Республики, от названия образованного в 1950 г. Министерства государственной безопасности (Министериум фюр Штаатсзихерхайт) ГДР.


[Закрыть]человеком, выскользнувшим из сети, куда Советы улавливали своих верноподданных, когда начала рушиться стена. Даже тогда Теплиц давал империи всего два года жизни. Он выследил Сару, сказал, что ему нужно выбраться, но не на Запад, а просто – выбраться. Туда, где он мог бы жить сам себе хозяином. И он был бы признателен. Сара тут же поняла, что это даст. Через три дня Теплиц скончался на ее руках, и родился Ферик. Замысел, если абстрактно, от простоты, на деле – от чистого инстинкта. Надуманные хитрости, официальные бумаги: сведения, обнародованные в решающие моменты, чтобы сбить с толку глупых простаков из рушащейся восточногерманской тайной полиции. Факты, пусть и неполные, которые подгоняют, удивляют и ослабляют ее противника. Возможно, это всего лишь далекие отсветы великой истины, но и их хватило, чтобы убедить врага, что его положение хуже. Хватило, чтобы внушить ему страх и сомнение в себе.

Хватило… от жалкого мозга, которому нравилось устраивать тайный склад из открытий подсознательных девяноста семи процентов.

* * *

Ксандр потер ладонью шею у затылка, прикосновение ледяных пальцев к нежной коже дало встряску всему телу. У него всегда так с руками: стоило начать листать или вычитывать заполненные каракулями страницы, как они обращались в промерзшие клешни. В тусклом свете от верхнего освещения зала читать записи было трудновато, тем более что Ксандру не терпелось попасть на рейс 202 «Люфтганзы», вылетавший в 5.35 во Франкфурт. Он устал, но был доволен: удалось разобрать все, кроме двух, двадцать четыре страницы – итальянский текст оказался довольно разборчивым.

С первым томом манускрипта он покончил куда скорее, чем предполагал: Ферик давал ему час до отправки в аэропорт Хитроу. Сначала он просто-напросто предался новизне открытия, восторгу первого просмотра, но восторженность его была недолгой. Если бы ничто не отвлекало от наслаждения научным постижением, чтение, может, доставляло бы ему удовольствие. Только мысли снова и снова возвращались к Вотапеку, Тигу, Седжвику – людям, вознамерившимся нарушить теорию, претворив ее в действительность. Слишком легко теперь понималось, как Вашингтону выпала участь разминки, репетиции, привнесения в двадцатый век теории шестнадцатого века. Уже не недостающее звено в изящном каноне политической мысли – трактат «О господстве» стоял особняком как пособие по манипуляции и принуждению, его современность, актуальность окрашивали каждую страницу в мрачные тона реальности, искажали и извращали отвагу и здравомыслие Эйзенрейха.

Ксандр позволил себе, отрешившись от теории, задуматься о самом человеке. И вынужден был признать, что есть нечто неодолимое, некая уверенность в том, как монах выстроил свои идеи. Как будто он доподлинно верил, что передает на бумаге Божью волю. Ксандру оставалось только надеяться, что подобное божественное вдохновение не двигало троицей нынешних его последователей.

Больше, признаться, тревожило упоминание о четвертом человеке, который дергал за ниточки, управляя другими, сам оставаясь за сценой. Прочитанное наполнило Ксандра еще большим беспокойством не столько за себя, сколько за Сару. Он понимал, что она ввязалась во что-то более опасное, чем любой из них себе представлял. «За меня не тревожьтесь».Делать это, он чувствовал, становилось все труднее и труднее.

– Объявляют посадку, – донесся голос Ферика. – Уберите бумаги…

– Знаю… уберите их подальше! – Фразу эту Ксандр за последний час слышал раз шесть: Ферик настоятельно требовал, чтобы манускрипт был убран с глаз долой. Быть посему.

– Надеюсь, у них найдется кое-что получше арахиса, – бурчал Ферик, кося глазом на двух мужчин, присоединившихся к очереди на посадку. – Крендельки соленые куда вкуснее.

Нью-Йорк. 4 марта, 12.18

Вид с Бруклинского моста открывался великолепный, нижний Манхэттен возносился бетонными выступами, уличное движение было свободным, односторонние объездные пути создавали лишь незначительные задержки. Отгородившись ядовито-яркими конусами, трое дорожных рабочих истово трудились над огромной заплаткой на асфальте мостовой: срочный ремонт до наступления часа пик. Довольно странно, но бригада эта ожидала вызова. Возможно, потому, что пару часов назад именно они и порушили дорожное покрытие небольшим, похожим на лапу якоря приспособлением, опущенным с мчавшейся на хорошей скорости машины. Двое из бригады работали дорожными ремонтниками уже больше трех месяцев. Как-то так получилось, что выбор провести ремонт на мосту пал именно на них. Последний из троицы прилетел только сегодня утром. Специалист-подрывник.

Рабочие аккуратно вырезали пласт покрытия (четыре фута в ширину и два в длину), в центре которого располагалось двухдюймовое отверстие водостока, тянувшегося до самого центра моста. Глубиной не более шести дюймов, сток теперь был заполнен четырьмя брикетами и крохотным черным коробком, сбоку от которого шла, выбираясь на поверхность, резиновая антенна. Сток пузырился залитой в него желтой жидкой смолой, уже начинавшей густеть. Не торопясь, рабочие принялись заравнивать все смесью асфальта с щебенкой, тщательно следя за тем, чтобы антенна тянулась плашмя вдоль наращиваемой поверхности. В десять минут они завершили ремонт, оставив лишь крохотный след от своей работы – утолщенный кончик антенны, торчавший прямо под ограждением моста.

Подрывник собрал свою сумку и направился к стоявшей у въезда на мост машине. Рабочий день, он знал, предстоит долгий. Ничего не поделаешь, у Манхэттена столько мостов и туннелей, которым нужен такой ремонт!

* * *

То ли в Северной, то ли в Южной Каролине они пересели на другой самолет – двухмоторную летающую лодку, – который, одолев последний перелет до острова Вотапека, прыгал теперь по гребням прибоя к пристани. Когда самолет причалил к берегу, стал виден одинокий дом; плоский и широкий, он тянулся поверху крутого утеса, вырастая, казалось, из камней. Легкий стук металла о дерево известил: путешествие окончено. Когда дверца открылась, в салон ворвался густой воздух, поток персикового солнца хлынул на занавеску, отделявшую пассажиров от летчика. Выйдя наружу, трое прибывших поспешили вперед, качающийся причал подгонял их, мерно вздымавшиеся дерево и вода заставляли переваливаться с боку на бок. Крутая стена из зазубренных скал подбиралась к равнине, поросшей травой, которая густым ковром стелилась перед домом. Попасть туда можно было только с помощью канатного подъемника, кабина которого ожидала их слева от конца причала.

Путь наверх проходил взаперти, над головой скрежетал кабель. Кабинка, качнувшись, остановилась, конвойный сдвинул застекленную дверь и вывел Сару на покрытую гравием дорожку. Дом, находившийся в тридцати футах от края утеса, молчаливо взирал, как она шла по узкой полоске, которая, нигде не начавшись, похоже, и не собиралась нигде заканчиваться, вполне довольствуясь незамысловатой замкнутостью. Когда фасад дома скрылся из глаз, слева показался просторный застекленный балкон, рукотворный выступ, уходящий за край утеса.

Там между двумя колоннами одиноко стоял мужчина – узкие плечи застыли, взгляд устремлен в безмятежное море. Услышав шаги, он обернулся. Судя по выражению его глаз, человек он был сдержанный. Об этом же говорила и неестественная скованность его движений, когда он шел навстречу. Далеко не таким представляла Сара Антона Вотапека.

– Добрый вечер, мисс Картер, – сказал он, указывая жилистой рукой на два цветастых кресла из толстого пластика, стоявшие по обе стороны небольшого металлического столика. Сара заметила приготовленные графин и два стакана. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Сара, кивнув, направилась к креслам. «Картер, – подумала она. – Он, должно быть, держал телефон на прослушке, когда я звонила Элисон». Появился еще один человек, придвинул ей кресло и, когда она села, удалился в затененный угол. Вотапек продолжал стоять, явно чувствуя себя неловко при этих приготовлениях к знакомству. Костюм и галстук, пусть и неуместные в здешних тропиках, идеально подходили к его легкой фигуре, с которой плохо вязались бы рубашки-поло и бермуды.

– Надеюсь, путешествие вас не утомило? – спросил он.

– Нет.

– Немного неожиданно, как мне представляется.

– Разве что место прибытия. – Сара устроилась в кресле поудобнее. – Нам необходимо было встретиться. А где и как – не столь уж важно.

Он внимательно посмотрел на нее: не рассчитывал на такую откровенность.

– Понимаю. – Сел, налил себе в стакан лимонада. – Не хотите ли?

– Мне на сегодня уже хватит, – ответила она.

– Да-да, конечно. – Вотапек поставил графин на стол и откинулся на спинку кресла, с удовольствием отдаваясь созерцанию облаков. – Элисон очень любит лимонад. Мой немного слаще.

– Уверена, не затем вы доставили меня в такую даль…

– Это правда, – перебил он, слегка запинаясь, но как-то обыденно. – Я вас сюда доставил потому… меня немного обеспокоил ваш визит к мисс Крох.

– Немного?! – воскликнула Сара. – Столько всяких хлопот… и ради того лишь, что вас немного обеспокоило?

– Возможно, – ответил он, оправляя пиджак. – Возможно, и побольше.

– Мне припоминается, вы были гораздо сильнее, нежели просто немного, обеспокоены, когда мы впервые столкнулись в Нью-Йорке. Слов нет, тут куда приятнее, однако я уверена, песня у вас все та же.

Вотапек повернулся к ней, удивленно выгнув бровь:

– Простите?

– Ваше первое предупреждение, – напомнила она. – В проулке. Надеюсь, те двое уже поправились.

Он все еще недоуменно смотрел на нее:

– Мисс Картер, я удивлен.

Сара взглянула на него: у Вотапека был вид человека, действительно сбитого с толку.

– И полагаю, вы в таком же неведении относительно того, что случилось во Флоренции?

Выражение лица у него не изменилось.

– Флоренция?.. И что это должно означать?

Сара снова выдержала паузу.

– Вы в самом деле понятия не имеете, о чем я говорю?

Вотапек несколько раз моргнул.

– Ни малейшего. – И поднес стакан к губам.

Сара следила за его движениями: по-прежнему скованные, но не более, чем раньше. Она давным-давно научилась замечать малейшие признаки обмана: едва уловимый сдвиг в движении глаз, в подборе слов, даже в наклоне тела. Но в Вотапеке не заметен ни один из разоблачительных знаков. Выходит, он и правда ничего не знал о двух ее стычках с Эйзенрейхом.

– Мне трудно в это поверить, – произнесла она, неожиданно куда более осторожно.

– Во что вы верите, меня не касается. Равно как и ваша личная жизнь.

– Значит, вы привезли меня сюда…

– Я уже сказал, зачем вас сюда доставил, – вновь перебил он. Взгляд, устремленный на нее, стал еще пристальнее, в голосе зазвучало нетерпение: – Меня интересует мисс Крох. Я опять спрошу: как вы ее разыскали?

Сара пыталась постичь смысл сказанного в последние три минуты. Флоренция, Пескаторе, Нью-Йорк… Все это ему ни о чем не говорит? Может, он…

Из петли долой.Фраза всплыла в сознании: посыл подсознательных девяноста семи в помощь для наведения порядка в вопросах, застревающих в мозгу. Из петли долой.В какой-то прошлой жизни вот так же говорила она себе, чтобы устраниться, сохранить свободу духа, отрешенного от всяческих структур и систем. Амман.Агент в безопасности, только когда обособлен. Для Вотапека, впрочем, это лишено смысла. Он – важная деталь в структуре Эйзенрейха. Вычленение из нее только собьет его с цели, отсутствие связи только превратит в объект нападения. Как же получилось, что он остался в неведении о дикой свалке, какой сделалась прошедшая неделя ее жизни? Как?

Человек в темном углу шевельнулся, Сара уловила движение: расправил плечи. У него сильный торс, мощная шея, хотя голова, похоже, маловата для такой крупной фигуры. До странности невозмутимый, он стоял в сторонке, не обращая внимания на игру в кошки-мышки, которая велась у него на глазах. Идеальный послушник, подумала она. Идеальное орудие.

Сара снова перевела взгляд на хозяина, тянувшегося губами к стакану. И тут инстинкт и факт, объединившись, дали ей ошеломляющий ответ: Вотапек ничем не отличается от человека в темном углу. В этот миг Сара разглядела мир Эйзенрейха, каким он был, каким ему надлежало быть: задуманным так, что каждый человек обособлен и тем защищен. Тиг, Седжвик и Вотапек. Каждый из них сам по себе, каждый из них в неведении. Вотапек не знал про Нью-Йорк или Флоренцию, потому что ему не положено знать. Этим заправлял кто-то другой.

Вот она, слабина, какой можно воспользоваться.

– Тут вам придется быть немного точнее, – произнесла она куда более беззаботно, чем минуту назад.

* * *

Ферик приканчивал уже третий пакетик крендельков, на откидном столике перед ним стояла банка пива, пальцы сердито терзали беззащитный целлофановый пакет.

– Остальное немного сложнее, – сказал Ксандр, отправляя в рот кусочек сыра.

– Значит, упрощайте. – Ферик послюнил пальцы и собрал крошки со столика. – Любой способен усложнить что угодно, доктор. Признак истинного гения в том, чтобы представлять сложное простым. – Он сделал глоток.

– Не исключаю. Только я никакой…

– Признак гения, – прибавил Ферик, – а не гений как таковой.

Ксандр улыбнулся. Через шесть минут он, очень постаравшись, обобщил:

– Теория умная. Монах не занимается шайкой политических заговорщиков, он говорит о массовой манипуляции тремя определяющими сферами внутри государства: политической, экономической и общественной. Учитывая, насколько верно понимает он структуру государства, все выходит далеко за рамки обычного обмана.

– Сферами? Не улавливаю.

– Монах по-новому осмысливает то, как складываются государства, – пояснил Ксандр. – В шестнадцатом веке государство рассматривалось с точки зрения его политической роли. Эйзенрейх расширяет это представление и включает в него на равных основаниях две другие сферы. Эта идея на самом деле не получала развития еще три сотни лет. Но даже тогда, то есть в наше время, идея управления сферами большинству людей недоступна. Открытие Эйзенрейха в том, что он осознает: чтобы управлять государством, его руководству следует управлять каждой из сфер обособленно. Один человек на одну сферу. И к понятию «обособленно» монах относится очень серьезно. Управителей, по сути, не заботит происходящее в других сферах. Теоретически они пребывают в блаженном неведении друг о друге.

– Но это только вызовет путаницу, – заметил Ферик.

– Вот оно-то и делает теорию такой умной, – улыбнулся Ксандр.

Новый Орлеан. 4 марта, 11.35

Отталкиваясь от подводного пилястра, юный боец Эйзенрейха (снаряжение аквалангиста пришло на смену комбинезону, в котором он чуть больше недели назад щеголял в аэропорту Даллеса) проплыл к дальней оконечности пирса и приладил взрывчатку к плоской балке. Так же как и к тридцати восьми другим упаковкам, размещенным по всему подбрюшью промышленного причала, он приладил сбоку маленький черный коробок: загорелся зеленый огонек, потом желтый. Секунду спустя детонатор у него на поясе замигал красным. Контакт обеспечен, частота установлена. Он посмотрел на показатель запаса воздуха: шестнадцать минут. Полно времени, чтобы установить оставшиеся четыре устройства и настроить их частоты. Пловец развернулся и нырнул в глубину, взяв курс на следующий пирс.

Он не принял в расчет неожиданный вал прибоя, волна, поднятая судном, прошедшим где-то поверху, швырнула его на щербатую кромку пирса. Первым пострадал баллон с воздухом: тут же в воде эхом разнесся скрежещущий визг пробоины. Еще секунда, и вторая волна припечатала его к бетону и стали – и опять вся сила удара пришлась по дыхательному аппарату. Скрежет теперь обратился в булькающий стон: воздух терялся мгновенно. Куда хуже было то, что от выброса поверхность воды забурлила пузырями, что могло сразу же привлечь внимание кого угодно.

Впрочем, выбора у него не было. Придется всплывать.

Сбросив акваланг с плеч, пловец смотрел, как тот тонул, вскоре следом отправился мешок, который он держал в руках, четыре взрывных комплекта бесцельно уходили в глубину. Затем он обратил лицо к поверхности. Отражение одинокой фигуры рябью колыхалось в воде. У него остался один выход: слой воздуха под пирсом. Скользя меж балок, он всплыл, без звука прорвав водную гладь. Затаил дыхание. Прислушался. Придется дожидаться темноты, а потом выбираться.

* * *

– Нет, – откликнулся Вотапек не менее беззаботно. – Мне хотелось бы знать, как вы нашли Элисон. Хотелось бы также знать, почему вы несли всю эту чепуху про то, что я направляю вас переговорить с ней. Естественно, Элисон вам поверила.

– На вас я сослалась, – сказала Сара, наливая себе лимонад, – потому что знала: это единственное, что убедит ее повидаться со мной.

– А как вы это узнали?

Сара поставила графин на место.

– Мне платят за то, чтобы знать, мистер Вотапек.

– Понимаю, – произнес он. – И кто вам платит за то, чтобы знать о подобных вещах? – Он поставил свой стакан на столик. – Наше правительство?

Сара позволила себе улыбку, отрицательно поводя головой:

– Правительство не может себе позволить прибегнуть к моим услугам.

– «Не может себе позволить»… – Вотапек заговорил с нажимом. – Как вы достали этот номер телефона?

– Как? – произнесла Сара мягко, понимая, что пришло время поманить проблеском правды. – Нашла в списке, – продолжила она, поставив свой стакан на столик рядом с его, – в списке, где были имена четырнадцати детей, десять из которых умерли. – Сара помолчала. – На самом деле умерли двенадцать. Последние двое погибли совсем недавно. – Взглянула на него в упор. – Но об этом вы знали, мистер Вотапек?

Он ответил куда более настороженно:

– Вы опять заставляете меня признаться в неведении, мисс Картер.

– Уверена, это не так, мистер Вотапек.

Тот помолчал, прежде чем заговорить:

– Ясно, что с правительством вы все же связаны, иначе откуда бы у вас эти сведения?

– Не будьте наивны. Вы считаете, что в Вашингтоне хоть кто-то имеет представление, кто такие Грант и Эггарт? Или какое отношение ко всему этому имеет вице-президент? – Сара вновь умолкла, чтобы убедиться, как озабоченность пробивается в его взгляде. – Если бы там об этом знали, мы бы с вами не вели этот разговор.

Вотапек стиснул зубы.

– Те досье… были закрыты.

– Верно, – подтвердила она, – только они ведь не единственный источник информации, так? – В голове у нее стал складываться план атаки. Не дав ему ответить, она добавила: – В досье никогда не упоминались ни Брейнбрук в Колорадо, ни Уинамет в Техасе, и все же нам обоим известно, что эти площадки намного интереснее, чем Темпстен в штате Нью-Йорк. – Она подождала, пока сказанное ею дойдет до сознания собеседника. – Откуда у меня этот номер телефона, мистер Вотапек? Думаю, об этом вы уже знаете.

Он посмотрел на нее долгим взглядом:

– Этих сведений вам бы никто не дал.

– Тогда как вы объясните, что они у меня есть?

Вотапек раскрыл было рот, но умолк.

– Пусть это вас не беспокоит, – сказала Сара, горя желанием выяснить, насколько он обособлен. – Что вас должно беспокоить, – добавила она, достав из сумочки видеокассету Элисон, – так вот это.

И опять Вотапек ничего не сказал.

– Это запись, которая разъясняет, отчего столь интересны Брейнбрук, Уинамет и другие площадки. Запись, мистер Вотапек, где прослежена весьма поучительная история. Вам она знакома? – Сара дождалась его кивка. – Есть люди, которые хотят знать, почему у Элисон Крох оказалась копия записи.

Вотапек недоуменно раскрыл глаза, лицо его исказила гримаса – он не мог и не хотел верить ее словам.

– Эта запись, – говорила Сара, убирая кассету в сумочку, – вообще не должна была попасть в руки мисс Крох. У нее никогда не должно было быть доступа к материалам с грифом «Только для руководителя». – Она выдержала паузу. – В какой-то степени все это выглядит весьма слюняво и сентиментально.

– В какой-то… – Его взгляд метнулся к ней. – Эта запись держалась в тайне. Не могу понять, как… – Вотапек осекся. – Вы чью точку зрения имели в виду?

– Еще один вопрос, на который, уверена, у вас есть ответ. – Сара взглянула через плечо второго, который стоял в углу. – Думаю, будет лучше этим и ограничиться.

Вотапек не сводил с нее глаз. То, что поначалу было опасением, теперь граничило с крахом. Сара задела за живое; вот он, признак сомнения в самом себе: плечи его медленно расслаблялись, словно распластываясь по мягкой обивке кресла. Едва ли не самому себе задал он вопрос:

– У Элисон была запись? – Затем обернулся и, не сводя глаз с Сары, произнес неживым голосом: – Это все, Томас. – Стоявший в углу не колеблясь зашагал прочь по покрытой щебнем дорожке, немного погодя Вотапек встал и подошел к краю балкона. Разглядывал море внизу, дожидаясь, пока не стихнут шаги ушедшего, потом обернулся: – Кто вы, мисс Картер?

* * *

– Почему? – спросил Ферик. – Эти самые сферы неизбежно войдут в конфликт. Вы получите наихудший вариант былой советской империи.

– Теоретически, – подчеркнул Ксандр. – Если только один человек не встанет за спиной троих управителей – так Эйзенрейх называл стоявших во главе каждой сферы – и не будет направлять их. Этой фигурой монах делает блюстителя. В основе своей структура немного похожа вот на это. – Ксандр выложил на столик три сухарика и булочку. – Вот, скажем, сухарики – это управители. Нам с вами они кажутся абсолютно раздельными. Булочка же, – он держал ее дюймах в шести над столиком, – сопрягает действия сухариков, не выдавая, что вся четверка на самом деле работает сообща. Другими словами, мы видим всего-навсего три сухарика и считаем, что они автономны. Сами они знают, что это не так, но плохо представляют, что творится в других сферах. Вот здесь-то и появляется булочка, паря сверху, дабы убедиться, что все остальное идет гладко. – Ксандр поворошил страницы и, отыскав нужную, прочел: – «Тем самым государственная власть окажется под покровом республиканской добродетели, поскольку власть будет представать разделенной среди множества. Четкое проявление пределов и противовесов… удовлетворит прихоти народа».

– Какая прелесть.

– Это разделение, – прибавил Ксандр, – идеально увязывается с тем, что Эйзенрейх понимает как потребность государства время от времени менять свое обличье.

– Поясните.

– Ну, в зависимости от того, чего в данный момент народу хочется: демократии, аристократии или даже тирании, – одна из сфер настраивается на удовлетворение этой прихоти. Суть, основа не меняется никогда – только обличье, только то, что на поверхности. Итак, у вас есть основная группа: управители, определяющие политику в своих сферах. У вас есть человек вне их сфер: блюститель, надзирающий за тем, чтобы управители ноги друг другу не топтали. Меж тем как народ убежден, будто им не помыкают, поскольку три сферы, казалось бы, действуют обособленно. Народ становится сборищем довольных простаков, а балом правит четверка молодцев на самом верху, они и ведут государство туда, куда пожелают. – На лице Ксандра промелькнула тень тревоги. – Если по названиям последних глав о чем-то можно судить, то поведут туда, куда до жути не хочется.

– И этими тремя сферами правят три наших приятеля.

– Кто же еще?! Плюс вся система строится на той посылке, что народ уверен, будто все обстоит прекрасно. Это означает, что им приходится манипулировать. Здесь-то и вступает в строй высокоразвитая система образования.

– Вотапек. – Ферик допил пиво.

– Именно. Они буквально следуют этой книге.

– Имеется очевидное слабое место, – заговорил Ферик. – Обезглавь, избавься от блюстителя – и вся система развалится.

– Теоретически… Беда в том, что действуют они не теоретически. Устроенное ими в Вашингтоне и Чикаго полностью соответствует названиям нескольких последних глав. То, что произошло на прошлой неделе, стало идеальной пробой создания политического хаоса. А случившееся только что на зерновом рынке – экономического хаоса. Представьте, что будет, когда они попробуют в масштабах побольше.