Текст книги "Заговор"

Автор книги: Джонатан Рабб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)

Содержание

I. О том, что верховная власть есть создание многоглавое;

II. О том, что истинная природа верховной власти остается непознанной;

III. Как обрести незыблемость;

IV. Третий способ незыблемого правления;

V. Отчего природа людей и природа власти столь хорошо подходят друг другу;

VI. О том, из чего составляется государство;

VII. Отчего необходимо поддерживать видимость разобщенности трех сфер;

VIII. Как подготовить государство к истинному господству;

IX. Пути к хаосу;

X. Путь к политическому хаосу;

XI. Путь к экономическому хаосу;

XII. Путь к общественному хаосу;

XIII. Как создают хаос три сферы вместе;

XIV. Как созидать из хаоса;

XV. Отчего важно взращивать ненависть;

XVI. Отчего у государства не должно быть иных соперников;

XVII. Войско;

XVIII. Право;

XIX. Идеальная форма правления;

XX. Наставление к действию.

I. О том, что верховная власть есть создание многоглавое

Большинство посвятивших себя изучению государства, как представляется, предлагают на выбор лишь два вида верховной власти. Либо править должен один человек своей волей, либо власть должна делиться среди множества. В первом случае полномочия власти утверждаются правом рождения, победой либо узурпацией, во втором случае закон утверждает верховный властный орган, который действует как коллегиальный. Империя Рима времен императоров и республика дают хорошее представление о различиях между двумя этими формами.

Однако глупы выбирающие лишь из того, что предоставляется на выбор. Воистину, верховная власть есть не более как льстивое слово для обозначения владычества, и тем, у кого сие владычество в руках, было бы и впрямь неблагоразумно утверждать, что им известно, как его укротить. Верховная власть отнюдь не прислужница доблестного либо хитроумного государя, но и не установление справедливо подобранного собрания творцов закона. Она награда, которую надо завоевать и, взнуздав, пустить в ход: она послушна тем, кто способен нынче дать волю царственному самовластию, а завтра явить образцы республиканской добродетели. Избрать для правления одну форму власти значит утратить ощущение переменчивости верховной власти, ее прихотливости. Власть ищет тех, кто настроен покорить ее. Власть крепко держится тех, кто, сознавая присущий ей раздор, способен обратить сей раздор в силу, дарующую господство.

II. О том, что истинная природа верховной власти остается непознанной

Если природа верховной власти такова, какой я ее представляю, то мне очень нелегко будет подобрать примеры ее надлежащего использования. Ибо, заявляю я, до сих пор в долгой истории людских деяний и отношений не было никого, кто дерзнул бы распознать истинную природу такой власти. И таким образом, не было никого, кто применил бы ее на деле. Я не собираюсь занимать ваше внимание всякими душещипательными россказнями про обман и коварство, не оскорблю свое перо никакими моральными сентенциями про сострадание, дабы во всех красках представить сие необузданное и переменчивое могущество. В этом смысле «Государь» мессера Никколо являет больше почтения к прошлому, нежели его сыщется на немногих моих страницах.

История все же мало заботит человека, способного провидеть. То, что государства поднимаются и рушатся, что во главе их стоят великие правители и порочные тираны, никоим образом не утверждает мудрость прошлого в осуществлении политики сего дня. Не сомневаюсь, что найдутся среди ученых люди, которые назовут меня глупцом, заявят, что тому, кто не способен прозреть в истории собственное будущее, остается лишь самого себя винить в неисчислимых бедствиях. Допускаю. Но в ответ скажу, что эти пресловутые ученые на самом деле находят утешение во всяких устаревших ухищрениях да уловках, обещающих упорядоченность в постоянном круговороте политической жизни. И конечно же, чаще всего они будут тревожить тень Полибия: мол, монархическое правление рождает аристократию, аристократия – олигархию, олигархия – демократию, демократия – тиранию, а тирания – вновь монархическое правление.

Если бы только пути политики были столь просты, столь точно выверены и столь легко проторены, как в том желают убедить нас сии великие мужи! Тогда, возможно, во всяческих перипетиях правления людьми и государствами прошлое и впрямь представало бы советчиком, наделенным провидческим даром. Но такого нет и, скорее всего, быть не может. Власть, уподобясь непоседливому ребенку, не так-то легко соглашается облачаться в одежды демократа либо олигарха. Она, как дитя, вытягивает рукава, рвет обшлага, силясь приладить одежду к своим меркам. И эта власть-дитя вряд ли согласится терпеть тесноту и неудобства одной незамысловатой политической линии. Скорее, она предпочтет обрядиться в демократа поутру, в олигарха пополудни и в тирана ввечеру. Последовательность – не подруга власти (хотя ее видимость в политике, разумеется, совершенно необходима). Власть должна утвердить свою собственную линию и представать в самых разных облачениях, какие ей только на ум придут.

Из чего следует, что власть не может ставить своей целью худосочный захват всего-навсего одного города, одной земли, одной страны. История есть плачевная повесть провинциальной ограниченности воззрения людей на собственные способности. Слишком многие государи, тираны и даже отцы церкви утоляли свою жажду, черпая из крошечного озерца, когда припадать следовало – к океанам. Безопасность: сохранность крох территории, борения какого-то императора, какого-то флорентийского князя и даже какого-то Папы – значит мало в сравнении с более существенной целью дурно одетого и раздражительного дитяти. Дитя-власть грабастает себе во владение все города, земли, страны, действуя по праву первородства. И люди, следующие за властью с благоговением и отвагой, понимают, что путь, ею избранный, есть единственный путь к подлинной непоколебимости.

Я пишу не для тех, кому желательно пребывать погрязшими в обманные мечтания классического идеала и кому хождение кругами предпочтительнее прямого восхождения к горной вершине. Для таких говорю: остановитесь тут и не тратьте больше времени на книгу мою. Вдоволь кругом крошечных озерец: можете пить из них, обретаясь в ложной безопасности, докуда вал, взметенный из глуби, не смоет вас. Наставление, утверждаемое мной на этих страницах, вызовет в вас лишь гнев и раздражение, поскольку не посчитаюсь я с вашим самодовольством и благодушием. Молю вас: отложите книгу в сторону, пока она не стала непомерной тяжестью в руках ваших.

Тем же, у кого достанет духу читать дальше, говорю: теперь я глубже уйду в таинства избранной темы.

Я предостерег. Дальше на всем пути повернуть назад будет некуда.

III. Как обрести незыблемость

Незыблемость и прочность государства есть забота всякого правителя, такой же заботой для всех владык, кроме негодных, является долговечность. Есть три способа обрести долговременную незыблемость: первый – строгая изоляция; еще один – накопление союзов и дружеских уз; третий – непрерывные завоевания, то есть расширение границ государства, когда в ход пускается искусство захвата и обмана.

Первый из трех может оказаться полезным для обеспечения незыблемости на какое-то время, однако не в силах сколько-нибудь долго поддерживать благосостояние государства. Сказанное верно по трем причинам. Во-первых, государства, прибегающие к изоляции, строятся на страхе, страхе перед внешней силой и домогательством. Никакой образ правления не продержится долго, если он утверждает себя на страхе. Во-вторых, в пределах одного-единственного государства ограничены и земли, и природные богатства. Без торговли не выжить ни единому государству, торговля же есть анафема для тех, кто избирает изоляцию. В-третьих, лишь жалкое в бедности своей государство, приходящее в упадок от собственной гнилостности и порочности, избегает нападения других. Государство процветающее, пусть и построенное на изоляции, становится добычей алчущих. И тогда государству остается либо распластаться перед своим завоевателем, либо ввязаться в драку. Поскольку людям вообще свойственно стремление к войне, постольку мало надежды на то, что они долго пребудут в изоляции.

Мелос дал прекрасный пример государства, которое слишком усердно пестовало свою изоляцию и – из-за этой недальновидности – пало жертвой всесокрушительного афинского левиафана. Мелос, остров, имевший важное значение и для Спарты, и для Афин, благодушествовал в неприятии ни одной из сторон в течение первых пятнадцати лет Пелопоннесской войны. И многим оттого обогатился. Но никакой богатой добыче не дано надолго укрываться от завистливых глаз. (Когда бы только сей островок успел ввергнуть себя в жалкое состояние, он, возможно, и избежал бы ненасытного взора Афин! Однако в искусстве управлять государством такого не бывает.) Афины потребовали дани, мелосцы стали искать заступничества, и вскоре некогда гордый остров был обращен в руины, познав смерть и рабство. Ни одному государству, хоть окружено оно водой, хоть нет, не дано быть островом. И ни один народ не может всецело полагаться на одни лишь сладкозвучные обещания политических отродий спасти его. Говоря коротко, изоляция есть не что иное, как устремление к рабству.

Второй способ обретения незыблемости уповает на добрые намерения всех государств, на то, что каждое почтет делом чести держать данное им слово и следовать договоренностям, обозначенным на нескольких клочках бумаги. Отчего говорю я, что добродетель должна быть всеобщей? Оттого, что если хоть единое государство предпочтет прибегнуть к плутовству, то в опасности окажутся все остальные. А еще оттого, что трудно, если вообще возможно, точно определить будущее намерение и будущую склонность каждого государства, равно как невозможно в течение долгого времени наделять доверием любое из союзных государств.

Впрочем, на самом деле группе государств порой удавалось достичь согласия и единства действий, дабы защитить себя от одного супостата, грозящего всеобщему миру. Вот самое мощное из недавних напоминаний об этом: единение пяти великих государств Италии. Каждое из них отложило – на время – свои мелочные распри, желая воспользоваться благами, какие приносил им союз, заключенный в Лоди. Однако вскоре Лодовико Сфорца, узрев в том выгоды для своего Милана, пригласил в Италию Карла, короля Франции. На том кончились недолгие дружеские отношения и тем подтвердилось, что подобные союзы мало способствуют достижению долговременной незыблемости. Лодинский союз своим мимолетным успехом был больше обязан случайному совмещению своекорыстных интересов пяти государств, нежели природе союза как такового. Частные интересы – вот сила, которая рвет такие союзы в клочья. Таким образом, мы выяснили: хоть дружеские узы с союзами – явления сами по себе приятные, более сокровенные стороны людских душ в них отражения не находят.

IV. Третий способ незыблемого правления

Итак, ни страх, ни дружеские узы не ведут к долговременной незыблемости. Люди – твари беспокойные, перемены, противоборство и преодоление столь же насущны им, сколь насущен хлеб. Их не радует труд, который оставляет все как есть. А изоляция и союзничество предполагают такого рода кротость. Единственный выход – дать пищу человеческой страсти к завоеваниям, потребности утвердить свою волю над другой. Долговременность всякого государства, таким образом, покоится на его способности удовлетворять воинственные позывы своего народа. Незыблемость безмятежности не пара.

Любой изучающий человеческую природу увидит в предшествующих строках рецепт потворства людским желаниям, что – в какой-то мере – способно даровать счастье. И только более проницательный наблюдатель спросит, как таким порядком достичь незыблемости внутри государства. Позволить черни опьянить себя политикой, основанной на потакании прихотям, есть, несомненно, самый скорый путь к беспорядку. Нам придется признать, что, хоть страсть к завоеваниям насущно важна для долговечности, громадное большинство людей не способны понять, как силу этой страсти употребить надлежащим образом. Люди суть глупые и легковерные создания, которые равно готовы следовать и за святым, и за змием. Их можно холить и лелеять, держать в страхе и лупить, и – какое-то время – они будут идти, куда им велено.

Но только какое-то время. Потом их охватит соблазн перемен, заявит о себе потребность выпустить на сцену свою, их личную волю. И порушат они все созданное для них людьми учеными – дабы дать выход собственной необузданности. Таково бедствие истории. Таков труд людей в политике.

Таков главный урок, каковой слишком многие в политике не в состоянии усвоить. Недостаточно избавиться от опасности и утвердить на ее место правление одного человека либо множества. И опять мессер Никколо пытается уверить нас, что его государь создаст из хаоса сильную власть, что его доблестный вождь передаст затем свою власть какому-либо республиканскому органу, каковой и пребудет вовеки. [34]34
  Хотя у Макиавелли такой переход власти четко и в деталях не прописан, Эйзенрейх вправе заключить, что, воспользовавшись подобным аргументом, он указывает на, возможно, самый верный путь к постижению логичной последовательности между «Государем» и «Рассуждениями» Макиавелли.


[Закрыть]Спору нет, поначалу народ будет жить в благоговейном трепете пред могуществом столь славного воителя, который пробуждает в нем гордость, чувство возвышенного и тому подобное. И народ будет следовать за ним до тех пор, пока правитель всем и каждому являет свою власть. Что правда, то правда: государь – это человек, с кем надо считаться. Его способность предвидеть собственную будущность, его могущество и отвага в одолении превратностей судьбы (сей всесильной богини), его готовность выступать в роли и демона, и ангела при осуществлении политики – все это свойства, какие следует уважать и изыскивать. Однако большинство людей на такое не способны. Недаром едва наш квазибожок исполнил назначенное ему и утвердил прочное основание для политической власти, он становится ненужным (а то и опасным); как раз в это время, уверяют нас, народ, руководствуясь мудростью и пониманием искусства ведения государственных дел, и отбирает у него бразды владычества, что утверждает долговременный и незыблемый образ правления.

Однако меняются ли сердца людей? Идут ли на убыль их чаяния оттого, что они живут под властью столь грозного государя? Постигают ли они то, как заполучить надлежащее владычество, поскольку им дарована власть? И – самое важное – перестают ли они искать разнообразия и перемен? Разумеется, нет. Как детям, им все время нужно нечто отвлекающее, постоянно необходимо развлечение. Затянулась чересчур надолго любая форма правления – и люди впадают в скуку и беспокойство. Вот отчего не терпят они государей (даже тех, чьи достоинства неоценимы) слишком долгое время. Какой бы сильной ни была первоначальная власть, сколь бы твердо ни укрепил государь ее основу, все это не идет ни в какое сравнение с воинствующими талантами людей.

Если только, разумеется, людей не обучить по-иному, если только их вождям не превратить образование в необходимейшую часть правления, посредством которой души людские непрерывно формируются, меняются и приспосабливаются, дабы удовлетворять политической и коммерческой целесообразности. Вождям недостаточно заполучить власть в руки. И того им мало, чтобы просто господствовать в делах торговых и коммерческих. Даже двух этих оплотов вместе недостаточно. К ним нужно присовокупить третий, не менее важный: люди должны охотно следовать за своими вождями по крутому пути, на котором страсть к завоеваниям, воинствующее рвение обращается в средоточие незыблемости. Идти за вождями люди должны не просто с охотой, но с воодушевлением. Людей, таким образом, должно вести, однако они не должны сознавать, что вперед их тащат на поводке. Образование справляется с обеими задачами, оно же вдохновляет людей следовать избранным путем. Оно способно обратить захватнический пыл в усердие, упрямство – в приверженность, а непостоянство – в страсть. Продуманное и верно поставленное образование предоставляет людям свободу выбора и в то же время убеждает их, будто выбор они сделали свободно. Последнего, разумеется, нельзя допускать ни в коем случае.

Платон понимал это существенное свойство образования, а потому построил свой образец республики вокруг крепкой системы обучения. Когда бы он осознал, что знания, полученные за время обучения, меняются, что образ мышления отражает обстоятельства бытия, тогда, наверное, одарил бы нас писанием на веки веков. Но Платон постиг лишь единичную Истину, под которую подвел границы всего учения. Справедливость. Сладостное слово, но не более того. Приняв же Справедливость за мерило, Платон обратил практическую идею в идеал. Ученый, въедливо постигающий человеческую природу, понимает, что люди в своих поступках либо в понимании самих себя не руководствуются ни такой Истиной, ни всеобъемлющим Благом. А если и руководствуются, то не очень-то ревностно следуют их велениям. Таким образом, все эти истины и блага не имеют влияния в делах политических и коммерческих.

Это не означает, что вожди-правители не в силах наставить население, используя образование, если оно получает ясно осознанную цель. Но делать так можно лишь до тех пор, пока сия цель упрочает всеобщую незыблемость. Когда же образование начинает производить личности, чей взгляд простирается за пределы политической и коммерческой жизни, оно как общественное установление приходит в негодность. На придание образованию данного качества могут уйти века, как было в древней Спарте, и это так же связано с жестокостью, как и с целесообразностью. Само собой разумеется, что желающие пользоваться властью должны бдительным оком взирать на образование, с тем чтобы знания, им распространяемые, находились в согласии с политическими и коммерческими нуждами времени. Образовывать – значит умышлять хитростью. Вот, должно быть, основная мудрость руководства людьми.

Более того, образование позволит хорошо надзирать за воинственным устремлением людей к переменам, подстегивая его в один отрезок времени и одерживая в другой. Самому же этому устремлению всегда должно позволяться цвести пышным цветом. Вот истина непререкаемая: стоит народу почувствовать, что необузданная его воинственность обрела препоны, как он тут же принимается рвать самое ткань образа правления точно так же, как дикий зверь рвет когтями прутья своей клетки. В пределах общественной незыблемости народу следует дозволять его прихоти и причуды, его страсти, его деспотические выходки. Однако народ никогда не должен ощущать огораживающих его стен. Поддерживать сие тонкое равновесие – задача правящих и образования.

И все же напрашиваются вопросы: «Разве не воинственность есть то самое семя, из какого произрастает потрясение? Как надзор за обучаемым поможет удержать его отца от бунтарства?» Постигшие суть бунта легко отделываются от таких вопросов по нескольким основаниям. Во-первых, бунт вызревает на протяжении поколений: учите дитя хорошо, и в его преданности не останется места для сомнения. Затем – потрясение порождается скрытым недовольством, каковое пробивается наружу, сокрушая мир и покой: дайте этой враждебной силе продуманный исход, и она перестанет грозить вам. И в-третьих, бунтующий вопиет против лишений, дурного обращения либо несправедливости; такие проявления жестокости вызревают годами, а потому в молодых их можно подавить задолго до того, как пагуба от них разрастется до опасных размеров. Вот и все, что я скажу о возможных опасностях бунта.

V. Отчего природа людей и природа власти столь хорошо подходят друг другу

Точно так же правителям надлежит пристально следить за малейшими изменениями в настроениях, кои указывают на недовольство. Именно по этой причине правящая власть должна с охотой избирать разные роли, каких требует время. Когда в народе начинает проявляться беспокойство, власть обязана уметь менять свое обличье, дабы и умиротворить, и отвлечь изменчивую чернь. Пусть перемена будет лишь поверхностной (а чаще всего успех достигается обманом), однако результат ее может оказаться весомым. Как бы пригодились тут примеры из прошлого, дабы наглядно представить сию политику! Увы, не было никого, кто, имея подходящий случай, осмелился бы пустить ее в ход.

Одна из причин, по какой власти предержащие не пожелали либо не сумели выучиться такому умению вести дела, кроется в ложной убежденности, будто люди во все времена желают свободы, а чернь будто более всего довольна, оказываясь под властью республики либо демократии. Но отчего же людям избирать жизнь под одной неизменной формой верховной власти, когда в своих душах они не лелеют никакой подобной стойкости? Когда бы республиканский дух воодушевлял всех людей во все времена, тогда бы воистину республика была избранной формой правления. Но не такова порода людская. И не на то тратит она силы. Не секрет: бывают случаи, когда люди – открыто ли, нет ли – жаждут даже тирании. Если кто утверждает обратное, то он либо лжец, либо глупец. Отчего же мир перевидал столько тиранов, если не по той самой причине, что всяк человек тайно вожделеет сделаться таковым? То есть заполучить в руки абсолютную власть: утвердить свою волю над всеми прочими. И как жаждут люди тиранической власти для себя, так чтут они ее в других. Жить при тирании, создающей империю, быть свидетелем ее могущества над самим собой и над другими – такое способно насытить личную страсть к тиранству во всех людях.

Как я уже говорил, люди суть дети. А детям отнюдь не чуждо ожидать в повелителе – родителе своем сильную руку власти и воздействия. Впрочем, приходит время, и ребенок устает от этой (равно как и любой другой) страсти. Но мудрый родитель, как и мудрый повелитель, знает, когда следует играть деспота грозного, а когда – няньку заботливую. Власть отражает чаяния народа, народ же более всего умиротворен, когда потакает прихотям власти. Тирания, которая зачастую менее нелюбима, чем монархия, воистину отвечает – временами – человеческой страсти.

Вот где, стало быть, природа людская и природа власти соединяют руки. Власти не очень-то по нутру оковы упокоения – и людям тоже. Власть следует капризу – так же поступают и люди. Власть утоляет свою жажду далеко идущими, если не безграничными, завоеваниями – и люди так же находят себе забаву и развлечение в политической экспансии. Таким образом, пути власти и нужды людей воистину в совершенстве подходят друг другу.