Текст книги "Заговор"

Автор книги: Джонатан Рабб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)

Белый свет от лампочки прорезал тень, затмив представшую перед ней ужасную сцену, тошнотворная волна захлестнула горло. Сара оперлась о стену, отдавшись на милость дрожащих мышц и пульсирующей горячечной крови. Под черепом гудели тысячи голосов, раскалываясь о мертвую тишину проулка. Жестокость. Снова жестокость – бесстрастная и точная. Она посмотрела на двух мужчин у своих ног: все еще недвижимы. Расправилась с ними не раздумывая: виток деятельности, в какой вошла слишком легко, подстрекаемая той частью существа, что тосковала по ярости и истреблению.

Она напала. Да, ее спровоцировали, но это она пустила на волю слепую ярость, быстрые (эдакое крушащее стаккато) удары, которые вполне могли убить обоих. Ни единой мысли. Лишь чисто звериный инстинкт. Могла бы она убить? Неужели ей так легко скатиться к прошлому? Она не знала, не понимала смысла вопросов, от которых раскалывалась голова. О боже! О боже! Я вышла из себя.

Откуда-то изнутри одинокий голосок уговаривал ее: иди, подальше уйди от распростертых тел. Цепляясь за стену, не в силах оторвать взгляд от бездыханных фигур, Сара шаг за шагом добралась до выхода из проулка. Когда она ступила на тротуар, мимо промчалась машина, заставив ее всмотреться в пустую улицу и попытаться забыть про оставшихся позади мужчин. Холодный расчет убийцы пропал, на смену пришел колченогий страх, и Сара стояла одна-одинешенька, внезапно ощутив, что вся одежда на ней промокла от пота. Задрожав, глубоко засунула руки в карманы пальто. Куда-нибудь, где безопасно. Найди, где безопасно.Вновь голосок повел ее, и Сара, следуя за ним в оцепенении, вернулась к Шестой, к свету, к людям, под защиту других. Она не бежала (голосок каким-то образом ей этого не позволял), а шла со спокойной уверенностью, не привлекая к себе внимания, а следовательно, невидимая, незаметная. Уже свернув к гостинице, почувствовала, как по щекам покатились первые слезы облегчения.

Только переступив заплетающимися ногами порог номера, этого безопасного убежища, где не нападут, как двадцать минут назад, Сара смогла сосредоточиться на фразе, оброненной тем мужчиной. Сегодня это только первая попытка, залог…Что у них было на уме? А Эйзенрейх? Обернувшись, она увидела свое отражение в зеркале: лицо в багрово-черных разводах, волосы спутанными космами свисают на плечи. Но не от этого все померкло вокруг, а от глаз, глаз, которых она не видела с самого Аммана: холодные, непрощающие глаза смотрели на нее из зеркала и слали молчаливые проклятия.

И тогда Сара задумалась о том, что не было связано с нападением. Почему? Что дало повод?Корректировка данных досье. И ничего больше… как предполагалось. Ничего больше. Ничего, что могло бы вызвать грозные предостережения: первая попытка, Эйзенрейх…

И вдруг холодный пот выступил у нее на шее, стоило мелькнуть в мыслях одному названию: комитет.

Сара заставила себя окинуть взглядом номер: коробка, держащая ее, давящая ее, безопасность изолирующего кокона. Конечно, это комитет.Уж слишком все знакомо, слишком похоже на ту жизнь, что едва не уничтожила ее . Меня им не втянуть. Что бы то ни было, меня не втянуть.Она знала, что делать. Вернуть все. Досье, записи… работу, если потребуется. Хватит! Пусть другие берут на себя ответственность. Пусть другие тащат воз. Воспоминания о проулке уйдут. Воспоминания об Аммане. О себе самой. Ей нужно защитить себя.

Потянувшись за кейсом, Сара заметила мигающий красный огонек на телефонном аппарате. Слегка запаниковав, подумала, что предупреждения в проулке не хватило. Отыскали же ее на улице. Несомненно, и тут могли найти. Не обращай внимания. Пусть в эту игру играют другие.Но почему-то слова не убеждали. Ей нужно это услышать, послушать самой, убедиться, что она поступает правильно, убегая от всего этого. Сара подняла трубку и вызвала оператора. Ответил электронный голос, сообщивший, что ей звонили всего один раз в 17 часов 10 минут. Последовала глухая трель, и в трубке зазвучал второй голос:

– Привет, это Ксандр Джасперс. Слушайте, понять не могу, как я мог свалять такого дурака, но, когда я вернулся к себе в контору, меня вдруг осенило. Я про Энрейха. Это не Энрейх. Это Эйзенрейх. По крайней мере, так мне подсказывает чутье. Если это в увязке, то здесь может быть намешано куда больше, чем мы оба себе представляли. Позвоните мне.

Джасперс. О боже ты мой! Она была не одинока. Он установил связь. Эйзенрейх… А обратилась к немуона, его в это втянула. Чья ответственность, Сара? Чье доверие?

Положила трубку, вновь сняла и принялась набирать номер.

Глава 2

Образование… способно обратить захватнический пыл в усердие, упрямство – в приверженность, а непостоянство – в страсть.

«О господстве», глава IV

Ксандр выскочил в такой спешке, что забыл на перилах свой шарф, и сейчас, стоя на продуваемой ветром Шестой авеню, поневоле вспоминал предостережение Ландсдорфа: «Застегнитесь, если хотите прожить так же долго, как и я». Порой он делался возмутительно чувствителен. Ксандр поднялся по пандусу для такси к «Хилтону», затем прошел в дверь и попал в поток теплого воздуха, согревавшего и лицо, и шею. Приятное облегчение!

Пока он шел по вестибюлю, мысли его вернулись к Эйзенрейху. Миг озарения пришел часа два назад, когда он, стоя у стола, перебирал всякие бумаги: озарение, поразительное в своей простоте. И еще, наверное, собственная его тупоголовость. Так очевидно. Так чертовски очевидно.Поначалу он думал: а не было ли это всего лишь очередной безумной теорией, из тех, что Ландсдорф не замедлил бы предать казни. Безумная – да. Но теория ли? Нет. Слишком много смысла пустить ее в ход. Конечно же, ему следовало познакомить с этим Сару. В конце концов, она специалист, из тех, что сидят в Вашингтоне. А ты всего-навсего простой ученый.Но даже если так, чутье подсказывает, что он обнаружил нечто, придающее смысл его научной работе, нечто, проливающее свет на все, что у Вотапека с Тигом на уме. Впрочем, как Сара связана с правительством, остается загадкой.

В кабине лифта он взглянул на принесенные бумаги. Просмотрев лист-другой, вспомнил тот прилив сил, тот восторг, какой испытывал, наверное, раз или два в жизни: впервые три года назад, когда обнаружил неизвестную рукопись одного мало кому знакомого теоретика восемнадцатого века, а второй – сегодня вечером, когда вспомнил про Эйзенрейха. Конечно же, от эссе восемнадцатого века толку оказалось не много, как и предрекал Ландсдорф, зато азарт охоты, возможность самому в чем-то дойти до конца – вот что порождало такие порывы и то, что ныне бушевало в груди. Лифт остановился, и он сунул бумаги обратно в сумку.

Прежде чем постучать, Ксандр повременил, соображая, чего ждать от женщины, позвонившей ему чуть больше часа назад. Он тогда ждал воодушевления, даже восторга от своего открытия. А вместо этого далекий (не сказать – отстраненный) голос попросил его прийти в гостиницу, захватив с собой все, что сочтет существенным. И только. Нет, не на то он надеялся. Но даже за явной отстраненностью Ксандр распознал безотлагательность, почти нескрываемую необходимость для них обоих встретиться сегодня вечером. Поглощенный собственным рвением, он выбросил из головы ее нежданную холодность. Теперь же никак не мог отделаться от воспоминания о том, как звучал ее голос по телефону, совсем не как у той дружелюбной, восхитительной женщины, с которой он днем распивал чай. А ведь не одному ему она показалась привлекательной. Вернувшись в институт, он выслушал от политических заговорщиков у камина массу похвал в адрес своей лучезарной спутницы. Даже Клара просияла, упомянув про встречу в 15.30. И только после этого Ксандр подумал о Саре не как о чиновнице из Вашингтона, посланной потеребить его мозг. Чиновница… с довольно милой улыбкой, надо признать. У себя в кабинете он минут десять просидел просто так, ни о чем другом не думая.

Звук отодвигаемой двойной щеколды вернул его к реальности. Дверь приоткрылась, и Сара возникла из темноты номера, освещенного только лампой на письменном столе. В замешательстве они смотрели друг на друга, пока Ксандр не спросил, улыбнувшись:

– Может, я войду?

Его простодушное дружелюбие будто добавило жизни выражению ее лица, с легким кивком она ответила:

– Простите. Ну конечно.

Ксандр переступил порог, и Сара тут же заперла дверь, потом прошла мимо него к кровати с прислоненной к стене подушкой. Только тут Ксандр заметил телевизор, с экрана которого она не сводила глаз. Даже не предложила снять пальто. Не глядя в его сторону, сказала:

– Хотите – выпейте. Бар невелик, но выбрать есть из чего.

Ксандр заметил на столике рядом с кроватью подставку с изображением здания министерства юстиции, а на ней гостиничный стакан, наполненный льдом и виски. Очевидно, хозяйка начала без него.

– Спасибо.

Ксандр сдержанно кивнул, не очень-то понимая, что делать дальше. Выпить. Точно. Еще раз кивнув, он поставил сумку на ковер и достал из холодильника бутылку воды. Сара не отрывалась от телевизора, выражение ее лица подтверждало то неладное, что Ксандр почувствовал при телефонном разговоре. Ему хотелось убедить себя, что все по-другому из-за непринужденности второй встречи, из-за того, что Сара без макияжа, одета по-домашнему. Но дело было явно в чем-то большем. Ксандр подошел ближе к кровати, неловко держа руку в кармане.

– Ну-с, – произнес он, – и что именно мы смотрим?

Сара обернулась, и в ее глазах он уловил мгновенное замешательство.

– Вы что, ничего этого не видели?

Он покачал головой, улыбаясь:

– Я в конторе сидел. Эта… штука с Эйзенрейхом… понадобилось время, чтобы…

– Тогда вам, наверное, следует посмотреть.

Взяв пульт, Сара защелкала им, переходя с канала на канал. Ксандр стоя смотрел, как по всем программам показывали одно и то же: репортеры среди ревущих сирен, пожарные машины, микроавтобусы «скорой помощи». Различные сюжеты составляли картину одной суматохи, одной взятой под контроль бедственной неразберихи. Повсюду торчат национальные гвардейцы.

– То, что вы видите, доктор Джасперс, – Вашингтон. – Ксандр медленно осел на кровать. – Непривлекательный видок, правда?

Льюрэй, Виргиния. 26 февраля, 20.17

Лучи фонарей и прожекторов пробивались сквозь щели между толстыми досками амбарных стен, белыми пятнами ложились по широким полям вдалеке, их перебивали сине-красные проблески мигалок полицейских машин, окруживших одинокое строение. Клубы пара от дыхания ритмично вздымались к черному небу, а люди с винтовками караулили свою добычу. Свою добычу поджидали и журналисты с телекамерами: последние известия о событиях ночи, видеть какую им не доводилось никогда.

– Мне только что сообщили, что все три голландских дипломата живы, – проревел голос, усиленный мегафоном. – В тяжелом положении, но живы. А значит, убийства нет. У тебя остается шанс, если выйдешь сейчас. – Молчание. Говоривший, сотрудник ФБР, повернулся к стоявшему рядом коллеге: – С тыла блокировали? – Агент кивнул. – Даем ему три минуты, потом вперед. И скажи этим журналюгам, чтобы осадили, к черту, подальше.

Из темноты вылетела ворона и уселась на мерзлую землю между амбаром и полицейскими машинами. Птица склонила голову влево, завороженная мощными снопами света. Прошло полминуты, прежде чем тишину разорвал скрежет петли. Птица встрепенулась. В дверях амбара показалась сутулая фигура, укрытая тенью. Неожиданно птица поскакала, хлопая крыльями, прямо на вышедшего, мужчина в дверях растерялся, закрываясь руками от света, бросился бежать.

Раздался одиночный выстрел. Голова Эггарта дернулась, и он свалился на землю.

– Кто, к черту, стрелял? – заорал мужчина с мегафоном. Он помчался к телу, двое – за ним следом. – Господи, – бормотал он на бегу, – придушил бы этих местных! – Трое добежали до тела и перевернули его. Тот, первый, качнул головой, выпрямился, потом обернулся к огням. – Всем оставаться где стоите. Я хочу знать, кто сделал этот выстрел.

Один из агентов вытащил у Эггарта из кармана сложенную бумажку и вручил стоявшему. Тот развернул ее и прочел: «За грехи всех педерастов и тех, кто их покрывает. Гнев наш да будет скор».Он разобрал эмблему внизу листка. Еще один псих, свихнувшийся на народном ополчении против зла.

– Ему, по-видимому, не нравилось, что наши голландские друзья прибыли из страны, где терпимы к гомосексуалистам. – Фэбээровец уложил записку в пластиковый пакет. – Посмотрим, что скажут в лаборатории. Поищите, нет ли тут связи со всем остальным нынешним безумием.

Подошла еще пара в штатском, они вели мужчину лет сорока в форме полицейского патрульного.

– Это, что ли, любитель пальнуть? – спросил фэбээровец. Конвоиры кивнули.

– Грант Томас. Виргиния…

– Ладно, Грант Томас. Что, к черту, случилось?

Патрульный ничего не ответил. Жертве всегда должно быть уготовано место.

* * *

Сара дошла до холодильника и наполнила свой стакан.

– По последним подсчетам, восемь явных актов терроризма. Город в панике…

– Минутку, – перебил Ксандр, успевший за несколько минут выяснить про все их напасти. – В проулке? Они… вас… избили, больно вам сделали?

– Нет, это были профессионалы. – Она бросила пустую бутылку в мусорную корзину.

– Профессионалы?! – Ксандр медленно поводил головой из стороны в сторону, уставившись Саре в спину. – Не уверен, что понимаю… профессионалы? Какое это имеет отношение…

– Именно этот вопрос я и задаю. – Сара обернулась к нему. – С чего бы им представлять этот хаос на экране как «первую попытку»?

– Они назвали это первой… – Неожиданно тень узнавания прошла по его лицу, сами собой вырвались слова: – «Первая попытка вникнуть в суть происходящего на опыте».

– Что? – не поняла она.

Он поднял невидящие глаза.

– Так некто в шестнадцатом веке представлял, что такое эксперимент.

– Попроще, профессор!

Ксандр обратился к ней:

– Разминка. Проба сил. Замер глубин. Вот что такое первая попытка. Почему тогда о Вашингтоне говорят как о…

– Потому что меня хотели убедить забыть про Эйзенрейха.

– Они упомянули Эйзенрейха? – Ксандр и не пытался скрыть удивление. – Откуда им вообще известно об Эйзенрейхе? Даже мне не пришло в голову связать это, пока… – Страх сковал его лицо. – О боже мой! Ну конечно же. – Он вновь обратился к экрану. – Вот оно. Это они – Эйзенрейх.

* * *

Ксандр мерил шагами проход между кроватью и нагревателем, крепко сжимая двумя руками наполовину наполненный стакан виски. Два шага – поворот, два шага – поворот. Он будто впал в транс, часто останавливался, поднимал голову и смотрел прямо на Сару, которая, сидя на кровати, пыталась разобраться в принесенных им бумагах. После тягостных пяти минут он плюхнулся в кресло у окна и залпом выпил содержимое стакана. Поняв, что странные метания закончились, Сара сказала:

– Мне тут концов не найти. Половина – не на английском.

– Немецкий и итальянский, – ответил Ксандр довольно рассеянно.

– Точно. Видите ли, профессор… Ксандр, – поправилась она, пытаясь ободрить его, – понимаю, что это не совсем то, чем вы привыкли ежедневно заниматься…

– Это мягко говоря. – Он поставил стакан на стол. – Если припоминаете, мисс Трент, я занимаюсь теорией.

– Да, я…

– Сижу в своей маленькой конторке, читаю бездну книг и статей, а потом пишу об этом. Вот и все. Не делаю ничего такого, что могло бы вызвать нападение – хоть профессионалов, хоть нет. Мне всегда казалось, что кто-то другой следит за тем, как из теорий получается крутая жизнь либо солидный куш. – Ксандр умолк. – Что наводит на весьма интересный вопрос: а кто вы на самом деле?

– Что?

– Не хочу казаться грубым, но то немногое, что мне известно о госдепе, особенно о его исследовательской части, не имеет ничего общего ни с темными закоулками, ни с профессиональными громилами. Вы ведь как… ученые. Не впутываетесь и не вовлекаетесь.

– Об этом мне известно. – Сара обвела его взглядом.

– То есть…

– Я впуталась. И вы тоже.

– Это не ответ.

– Наверное, я могла бы сообразить, что к чему, если бы знала, что такое Эйзенрейх.

– Понимаю. – Ксандр ждал продолжения; когда же его не последовало, продолжил сам: – Видите ли, для меня разговор об Эйзенрейхе – радость. Потому я и пришел. Только я предпочел бы знать, имею ли я дело с ЦРУ, ФБР… или какая там из аббревиатур нынче в моде…

– Вы имеете дело со мной, – сказала она.

– Как-то таинственно.

– Отнюдь. Так безопаснее. – Сара смотрела на него в упор. – Эйзенрейх, профессор. Как это стыкуется с Вашингтоном?

Он выдержал ее взгляд, сделав долгий выдох, и покачал головой.

– Пусть так. – Ксандр откинулся на спинку кресла. – Эйзенрейх. Швейцарский монах. Умер лет четыреста пятьдесят назад при весьма прискорбных обстоятельствах…

– Монах? Да как монах…

– Дело в том, что он написал трактат – о политической власти.

Настал черед Сары покачать головой.

– Книгу, которая якобы объясняет происходящее сегодня? Простите, профессор, но чем грозит…

– Всего-навсего манускрипт? – Он подался к ней. – Мисс Трент, сам по себе документ никогда не имеет значения. Значимо то, как люди им пользуются. Помните Макиавелли? До тех пор, пока сказанному им верили, теоретический постулат мог натворить любых бед. Если нужны еще доказательства, всегда можно махнуть до следующей станции.

– Вы хотите сказать, это манускрипт такое устроил? – сказала Сара, указывая на телеэкран. – Это весьма и весьма технически изощренные диверсии, профессор. Речь идет о проникновении в компьютерные сети, взрывчатке по последнему слову техники, актах терроризма, о чем ни один теоретик шестнадцатого века понятия не имел.

– А ему и не нужно было такое понятие…

– Крупный город, столица США, на грани объявления чрезвычайного положения. Не могу поверить, что виноват в том какой-то манускрипт.

– И не надо. Петр Великий на столике у своего ложа держал книгу, написанную человеком по имени Пуфендорф. И в дневнике своем записал, что она служит ключом ко всем принятым им политическим решениям. У Карла Пятого был Марк Аврелий. Кромвель, Гоббс. А от девяноста пяти тезисов Лютера Рим содрогается уже четыре сотни лет. Имейте в виду: у этих людей не было ни телевидения, ни радио, никакой радиооракул или телегуру не указывал им, какие книги читать. Так что им самим приходилось отыскивать себе оплот в жизни и в мыслях. Не умевшие читать находили его в церкви, а те, кто умел, – в книгах. Стремившиеся же к власти находили свой оплот в особого рода рукописях, некоторые из них вызвали к жизни самые мрачные времена в истории. – Ксандр положил пульт на телевизор. – Можете мне сказать, мисс Трент, кто изобрел телевидение? – Сара отрицательно повела головой. – Вот именно. Зато все мы помним Гуттенберга и его печатный пресс.

– Тогда почему этот манускрипт?

– Потому что он по идее должен был сделать Медичи хозяевами Европы. Макиавелли предложил им всего-навсего Флоренцию. – Похоже, что-то вдруг поразило его, и он чуть слышно произнес: – Одного города было мало.

Сара следила за его все еще отсутствующим взглядом.

– Почему «по идее»?

Понадобилось время, чтобы Ксандр обрел способность слышать и видеть.

– Потому… у нас нет уверенности, что манускрипт существует.

– Что?! – Сара резко подалась вперед. – Он так и не написал книгу?

– Мы не знаем. Тут много всяких… домыслов.

– Тогда домысливайте.

Волчий Лог, Монтана. 26 февраля, 20.42

Лоуренс Седжвик стоял на веранде, опершись руками о перила, наслаждаясь легким ночным морозцем. Глаза его щурились под внезапными порывами ветра с широких полей. Копна седых волос (несколько преждевременная седина для мужчины, кому немногим за пятьдесят) придавала еще большую привлекательность лицу, которое и без того притягивало к себе взгляды необыкновенной правильностью черт: высокие скулы, мягкие губы, с которых, казалось, никогда не сходила сдержанная улыбка.

Седжвик посмотрел на часы. Последняя машина должна была прибыть десять минут назад.

Лучи фар, заплясавшие меж лесных деревьев, уняли его волнение. Через минуту машина показалась у ворот, за ней по грязной дороге тянулось серое облачко выхлопных газов. Когда она подъехала, Седжвик направился к крыльцу.

– Почему задержались, мисс Грант? – Никаких приветствий. Никаких слов похвалы за выполненную работу.

– Болтанка, – прозвучал столь же отрывистый ответ.

Джанет приостановилась, ожидая дальнейших расспросов. Когда же он отделался кивком, прошла мимо него в дом. Двое молодых людей следовали за ней. Внутри троица, уложив сумки и пальто в шкаф в коридоре, прошла под аркой и ступила в гостиную. Пламя в камине бушевало вовсю, рядом стоял старец, опасливо-судорожными движениями поправляя дрова кочергой.

– Надеюсь, ваша поездка была легкой. – Ткнув напоследок кочергой в дрова и полюбовавшись на то, как взметнулся огонь к дымоходу, старец обернулся. – Что стряслось с машиной мистера Эггарта? Почему ее не оказалось на месте?

Прибывшие глянули друг на друга, потом на старца. Ответ держала Джанет Грант:

– Она была на… Тринадцатой. Он так и не появился.

– Да-да, понимаю. – Старец подошел к креслу, стоявшему ближе всего к огню, и сел. – Я просто спрашиваю.

– Вы знали, что он подвергся опасности? – В арочном проходе появился Седжвик.

– Только… когда в эфир вышли, – ответила Джанет.

– Но вам было приказано соблюдать радиомолчание. – Речь старца была почти бесстрастна. – Как же тогда вы могли услышать? – Молодая женщина молчала. – У меня такое подозрение, что вы не сумели сделать, как вам было велено, потому что знали о своей предыдущей ошибке на Двенадцатой улице. Я не прав, мисс Грант?

Она смотрела прямо перед собой.

– Так точно.

– Наконец-то мы слышим правду. – Старец неотрывно смотрел на огонь. – Подобная ошибка может дорого обойтись. И разумеется, всегда приходится тратить силы на ее исправление.

– Я понимаю…

– Понимаете вы очень мало. Иначе данная ситуация никогда бы не возникла. – Холодная прямота ответа старца застала Джанет врасплох. Он повернулся к ней. – Ответственность за ваши действия взял на себя ваш отец. Он всегда осознавал, что к чему и ту роль, какую должен играть. – Старец помолчал. – А вы, мисс Грант, осознаете, что тут к чему? – Он снова выдержал паузу. – Надеюсь, вы об этом подумаете.

Молодая женщина стояла недвижимо, не в силах дать ответ.

* * *

– Тысяча пятьсот тридцать первый год. – Рассказ о монахе, похоже, успокаивал Ксандра. – Когда Медичи вернули себе власть над Флоренцией, Эйзенрейх послал отрывки из своей рукописи в подарок возвращающимся захватчикам. Ему, как и Макиавелли за двадцать лет до этого, нужна была должность. В своем послании, насколько нас уверяют, он намекал на способ, которым немногочисленная группа людей – Медичи, естественно, – могла бы захватить власть не просто в одном городе, а на всем континенте. И не просто силой оружия. В том ворохе бумаг на кровати есть копия из папских архивов: послание, которое Климент Седьмой направил в то время нескольким кардиналам. Климент (а он был из Медичи) описывает прочитанные отрывки трактата как « un lavoro d'una possibilita grande ma anche perigliso», «произведение великих, но опасных возможностей». Больше напуганный, чем заинтригованный, Климент повелел найти рукопись и сжечь. Будь он немного посмелее, кто знает, как бы выглядела сегодня карта Европы!

– Но почему Папе не захотелось возвеличить собственную власть?

– А зачем? Он был главой католической церкви, крупнейшего центра общественно-политической власти в известном тогда мире, и держал на руках высшую козырную карту. Он, Папа Римский, был наместником Христа. Отлучение от церкви все еще оставалось весьма мощным оружием. Он обладал всей властью, какую, наверное, мог заполучить. А вот чего ему совсем не было нужно, так это чтобы кто-то из его врагов, скорее всего Генрих в Англии или Франциск во Франции, завладел этим документом и стал угрозой для европейской стабильности, или, как говаривали в те времена, незыблемости.

– Значит, Климент его уничтожил?

– В том-то и ирония судьбы! Он отыскал Эйзенрейха… точнее, его побочный сын, Алессандро, герцог Флорентийский, отыскал… но пытками замучил старого монаха до смерти, прежде чем тот успел рассказать, где манускрипт. Климент, наверное, провел несколько беспокойных недель, ожидая, что рукопись объявится при каком-нибудь другом дворе, но ничего так и не появилось.

– Значит, манускрипт не причинил никаких хлопот.

– Клименту – нет. Манускрипт так и не нашелся. Скажу больше, месяца через два после смерти Эйзенрейха в письме, адресованном Алессандро, Папа уже убежденно говорил, что вся эта история – лишь уловка, никакой рукописи на самом деле не существовало, а Эйзенрейх нагнетал страх только для того, чтобы кто-нибудь дал ему должность.

– И значит, всю историю попросту забыли?

– Если вдуматься, то в начале тридцатых годов шестнадцатого века Клименту было не до розысков книги Эйзенрейха. Разрыв Генриха Восьмого с католической церковью тревожил куда больше, чем сомнительная рукопись мертвеца.

– Однако манускрипт опять появился? – спросила Сара, выбирая из кипы бумаг копии папской переписки. – Книгу-то Эйзенрейх все же написал.

– И да и нет.

Сара выпрямилась.

– Я ищу не такой ответ.

– Нет доказательства – нет рукописи. Вот то, к чему склонны большинство ученых.

– Это по части «нет». А что по части «да»?

– Миф об Эйзенрейхе, – пояснил он. Сара покачала головой. – За последние несколько столетий имя Эйзенрейха появлялось в письмах, документах, даже в заметках на полях страниц – и всегда в периоды политических бурь. Во время Тридцатилетней войны появился целый трактат: «Die Wissenschaft des Eisenreichs»– «Учение Эйзенрейха». Проницательно, умно, но не во всем последовательно. Монах наш всплывал в годы Английского протектората, Французской революции и даже в нашем веке на ранних этапах Третьего рейха.

– Так что же в точности, по разумению столь многих, монах мог им поведать?

– Насколько нам известно, когда и как сотворить хаос. Убийства, поджог запасов зерна, разрушение портов. Знакомо звучит?

– И вы считаете, что манускрипт на самом деле содержал злодейский план…

– Дело не в том, что считаю я. Вы спросили, о чем предположительно мог поведать манускрипт. Он явно сослужил хорошую службу. Беда в том, что никто еще ссылок на него всерьез не воспринимал.

– Почему? Потому что хаос никогда не разыгрывался?

– Да, а еще потому, что в академических кругах уверены: сама по себе идея мифа уже вполне стала оружием.

Сара вскинула голову:

– Не улавливаю.

– Вдумайтесь. Если вы намерены слить воедино все имеющиеся силы и увериться, что ими будет двигать общая цель, то каков самый легкий способ свести их вместе?

– Общий враг, – выпалила она.

– Именно. Угроза, которая заставит их сражаться единым фронтом. Теперь представьте, что до вас дошла некая древняя история о книге, призывающей, скажем, к жесткому ограничению свободы личности, разорению существующей рыночной инфраструктуры и тому подобному и убеждающей ваших соотечественников, будто на самом деле существует некая группа людей, готовых испробовать все эти меры на государстве. Что делают ваши сподвижники? Они все внимание обращают на то, чтобы уничтожить эту угрозу. И между делом уничтожают всю оппозицию.

– И это то, чем был Эйзенрейх? – спросила Сара. – Вымышленным орудием, которое некие смышленые политики пускали в ход, дабы истребить оппозицию?

– Это то, во что склонны верить некоторые историки. Даже имя порождает сомнения. По-немецки слово Эйзенрейхозначает железное государство, железный строй. Совпадение… слишком удачное для достоверности.

– И вы с этим согласны?

– Был бы согласен, разве сидел бы здесь? – Ксандр поднялся и направился в ванную, подхватив по пути пустой стакан.

– Секундочку! – воскликнула Сара, когда по номеру разнесся звук льющейся воды. – А все эти детали: про свободу личности и рыночные перестройки. Откуда вам известно, что они есть в манускрипте?

– Нам неизвестно, – донесся из ванной, перекрывая шум воды, голос. – Помните, что это миф. У мифа есть свойство питаться самим собой. За четыре сотни лет добавилось больше фактов: появилось больше брошюрок, толкующих мудрость великого человека. Все зависит от того, что требуется вашим смышленым политикам. – Ксандр вновь появился со стаканом и полотенцем в руках.

– У вас веская аргументация в пользу всяких «нет».

– Согласен. И сегодня днем кое в чем покопался. – Он уселся рядом с ней на кровать. – Меньше месяца назад появились две статьи одного профессора из Флорентийского университета – того самого, кто все последние десять лет отстаивал существование книги. Карло…

– Пескаторе, – прочла Сара на верхней странице бумаг, которые Ксандр держал в руках. – «Eisenreich: La domanda risoluta».

– «Загадка разгадана», – перевел он.

– Вы разгадали? – спросила она, пытаясь прочесть из-за его плеча.

– Не совсем, хотя, судя по той малости, что я прочел, доказательства подобраны весьма тщательно. Все это технические детали, но ясно, что он видел то, что принимает за достоверные отрывки одной из подлинных рукописей. – Он подал Саре несколько страничек и вновь принялся усердно осматривать номер.

– Что это значит: «одной из подлинных рукописей»?

– Обычно существовало два, а то и три перевода: варианты текста на случай, если основной потеряют либо сильно попортят до печатания. Предосторожность. Те из нас, кто поддерживает жизнь в сказании об Эйзенрейхе, в общем, сошлись на том, что имелось два варианта. Один он направил Папе и еще один держал у себя.

– И применительно к сегодняшним событиям вы считаете, что один у Тига, Седжвика и Вотапека, а другой у Пескаторе?

– Вот было бы замечательно, правда?

– И вы уверяете меня, что они могли бы использовать книгу для создания…

– Понятия не имею. Помните: дело в том, что они видят в ней, как ее толкуют. Возьмите Библию… подумайте только, сколько различных вариантов истины люди отыскивают на ее страницах. Точно так же скармливаемая по ложечке книга вроде Эйзенрейховой способна создать столь же ревностных последователей – таких, что предадутся куда более зловещей истине. – Ксандр вытащил из бумажной кучи вторую статью. – Плюс Пескаторе вот в этой статье утверждает, будто существует что-то вроде расписания, связанного с книгой. Некое поэтапное описание процесса: поначалу – создания хаоса, а затем – созидания на его основе. Если так, то документ был бы очень мощный.

– А что, если бы кто-то другой отыскал второй вариант? – спросила Сара, и лицо ее оживил ось. – Смог бы он понять не только то, что просто… разминка, а и то, что на самом деле замыслили трое наших друзей?

– Наверное, но…

– Что – но? – перебила она.

Ксандр снова перебрался в кресло.

– Видите ли, это… теория. Нет никаких доказательств, связывающих…