Текст книги "Заговор"

Автор книги: Джонатан Рабб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)

– Вы сами ответили на свой вопрос, герр Ферик. – Первый проблеск улыбки коснулся лица Ганса. – Совершенно несомненно, в манускрипте есть что-то, что дает искомую вами детализацию. В противном случае, как вы говорите, не было бы никаких причин проявлять такой интерес ни к вам двоим, ни к нашему дорогому другу Пескаторе. – Ганс повернулся в кресле, коротко взглянул на Ксандра и открыл ящичек внизу стола. Вынул небольшую книжку, цвет которой и переплет разглядеть в ярком свете было трудно.

Ксандр вскочил с кресла и принял книгу из рук коллекционера, в предвкушении раскрывая обложку. Сердце у него оборвалось, едва он увидел первые слова на странице: жирный умляутированный шрифт немецкой машинописи. Какое-то время он непонимающе таращился на книгу . Немецкий? Должен же быть итальянский. А где обозначение второго тома?Ксандр вновь взглянул на обложку. Никакого следа печати Медичи.

– Прочтите имя автора, – посоветовал Ганс. – Не совсем то, что вы ожидали.

Волчий Лог, Монтана. 4 марта, 20.45

Час назад позвонили из Нового Орлеана, но звонок ничего не разъяснил: Си-эн-эн с шести часов показывала картинки разрушений. Старец не отходил от телевизора, изображение, заполнявшее экран, и восторгало, и возмущало его.

«Слишком поспешно, – подумал он. – Все это слишком поспешно». Судьбе опять угодно испытать его решимость. Взрыв задумывался как составная часть завершающей стадии (вовсе не первой попытки), единичность, обособленность умалила его эффект. События, с которыми он координировался, не начнутся еще в течение трех дней, разрушение порта теперь не более чем случайный акт терроризма.

И все же урок явно становился поучительным. Бернард Шоу через спутник интервьюировал торговых представителей из Аргентины и Чили, двух человек, все еще не желавших рассуждать о последствиях недавней катастрофы.

– Насколько я понимаю, – говорил Шоу, – почти треть всей торговли с Южной Америкой ведется через Новый Орлеан. – Оба торгпреда согласно кивнули. – И если порт оказывается непригоден для коммерческого судоходства по крайней мере в течение десяти дней, по самым предварительным подсчетам, то это вызывает довольно интересные вопросы, господа. В сочетании с недавним крахом зернового рынка…

Старец слушал вполуха, раздумывая о том, какова была бы реакция, если бы в течение нескольких часов после взрыва порта из строя вышли также ключевые железнодорожные и автомобильные артерии Среднего Запада. Какие бы это вызвало вопросы? Какого рода экономическую панику?

Увы, этому не бывать: выбор времени оказался неверен. Теперь необходимо переосмыслить завершающую стадию и, вероятно, даже внести изменения в расписание.

* * *

– Подтверждение? А это, черт возьми, что значит?

Стайн был вторым, кто за последние десять часов выпытывал у Сары ответ на этот вопрос.

– Мне нужно, чтобы кое-кто узнал, что случилось со мной после Аммана.

– Вам нужно…

– Они в любом случае собираются заполучить мое досье. Поверьте мне.

Стайн покачал головой:

– Хотите уверить меня, что есть утечка? Самое большее десять человек имеют доступ…

– Поверьте мне, – перебила она его. – Беда в том, что в отчеты включены наблюдения за моим выздоровлением, а они содержат сведений больше, чем мне хотелось бы, чтобы попало в руки наших друзей. Там психологические отчеты…

– Я знаю, что это такое.

– Здорово. Тогда вам не составит труда отыскать мои. – Сара встала и пошла к кровати, где стояла ее сумка.

– Вовсе никакого труда. Всю последнюю неделю ваши хранятся у меня в кабинете.

На лице Сары промелькнуло удивление.

– Это удобно. Могу я спросить – зачем?

– Я люблю знать, с кем имею дело.

Возясь с молниями на сумке, она спросила:

– А сколько копий в ходу?

– Ни одной.

– Еще удобнее.

– Удобнее для чего? – спросил Стайн, в голосе которого послышалось нетерпение.

Сара как ни в чем не бывало обернулась к нему:

– Тут перечень четырех разделов: дата и час записи… Мне нужно, чтобы вы… избавились от них. Потеряйте их.

– Что?!

– На их месте напишите все, что вам угодно. «Пациент невменяем» или «Необходим покой. Процедура отменена». Все, что они и впрямь писали в те дни, когда считали, что лучше меня обуздать. – Сара на мгновение умолкла, взгляд ее устремился в невидимую точку. В сознание прорвались голоса прошлого, видения кровати, связанных кистей рук, шприцев, наполненных… – Все, что вам угодно, и ровно столько, чтобы не выглядело, будто есть пробелы. Затем суньте их обратно и верните досье. – Она протянула лист бумаги: – А это даты…

– Погодите. – Стайн крутился, следуя взглядом за Сарой. – Вы не только хотите, чтобы я подделал нечто, чего мне и видеть не положено, так вы еще хотите, чтобы я это вернул и кто-то другой этим воспользовался? – Качая головой, он потянулся за кофейником. – Если вам хочется, чтобы я хоть что-то из этого проделал, то улыбочкой вы не обойдетесь. Мне нужны ответы.

– Нет, не нужны. – Сара застегнула все молнии и вернулась к дивану. – В тех наблюдениях содержатся сведения, которые обратят в бессмыслицу все мной задуманное. Эти люди должны поверить, что я из их стана: Вотапек уже убежден. Мое досье, в нынешнем его виде, подорвет эту позицию.

– Понимаю. А я получу какое-то представление о том, чего искать?

Сара положила листок перед ним:

– Вот перечень.

Стайн тряхнул головой и откинулся на диванные подушки.

– Уверен, все это прекрасно, но это не то, о чем я спросил. Не забывайте, я видел досье.

Сара внимательно посмотрела на аналитика, на лице ее не было и тени былого, такого недавнего очарования.

– Следуйте перечню. И все.

– Семь лет – большой срок, чтобы помнить точные даты, какие вам приспичило изъять.

– Поверьте мне, Боб, – выговорила она холодно и четко, – я ничего не забыла и не забуду.

– О, у меня нет сомнений, что даты верны. Я только думаю, не могло ли что-нибудь проскочить во время других процедур. Я же говорил: я читал эти отчеты. Кажется, я понимаю: вы хотите, чтобы я убрал…

– Тогда к чему все эти вопросы?

– К тому, что мне нужно знать зачем. Вы не хотите говорить мне, чем занимается Джасперс, какое отношение ко всему этому имеет манускрипт, почему столь велика роль Шентена, – отлично. Почти все это я могу принять, потому что по какой-то неведомой причине я действительно верю: вы знаете, что делаете. Но мальчиком на побегушках не стану и в дело это ни за что не войду, коль скоро вы не верите мне настолько, чтобы дать хоть что-то, с чем я мог бы работать. Единственное, что я хочу знать: что в семилетней давности бреднях накачанного наркотиками, полумертвого, слегка психопатичного агента может привести в ужас людей вроде Тига? Что содержится в этом досье, чего не вижу я?

Сара, прежде чем ответить, выжидала, глядя ему в глаза.

– Они рисуют полную картину, а я не могу позволить, чтобы Эйзенрейх увидел ее.

– Почему?

Сара снова выждала.

– Ладно, Боб… Я хочу, чтобы они узнали, что я злилась, чувствовала себя преданной, выискивала… что-то, что придало бы смысл всему, что откалывалось от меня. Но я не могу позволить, чтобы они узнали почему. Я не могу позволить, чтобы они прочли, сколь ненавистен мне хаос и структуры, привнесенные им. Страницы бесконечных бредней. Если они их отыщут, то поймут, что я ставлю этих тигов, седжвиков, вотапеков и шентенов ничуть не выше сафадов, людей, считающих себя вправе уничтожать, дабы навязать жизни свое видение упорядоченного мира. Вы читали досье, Боб. На этих страницах я олицетворяю то, что они ненавидят и чего боятся. Я – голос разума.

Стайн сидел молча. Потом заговорил:

– И эти люди способны сотворить такую кутерьму?

Сара по-прежнему стояла у окна.

– Как сейчас в Вашингтоне дела, Боб?

– Что?

– На прошлой неделе, Вашингтон. Это была их разминка. Еще вопросы есть?

Стайн замер, уставившись на нее в нерешительности, потом глаза у него полезли на лоб. Сара молчала. Он взял лист бумаги, который она оставила на столике, заговорил, просматривая записанные номера:

– Есть министерский самолет, вылетающий в девять двадцать. Я успею вернуться в Вашингтон через три с половиной часа.

– Быстро, ничего не скажешь.

– Он летает по-настоящему высоко и по-настоящему быстро.

– Спасибо вам. – Слова были искренними: признание настоящей нужды, чего Сара не позволяла себе уже очень давно. Может, О'Коннелл и не единственный человек в КПН, кому она могла довериться.

Стайн свернул листок, положил его в карман.

– Остальное я оставляю вам. – Сара решила помочь Бобу укладывать бумаги ровными стопками, но на полпути к дивану услышала приглушенный стук в дверь. Легкий удар, не больше, но от его звука оба замерли и повернули головы к двери.

Сара сразу предостерегающе вскинула палец, показывая Стайну: тихо.

– Да? – воскликнула она спокойно, хоть и нетерпеливо.

Еще два легких удара.

Сара взглянула на вновь обретенного наперсника, лицо которого посерело, а руки крепко сжали папки. Сара взмахом руки показала: берите с собой и – на террасу. Потом медленно подошла к двери.

– Кто там?

Ответа не последовало. Она посмотрела в глазок: виден был пустой коридор. Отступила, выждала момент и быстро распахнула дверь. В стороне, вжавшись в стену, стоял высокий, поразительно красивый мужчина, густые седые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб, шитый на заказ костюм сидел безукоризненно, широкие плечи, тело поджарое, хорошо сложенное. Игра с дверью ничего не дала: человек ничуть не утратил самообладания, а Сара только что заметила второго человека в глубине коридора. Человек возле двери взглянул на нее, а затем мимо нее в комнату: взгляд цепкий, настороженный, а для прикрытия – отработанная улыбка.

– Мисс Трент, я Лоуренс Седжвик. В городе вы, полагаю, для того, чтобы увидеться с одним моим знакомым.

* * *

Ксандр уставился на имя. Розенберг. Альфред Розенберг.Пытаясь как-то совместить это, он перевернул страницу, увидел дату издания и сразу вспомнил лицо. В памяти замелькали картины: Нюрнберг, короткий ежик волос, слегка обрюзгший человек в заднем ряду на скамье подсудимых. Конечно же. Розенберг, идеолог Третьего рейха. Но почему?Ксандр перевел взгляд на Ганса, и выражение его лица было красноречивее слов.

– Я эту книжицу хранил почти тридцать лет, – сказал реставратор. – Должен сказать, что особого внимания ей не уделял, если не считать того, что это, я убежден, единственный экземпляр. – Он подался вперед и кивнул, указывая: – Как видите, она все еще в машинописном виде, а стало быть, является рукописью, подготовленной к изданию, которая так и не вышла из печати. Очевидно, Гитлер решил, что ее не стоит издавать, и вся ирония в том, что эта книга – единственное из написанного его тупоумным идеологом, где заметна хоть какая-то логика. До вчерашнего дня я ее целиком не читал. – Ганс умолк, вытаскивая из ящика вторую книгу, намного больше первой. – Но вчера вспомнил об этом. – Он указал на книжицу в руках Ксандра и попросил: – Откройте третью страницу, где Розенберг сообщает об источнике своей нацистской мудрости. Вас это тоже весьма удивит.

Ксандр исполнил просьбу, пролистал страницы неизданного труда и уперся глазами в такое знакомое имя. Эйзенрейх.Он взглянул на Ганса.

– Да, – подтвердил старик, – кто знает как, но манускрипт, должно быть, попал нацистам в лапы. Доведись вам прочесть розенберговский вздор, вы бы заметили, что он построен как своего рода график, детально расписанный процесс, следуя которому нацисты, еще не бывшие у власти, могли вызвать смуту, необходимую для того, чтобы выставить себя как единственно мыслимую альтернативу. Книгу Гитлер не издал, зато кое-какие предложения из нее наверняка запали ему в душу. Один из последних советов – поджечь рейхстаг. Его Гитлер исполнил в феврале тридцать третьего: завершающий акт перед тем, как он принял всю полноту диктаторской власти.

– Расписание, – сказал Ксандр едва ли не самому себе.

– Извините? – обратился к нему Ганс.

– То, что, как я всегда считал, непременно должно быть в рукописи. Способ, каким можно все это привести в движение. – Ксандр обратился к Ферику: – Это то, о чем я говорил Саре в Нью-Йорке. Тогда это была гипотеза. Теперь же, – он посмотрел на Ганса, – вы говорите мне, что Розенберг использовал манускрипт, чтобы сотворить руководство для наци по приходу к власти.

– Один из возможных способов прихода к власти, – поправил Ганс. – Я не утверждаю, что в этой книге в подробностях расписаны все конкретные шаги, предпринятые между 1919 и 1933 годами. Но интересно то, что первые десять страниц этого двадцатистраничного труда посвящены первым тринадцати с половиной годам этого самого сообщества, в то время как вторая половина вся целиком охватывает период менее трех месяцев. Первая часть книги есть не что иное, как славословящая история группы совершенно ненормальных людей до момента, когда они взяли власть. С другой стороны, вторая половина – это разделы, представляющие собой упомянутое вами расписание. И как раз эти разделы, уверен Розенберг, он и позаимствовал у Эйзенрейха.

– А эта, вторая книга? – спросил Ксандр, указывая на том в руках Ганса.

– Ах да, эта… – Ганс улучил минуту, чтобы разгладить ткань книжной обложки. – Эта, как и та, что вы держите в руках, подарки от Пескаторе. Давно подарил, много лет назад. – Он положил книгу на стол. – Вам известно, что Карло был отличным ученым, но не принадлежал к тем, кто впадает в сентиментальность от самих книг. Как только он завершал работу над каким-либо томом, он отсылал его мне. Его щедротами я собрал вполне приличную коллекцию, – взгляд на Ксандра, – всех, кто ссылался на Эйзенрейха как на источник. Вот это – трактат, написанный Айртоном, [21]21
  Генри Айртон (1611–1651) – идеолог умеренных индепендентов во времена английской буржуазной революции, сподвижник Оливера Кромвеля.


[Закрыть]участником заговора Кромвеля еще со времен Долгого парламента. И он тоже пишет краткую книжку о наилучших способах сохранения царства и также устанавливает расписание, следуя которому Кромвель мог завладеть полнотой власти. Вы как, начинаете улавливать связь?

Ксандр закивал в такт собственным мыслям, которые все отчетливее сводились воедино по мере того, как Ганс говорил:

– Этот вариант, хотя и куда более четкий, нежели хилые потуги Розенберга, как вы можете представить, тоже так и не был осуществлен. Что приводит нас к этому. – Ганс в третий раз залез в ящик стола и достал небольшой, переплетенный в кожу томик с ясно различимым гербом Медичи. – Другие я перечитал, только когда ее получил, два дня назад. По-моему, у вас есть подходящее к случаю выражение: «что-то щелкнуло». Наткнулся вот здесь, в середине заключительной главы. – Ганс раскрыл книгу, пролистал до конца и прочел, напрягая зрение: – «Наставление к действию».Сначала я никак не мог понять, почему эта глава так захватила меня. А потом вспомнил о двух других книгах, тех, что сейчас лежат на столе. В этой последней главе, – Ганс взглянул на Ферика, – Эйзенрейх действительно излагает то, что вас интересует. Всего на полутора страничках, на нескольких примерах, почерпнутых из его же собственного времени, он очерчивает методику действий, наиболее пригодных для завершающей стадии, до того, как воцарится хаос. Стадия эта, должен заметить, по его мысли, продлится не более двух-трех месяцев. Методика незавершенная, но суть ясна. – Ганс скользнул взглядом по тексту книги, задержавшись в одном-двух местах. – Розенберг, разумеется, теорию запутал и замутил. Айртон воспользовался ею получше. Еще вчера утром такая связь виделась мне как нечто захватывающее. Сегодня, – Ганс положил книгу, – все это тревожит куда больше. – Он вновь взглянул на агента: – Вот почему, герр Ферик, для тех людей небезразлично, найдете вы любой из вариантов этой книги или нет. Из того, что вы мне сообщили, складывается такая картина: жаждущие претворить теорию в практику составили свое собственное расписание по указаниям манускрипта, такое, какое, по их мнению, понял бы доктор Джасперс. Отыщи он последние главы Эйзенрейха, вы бы получили ответ на свои «как» и «где».

– Готов согласиться с вами, герр Ганс, – ответил Ферик, – но, мне кажется, есть более веская причина, заставляющая их нервничать.

– И какая же? – спросил сидящий за столом.

– А такая, что их пугает не столько то, что доктор может по фрагментам воссоздать это расписание, сколько то, что он вообще до него дознается.

– И почему так? – произнес Ганс после некоторого молчания.

– А потому, что если доктор Джасперс установит связь между их расписанием и планами нацистов, тогда, само собой, ему окажется довольно легко, опираясь на известный манускрипт, выставить этих людей как современных последышей фашистов.

В комнате повисла тишина, но вот глаза Ксандра широко раскрылись, и, повернувшись к агенту, он выдохнул:

– Ну конечно же! – Суть прояснилась. – Не имело бы значения, правда это или нет, главное, чтобы люди поверили, что связь существует. Добраться до их плана, представить его как правнука плана Розенберга – и люди Эйзенрейха предстанут не чем иным, как очередным неонацистским отребьем. – Мысль захватывала все больше. – Не будет никакой нужды лезть в дебри теории: обособленность, обман, сферы. Взять и связать их с тем, от чего люди приходят в ужас. – И вновь что-то поразило Ксандра. – Вот отчего они и пустились во все тяжкие, стремясь отыскать остальные экземпляры: знают, что из них эта связь выводится. Они знают, что мы могли бы их изобличить.

– Именно, – изрек Ферик.

– Мне пока не очень ясно, – признался Ганс.

Ксандр посмотрел на старика и пояснил:

– От нас требуется только одно: представить эти несколько книг и увязать их с людьми, владеющими манускриптом, – остальное сделает пресса. Телевидение, газеты, радио. Разоблачение – даже наспех слепленное разоблачение – штука грозная. Эти люди благоденствуют под покровом тайны. Увяжите их вот с этими книгами, и, какой бы непрочной ни была эта связь, они утратят два существеннейших основания для успеха: возможность обманывать и способность внушать доверие. Мы находим их расписание, стыкуем его с трудами Эйзенрейха и Розенберга – и все их построения летят в тартарары.

Ганс взял со стола две книги и сказал:

– Если вы правы, тогда то, как они понимают эти трактаты, и является их ахиллесовой пятой.

Не успел он произнести эти слова, как резкий скрип петли нарушил тишину погруженного во тьму дома. Звук донесся снизу, напомнив о кухонной двери. Ферик тут же выхватил из кармана пистолет и знаком показал Ксандру с Гансом: гасите свет. Вскочив на ноги, он схватил кресло с высокой спинкой, на котором сидел, и рванул мимо Ксандра к двери. Шаги слышались уже на лестничной площадке, когда Ферик захлопнул дверь и подпер ручку спинкой кресла. В ту же секунду в коридоре дважды свистяще фыркнул снабженный глушителем пистолет, свинцом прошило дерево, Ферику, открывшему ответный огонь, острой болью обожгло левую руку, и он отпрянул от двери, уже пробитой пулями с обеих сторон. Бросив взгляд влево, агент увидел, как Ксандр, держа в руках сумку для компьютера, куда были аккуратно уложены три книги, пробрался к окну и полез на покатую крышу. Ганс недвижимо сидел в своем кресле, на лице его появилось выражение непонятной невозмутимости, когда дверь прошила вторая волна пуль. Ферик быстро прикрыл старика своим телом: вокруг них взрывались фонтанчики книжного крошева и штукатурки. Обернувшись, агент снова выстрелил, и сдавленный вскрик за дверью подтвердил, что на сей раз пуля попала в цель. Ферик отпрянул, прикрытый им Ганс остался невредим. Старик пошарил в верхнем ящике стола, вытащил револьвер и связку весьма потертых ключей. Сунув Ферику в руку цепочку с ключами, губами изобразил: «Машина»– и, указывая узловатым пальцем на окно, кивком велел тому уходить. Все это заняло лишь секунду, но стало ясно: сам старик уходить не собирался. Голубые глаза теперь твердо устремлены на дверь. Ганс ждал, когда, выломав ее, появятся люди; подняв револьвер, он сжал рукоятку обеими руками. Таких надо остановить во что бы то ни стало. Последний акт (после пятидесяти лет ожидания), последний бой во имя истинной цели. Ферик понял.

Скользнув через стол к окну, он оглянулся, прежде чем ступить на крышу: Ганс застыл в прежней позиции, сильные пальцы нажали на курок, вызвав бешеный шквал огня, лишенный глушителя револьвер громыхнул, как только первый из нападавших вломился в дверь, попавшие ему в голову и грудь пули отбросили тело, и оно мешком сползло по стене. Миг спустя град пуль ударил Гансу в грудь, тело его забилось об обшивку кресла, голова упала набок, а окаменевший взгляд уставился в пустоту. На мгновение он задержался на Ферике, и лишь топот ног в коридоре заставил агента отвернуться.

Отстреливаясь, Ферик пролез в окно, по рукаву пальто темными струйками текла кровь, холодный воздух приятно освежал после душной комнаты. Справа его поджидал Ксандр, сумевший добраться до конца крыши. Ферик видел, как ученый спрыгнул на землю, упав на бок, по-прежнему прижимая к груди сумку с книгами. Ферик прошептал ему с крыши: «К машине!»– а сам обернулся, выстрелил несколько раз и прыгнул. Ответные пули просвистели над головой, от резкого удара о землю свело колени, и Ферик завалился на плечо. Шатаясь от боли в руке, он, увязая в грязи, добрался до машины. «Заводи!»Ферик швырнул ключи Ксандру, открыл дверцу и скользнул на заднее сиденье. Бросив сумку на кресло рядом с водительским, Ксандр уселся за руль: в тот же миг где-то вдали зазвенело разбитое окно, на противоположной стороне улицы вдруг вспыхнул свет, а он все возился с цепочкой. Наконец, отыскав ключ, сунул его в щель и завел мотор.

Старенький «сааб» рванул с места, двигатель взвыл от натуги, по металлу лязгнули пули, заставив Ксандра пригнуть голову до самой рулевой колонки. Глянув в заднее окно, он увидел, как с ближайшей крыши спрыгнули два человека – старые знакомые по университету во Флоренции. Лысый гигант сразу вскочил на ноги и открыл огонь по машине. Бородатый корчился от боли на земле, обхватив руками ногу. Ксандр видел, как лысый гигант обернулся и дважды выстрелил другому в голову.

– Нет, вы это видели?! – У Ксандра перехватило дыхание, он перевел внимание на дорогу впереди, не заметив болезненного выражения лица Ферика.

– Веди машину! – донесся сзади приказ, потом послышался звук рвущейся материи: Ферик зубами оторвал лоскут от рубашки, чтобы перевязать рану. – Выезжай на шоссе. – Позади вспыхнул яркий свет, свет фар быстро приближавшейся машины слепяще-белым лучом ударил в зеркальце заднего обзора, на мгновение затмив Ксандру зрение. – Дай руку.

– Что?

– Руку! Руку дай!

Ксандр протянул руку через спинку сиденья, Ферик тут же сунул меж двух пальцев лоскут оторванной материи:

– Затяни.

Ксандр налег на руль, плечо напряглось в попытке помочь, липкая кровь залила пальцы, когда он, заметив на дороге знакомое название, инстинктивно заложил крутой поворот, от которого Ферика отбросило в дальний угол, но лоскут удержать удалось.

– Сделай милость! Гляди в оба на дорогу. – Еще один приказ сзади, где Ферик продолжал перевязку.

– Мы так на автобан выскочим. Километров через десять-двенадцать.

Ферик не ответил, он завязал лоскут и откинул руку. Ксандр, высвободившись, взялся за руль.

– Книги и компьютер у вас?

– Да.

– Все внимание на дорогу.

Свет сзади заливал теперь весь салон «сааба», Ферик перезаряжал пистолет, водитель же другой машины, высунувшись в окно, выпустил в них всю обойму. Заднее стекло разнесло вдребезги, осколки чудом не задели Ферика, зато Ксандр почувствовал, как зазубренное острие впилось в правую лопатку. Стало еще больнее, когда Ферик выдернул осколок. Не тратя времени на очистку окна, Ферик тоже выстрелил, попав в переднюю левую фару и вынудив машину ехать зигзагами.

– Теперь он попытается нас догнать. Держитесь середины дороги.

Не раздумывая, Ксандр перевел машину на осевую, боль в лопатке стала ноющей, дорога запетляла, когда они выехали из жилых кварталов. Доведя скорость до восьмидесяти, он ощутил, как от напряжения кузов заходил ходуном, от тряски Ферика непрерывно шатало туда-сюда. Минуту спустя, когда дорога, выпрямившись, пошла мимо полей, садов и огородов, Ферик снова прицелился в догонявшую машину, которая была теперь от них всего футах в тридцати.

– Он нам по шинам будет стрелять. Виляй!

Ксандр исполнил, пустив ход машины вразнобой с прерывистыми хлопками выстрелов, эхом отдававшихся в ночном небе. Удар сзади толкнул Ферика на спинку сиденья Ксандра, бампер врезался в бампер, скорость на мгновение упала, но сбить с дороги тяжелый «сааб» преследователю было явно не по зубам. Ксандру припомнилась недавняя гонка: горы Флоренции, черный «мерседес». Казалось, это было много месяцев назад. Промелькнул знак «Кассель», до автобана оставалось не больше минуты езды. Вдали забрезжило сияние огней, а машины все мчались наперегонки по узкой полоске шоссе. Дальше дорога расширялась и шла четырьмя рядами, где задняя машина легко могла подойти вровень. Приближаясь к въезду на магистраль, Ксандр заметил, что вынужден уходить все дальше и дальше от пандуса, единственной своей надежды уйти от второй машины, которая упрямо подбиралась к нему слева. В самый последний момент он переключился на третью передачу, машина зашлась в визгливой агонии, когда он всем телом навалился на руль, прикидывая идеальное время маневра, чтобы проскочить на магистраль, не оставив Эйзенрейху места попасть туда следом. И тут Ферик метнулся вперед, ухватился за руль и вывел машину снова на малую дорогу.

– Да вы что?! – Сопротивляться не имело смысла: пандус остался далеко позади, дорога опять сужалась, а вторая машина все так же держалась на хвосте. – Нам же удалось. Автобан – и никакого Эйзенрейха.

– Очень скоро эта машина окажется на мониторах полиции! – орал Ферик, перекрывая завывания двигателя. – Плюс на автобане пришлось бы ехать бок о бок, и у нас не было бы никаких шансов.

Ксандр снова переключился на четвертую, на какое-то время увеличив расстояние между машинами. Ферик, прицелившись, выстрелил, и пуля разнесла вторую фару. Пытаясь перекричать свист пронизывающего ветра, Ферик спросил:

– Вам эта округа знакома?

– Нет, – проорал Ксандр через плечо, – но минут через пять мы въедем в какой-нибудь городок!

В этот момент лобовое стекло будто паутиной покрылось: шальная пуля пробила дыру чуть пониже зеркальца. Ксандр, переключая скорость, старался не думать о том, насколько близко к голове пролетела пуля; неожиданно рядом промелькнула нога Ферика, стекло вылетело из пазов, скользнуло по багажнику и разлетелось вдребезги, упав на асфальт. Порыв холодного ветра хлестнул Ксандра по лицу, воздух, забивая ноздри, затруднял дыхание. Мимо мелькнул указатель на Зальцгиттер, Ксандр не успел разглядеть, значилось на нем три или восемь километров.

Слева раздался пронзительный свисток. Ксандр повернул голову и увидел поезд, замедлявший ход: его следующая остановка была на городском вокзале. Ферик тоже взглянул влево, потом наклонился к уху Ксандра: порывы ветра летели через салон с такой силой, что расслышать говорящего было невозможно. Все же долетело слово «вокзал», да и Ферик указывал Ксандру на поезд. Он кивнул.

Стали попадаться дома, первые после Вольфенбюттеля, городок быстро приближался. Ферик опять прицелился в машину сзади: правая передняя шина взорвалась лохмотьями резины, стальной обод заскрежетал по твердому покрытию дороги. И все же машина двигалась, ее не дрогнувший водитель произвел не менее сокрушающий выстрел по «саабу». Машину так встряхнуло, что Ксандр, взлетев над сиденьем и с маху ударившись головой о крышу, на миг выпустил руль из рук. Около свалки на въезде в Зальцгиттер Ферику удалось произвести еще один, последний выстрел, поставивший точку в погоне. Вторая передняя шина разлетелась в клочки, шедшая позади машина уже не могла держаться на дороге, ее радиатор ушел влево, и наконец, протаранив несколько стоявших у обочины автомобилей, она остановилась. Впереди в двухстах ярдах по дороге поджидал вокзал, свисток останавливающегося поезда милосердно заглушал перестук заднего колеса. В тридцать секунд Ксандр с Фериком выскочили из машины, прихватив компьютерную сумку, меж тем как поезд медленно-медленно стал отходить от станции. Рванув из последних сил, оба взлетели по ступеням на платформу и, припустив вдоль поезда, на бегу вскочили на площадку между двумя вагонами.

Живописная местность стала проплывать мимо со скоростью сорока пяти миль в час. Ферик сразу сбросил рюкзак, стянул пиджак и откинул в сторону. Затем достал две куртки и протянул одну Ксандру. Облачаясь в чистые, без единого пятнышка куртки, они не обменялись ни единым словом. Вскоре оба сидели в пятом вагоне поезда, направлявшегося во Франкфурт, и с облегчением убедились, что они одни.

А на вокзале лысый, морщась от боли в колене, хромал по платформе, не сводя глаз с удаляющихся огней поезда. Выхватив из кармана сотовый телефон, он стал набирать номер.

* * *

Сара отступила, приглашая гостя войти, Седжвик, кивнув, прошел мимо нее. Второй человек, сложив огромные ручищи на поясе, отчего пиджак затрещал в плечах, остался в коридоре. Взгляд его неотрывно следил за тем, как женщина закрывала дверь: угрюмое и недвусмысленное предупреждение, что хлипкая перегородка будет легким препятствием, если окажется, что его присутствие в номере необходимо. Защелка клацнула, Сара повернулась и увидела, что Седжвик устроился в номере, как у себя дома, и улыбается.

– Надеюсь, я вас не отрываю, но другого времени попасть в эту часть города у меня сегодня не нашлось бы. Вы, несомненно, ждали Йонаса Тига. – Его самоуверенность служила естественной защитой от любой неловкости, случись ей возникнуть. Связанный с Эйзенрейхом теми же честолюбивыми устремлениями, что и Вотапек, он, однако, далеко от него ушел, меньше заботясь о том, чтобы скрывать собственную кичливость.

– Я никого не ждала.

Улыбка не покидала его губ.

– Йонас в последнее время не очень-то любит появляться на людях. Затруднительно, если учесть успех его телешоу. – Осмотрев комнату, гость повернулся к Саре, держа руки в карманах. – Не ожидал, что застану вас одну.

Времени он не терял. Сара ответила улыбкой на улыбку.

– Не думала, что вы вообще будете меня ожидать.

– Мисс Трент, – все еще дружелюбно проговорил он, – тот факт, что вам позволили покинуть остров, означал лишь то, что следующую остановку вы сделаете либо здесь, либо в Новом Орлеане. Вы приехали не для того, чтобы повидаться со мной, вот я и пришел к вам.

Сара внимательно смотрела на этого человека. Весьма ловок, оказывается, ничуть не осторожничает в ответах, не чувствует никакой нужды скакать вокруг да около, нанося мелкие удары. Всего в одной походя брошенной фразе обозначил положение их обоих, не боясь раскрыть свою роль наряду с ролью, отведенной ей. Вам позволили покинуть остров. Позволили.Слово, намекавшее и на ее положение как приближенной мелкой сошки Эйзенрейха, и на ту совершенно очевидную легкость, с какой обрушится всесокрушающая кара на не удостоенных подобной привилегии. Вотапек позволил ей уйти. Очевидно, это вполне служило подтверждением. Еще поразительнее, впрочем, его признание, что он вел наблюдение за деятельностью по крайней мере одного из своих соратников.