Текст книги "Французская иллюзия (ЛП)"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Глава 38

К счастью, избиения прекратились. Умолкла визгливая музыка, которая почти оглушила его и сводила с ума. Выключили прожектор, часами направленный ему в лицо. Когда в комнате наконец воцарилась тишина и звон в ушах стал стихать, он смог уснуть. И спал.

Четыре дополнительные пытки водой, обещанные мучителем, остались позади – или, во всяком случае, так казалось. Они не принесли никаких сведений, которые могли бы кому-нибудь пригодиться. Пол тысячу раз кричал, что ничего не знает и ему нечего сказать. Многочасовое подвешивание за запястья искалечило руки и плечи: он больше не мог поднять руки выше головы. Раны от электрических зажимов, которые крепили к яичкам и через которые пропускали ток, покрылись корками, но кровотечение прекратилось. Хуже всего было именно это.

И постоянный голод – но, похоже, и он подходил к концу. В день, когда музыка смолкла и погас свет, его впервые покормили дважды. Утром дали миску жидкой каши с несколькими финиками и сливами, днём – щедрую порцию тёплого хлеба, масла и мягкого сыра. Ему выдали одежду: брюки, сандалии и рубашку; впервые за несколько месяцев он был одет. Он так похудел, что брюки сползали. Ремня не дали, хотя он попросил. Отвратительная клетка, которую какой-то извращённый ум придумал и построил для камеры пыток, снова висела на стене – рядом с другой такой же, предназначенной, как предполагал Пол, для новых жертв. Ему дали узкую раскладушку и остатки одеяла. В комнате теперь всегда было жарко и душно. Ему позволяли ходить по маленькой тюрьме и осматривать её, но через полчаса любопытство иссякло. Высоко от пола виднелись два наглухо закрашенных окна.

После трёх дней относительной свободы, более обильной еды и воды он начал нервничать. От прежнего шума и света по-прежнему болели голова и глаза, но боль понемногу отпускала.

Вошли Франко и Ниндзя и велели сесть за стол. На голову надели мешок.

– Руки держи внизу, – прорычал Франко.

Пора было снова поговорить с начальником. Дверь открылась и закрылась. По другую сторону стола заскрежетал стул.

После долгого молчания Набид произнёс:

– Вас переведут в другую камеру.

В темноте Пол пожал плечами.

– Ладно. А потом что? Чем всё это должно кончиться? Сколько мне сидеть в вашей… как вы это называете?

– Лагерь «Эхо».

– Точно. После Гуантанамо.

– Я пробыл там восемь лет. Потом меня без предупреждения, без объяснений выпустили. Среди ночи вывезли, доставили самолётом в Каир и бросили на улице без гроша. Восемь лет в ужасной тюрьме – ни за что. Мне даже обвинения ни в каком преступлении не предъявили.

– Где вы выучили английский?

– Почему американцы всегда задают этот вопрос? Потому что сами не говорят на других языках и не понимают, как это удаётся нам?

– Просто любопытно. Времени, чтобы придумать новые вопросы, у меня предостаточно.

– Университет штата Аризона.

После каждого ответа наступала долгая пауза, словно каждому требовалось осмыслить услышанное и придумать, что сказать дальше.

– Вы учились в Университете штата Аризона?

– Два года. Ботаника и цветоводство.

Пол помолчал, пытаясь придумать ответ. Набид продолжил:

– Через два года мне пришлось бросить учёбу и вернуться домой: умер отец, и я должен был содержать мать и семью. Вот почему я оказался в Афганистане, когда меня захватили американцы. Мы с братом работали на египетскую компанию, строили больницу под Кабулом. Ваши солдаты искали арабов, потому что были уверены: все арабы поддерживают «Аль-Каиду». Какие идиоты.

Пол не нашёлся с ответом и промолчал.

– Меня схватили в 2002 году. Вы тогда учились в Военно-морской академии. Вы знали, что ваши солдаты пытали и убивали невинных мальчишек в Афганистане?

– Нет.

– Не верю.

– А я не могу повлиять на то, во что вы верите. Вы убьёте меня сейчас или позже?

– Я ещё не решил. В ближайшее время ничего не случится. Я провёл в Гуантанамо восемь лет – потерянные годы. Ничего, кроме издевательств. Так что вам ещё многие годы предстоит провести здесь, лейтенант.

– Мне здесь сидеть восемь лет?

– Я выжил. И вы сможете. Алан здесь уже три года.

– Кто такой Алан?

– Ещё один американский солдат.

Пол опустил голову, плечи его поникли. На секунду известие, что здесь есть товарищ, показалось хорошим. Затем его ударило осознание: это хорошо организованная операция, у которой есть собственные бойцы. Они похищают людей и прячут пленников так, что тех невозможно найти. Ещё страшнее было думать, что другие семьи переживают такой же кошмар.

– Сколько здесь американских солдат?

– Только трое.

– И всех нас приговорили к восьми годам?

– Ещё не решено, лейтенант. И даже если бы я знал, я бы вам не сказал. Есть одно осложнение, о котором я расскажу лишь затем, чтобы дать вам ещё пищу для размышлений. Моего младшего брата, совсем мальчишку, американские солдаты пытали и убили в тюрьме Кандагара в Афганистане. Двух солдат, которые его убили, отдали под военный суд и приговорили к трём годам тюрьмы. Позже их помиловали. Если я не найду их, отомщу здесь. Понимаете?

– Просто убейте меня сейчас.

Через несколько часов Полу снова надели мешок на голову и наручники и вывели из здания. Первый глоток уличного воздуха оказался не таким уж свежим: горячий, пыльный, на вкус – как та пыль и грязь, которую ему приходилось вдыхать под мешком.

Он считал шаги. Недолгий переход занял меньше минуты – восемьдесят шагов. Они вошли в другое здание, и его втолкнули в маленькую комнату. Сняли наручники и мешок, вышли и плотно притянули тяжёлую дверь.

Новое место было ничуть не лучше прежнего, разве что без клеток и приспособлений для пыток. Он измерил камеру шагами – двенадцать на пятнадцать футов. В одном углу втиснулась узкая деревянная койка с тонким матрасом и грязной простынёй. В другом стоял керамический унитаз без крышки. Пол нажал рычаг и удивился, когда сработал слив. Рядом была крошечная металлическая раковина с единственным краном для холодной воды. Над ней висело маленькое квадратное зеркало с большой трещиной посередине.

Собственный вид потряс его. Впалые глаза и щёки. Бледная кожа, резко контрастирующая с тёмной бородой, от которой ему не терпелось избавиться, если представится возможность. Каштановые волосы отросли, чёлка падала на глаза. С самого Парижа он ни разу не чистил зубы пастой.

На полке над кроватью он нашёл кое-что для чтения – Библию и старые журналы. В маленькой картонной коробке обнаружилось настоящее золото: зубная щётка, паста, щётка для волос и расчёска. Сделав два шага обратно к раковине, он пустил воду и долго чистил зубы.

После этого Пол попытался вздремнуть, но не смог закрыть глаз. Мысль о том, что эта камера может стать его домом на многие годы, подавляла. Думай о том, чем можешь управлять. Дыханием, например: дыши медленно. Старайся очистить разум, пока дышишь. Управляй мыслями. Всего слишком много, значит, игнорируй всё, что можешь. Челси в безопасности – будь благодарен за это. Пытки прекратились, по крайней мере пока, – будь благодарен. Голод ушёл, пока что, – будь благодарен и за это. Дыши глубоко и переживи сегодняшний день. Завтра будет лучше.

Громкий шум заставил его вздрогнуть. Вернулись Франко и Ниндзя.

– Встать.

Ему надели мешок на голову, сковали запястья, вытолкнули за дверь и провели несколько шагов. Посадили на стул и сняли мешок. Было темно. Он находился снаружи, в огороженном загоне. Пол поднял взгляд, но не увидел неба. Ниндзя схватил его за волосы и помахал перед лицом машинкой для стрижки.

– Ладно? – прорычал он.

Словно у Пола был выбор.

Ниндзя щёлкнул выключателем, и ночную тишину нарушило жужжание. Пол закрыл глаза: его парикмахер принялся за работу. Ниндзя делал это и прежде, зря времени не тратил. Пол открыл глаза, посмотрел на связанные у него на коленях руки и увидел, как волосы сыплются на брюки и падают на землю.

По другую сторону двора Набид сидел на стуле возле своего грузовика, курил и с улыбкой наблюдал за плодами своих трудов. Трое американцев – сколько они могут стоить? Пол смотрел на себя в треснувшее зеркало. Борода тоже исчезла. Он видел страшные фотографии узников Освенцима и Биркенау – голые черепа мужчин, умиравших от голода. До такого состояния он ещё не дошёл, но собственный вид всё равно потрясал.

Завтра будет лучше.

Он сел на край кровати и бережно погладил обеими руками гладкую голову. Потом провёл по подбородку и щекам, радуясь, что бороды больше нет. Ни стрижка, ни бритьё его не беспокоили: всё отрастёт. Чтобы выжить в этом уголке ада, он не мог позволить себе ненавидеть. Не мог тратить душевные силы, необходимые для настоящей ненависти к Ниндзе и Франко за их жестокость. Их начальник, до сих пор без имени и лица, несомненно заслуживал всей ненависти, на какую Пол был способен, но поддаваться ей было нельзя.

Вместо этого Пол будет учиться благодарности. Сначала трудно, но он знал, что с практикой станет легче. Он был благодарен за то, что жив, и испытывал облегчение оттого, что Челси дома и в безопасности. Он выбрался из клетки и может двигать руками и ногами. Ему стали давать больше еды и воды. Избиения и пытки прекратились.

В камере был каменный пол, выложенный квадратными плитками примерно десяти дюймов шириной. Он сел на пол, затем встал на четвереньки. Отжиматься было невозможно из-за повреждённых плеч, но он всё-таки сумел сделать двадцать подъёмов корпуса. Рёбра выпирали. Сегодня двадцать, завтра двадцать пять. Потом приседания, может быть, подтягивания. Его тело было истерзано и разбито, но он мог восстанавливать его – медленно, день за днём.

Он был благодарен за молодость.

Глава 39

В Марселе десятилетиями действовало несколько прочно укоренившихся наркосетей. Французы усвоили то, чего не усвоили американцы: остановить торговлю невозможно. Спрос постоянен. Разгромишь банду здесь – она соберётся в другом месте. Перекроешь одну цепочку поставок – появятся три новые. Посадишь наркоторговца – его место займёт следующий. У полицейских было несколько неписаных правил: если поставщики их соблюдали, поддерживали порядок и не убивали слишком многих, жизнь шла своим чередом. Все зарабатывали деньги, и большие.

Однако время от времени полиции приходилось демонстрировать успехи. Она устраивала операции с приманкой, проводила эффектные задержания и демонстрировала горы конфискованных наркотиков. В конце сентября полицейские остановили небольшой сухогруз, шедший в Марсель. Судно принадлежало хорошо известному им контрабандисту по имени Бенуа. Его уже ловили раньше, но не с наркотиками. Он был одним из множества контрабандистов, бороздивших Средиземное море между югом Европы и Северной Африкой и перевозивших туда и обратно практически всё что угодно.

После двух недель в тюрьме адвокат убедил Бенуа, что тому светит двадцать лет заключения. Ему исполнилось пятьдесят, здоровье оставляло желать лучшего. Жена – инвалид. Он содержал внуков. Жизнь у него была непростая, и умереть в тюрьме он никак не мог. Бенуа решил заговорить.

Паскаль Гофф принял звонок от Жан-Пьера Шаламе. Через два часа они уже летели из Парижа в Марсель, где на лётном поле их встретили два полицейских автомобиля без опознавательных знаков. Машины рванули с места, мигая огнями и завывая сиренами.

По словам Бенуа, несколько месяцев назад – дату он точно не помнил, поскольку вести записи он не любил, да и большую часть выручки он получал наличными, – он взял с одного человека пять тысяч евро за перевозку ящика из деревни возле Тулона на французском побережье в Закиз на алжирском берегу. Внутри лежал молодой американец, завёрнутый в какую-то водонепроницаемую чёрную ткань. Лицо у него было закрыто; по словам людей Бенуа, он находился под сильным действием седативных препаратов. Рыбацкая лодка доставила ящик к судну Бенуа в двух милях от берега. Бенуа ящик не открывал, так что американца не видел. В Закиз груз прибыл рано утром. Как обычно, в гавани было тихо. Их встретили двое мужчин, погрузили ящик на ручную тележку и укатили прочь. В неофициальной судовой ведомости значилась также целая группа проституток, и на причале всё внимание досталось им.

Перевозку устроил посредник – печально известный алжирский гангстер, о котором французские власти знали много лет и с которым не желали связываться. Как обычно на таком мутном чёрном рынке, осведомителей и доносчиков, охочих до взяток, хватало.

Бенуа добавил к своему рассказу кое-что любопытное: предложение о сделке. Его цена – лёгкое наказание от французов и обычное обещание больше не грешить. Верните судно, назначьте небольшой штраф – и он снова в деле.

Американец был не единственным. Годом раньше Бенуа перевёз такой же груз из Марселя в Закиз.

Паскаль немедленно доложил в штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне. Рэй Клэр сидела за столом в своём маленьком кабинете издательства «Потомак паблишинг», когда зазвонил зелёный телефон. Зелёный предназначался исключительно для дел агентства, и она всегда держала его под рукой. Помощник велел ей через девяносто минут явиться в кабинет Тревора Кифа в Лэнгли. Такого прежде не случалось.

Киф ждал с двумя безымянными помощниками, которые никогда не улыбались. Он славился резкостью и не стал тратить время на любезности. Никто не предложил ни кофе, ни воды. Все сели за стол перед большим экраном.

– Это произошло вчера в Марселе, – сказал он, кивнув на неподвижное изображение пятерых мужчин в тесной комнате. – Тип в нелепой шляпе – алжирский контрабандист. Его допрашивают французские полицейские. Ты говоришь по-французски?

– Совсем немного, – ответила она.

– Уже больше меня. У нас есть перевод.

Пошло видео с закадровым переводом, который было немного легче разобрать, чем беглую французскую речь и гортанный диалект Бенуа. Оно длилось одиннадцать минут, потом экран погас.

Киф сказал:

– Похоже, двоих наших ребят вывезли в ящиках из Франции в Алжир. Поздравляю, мисс Руссо. Твой сумасбродный сценарий, кажется, идёт по плану.

Она кивнула, но промолчала. Её всё ещё потрясало, что после столь внезапного вызова она сидит в кабинете директора.

– Как продвигается операция? – спросил он.

– Пока хорошо. Десятого декабря лишаюсь девственности, потом еду в Париж, чтобы меня похитили. Надеюсь.

Киф рассмеялся, и оба помощника тоже. Когда смех стих, Киф произнёс:

– Пока отличная работа.

Он поднял лист бумаги:

– Мы захватили восемнадцать алжирцев и немного с ними погрубее обошлись. Четырнадцать отправились в Гуантанамо. Это сужает список?

– Возможно, а возможно, и нет. И их пятнадцать; никому из них так и не предъявили обвинений. Трое до сих пор там.

– Я бы предпочёл не обсуждать наши ошибки.

– Я не веду не к этому. Ещё одиннадцать марокканцев, шестеро тунисцев, двое ливийцев. Больше тридцати заключённых, и проследить за всеми невозможно. Почему-то они не хотят иметь с Соединёнными Штатами ничего общего.

– Но ты по-прежнему считаешь, что это Северная Африка?

– Да, насколько моё мнение вообще чего-то стоит. Речь о полумиллионе квадратных миль пустыни: верблюдов там больше, чем людей. И, как вы знаете, наши источники в тех краях печально известны своей ненадёжностью.

– Мы не можем начать поиски, – сказал он.

Планы поисково-спасательной операции уже несколько месяцев оставались замороженными.

– Согласна. Продолжим давить на известных нам информаторов и придерживаться плана.

– Как дела у мистера Нэша?

– Хорошо. Пока делает всё, что я велю.

– Звучит как примерный муж.

– Наш брак не продержится и года. Он и не должен.

– Прямо как один из моих.

Глава 40

В первые выходные подготовки – или издевательств, как позднее называл это Нэш, – они вдвоём уселись на заднее сиденье служебной машины и два часа ехали почти молча. Ни водитель, ни сидевший рядом с ним напарник не заговаривали, пока к ним не обращались. Нэш полагал, что оба запомнят каждое его слово и изложат услышанное в докладной записке. Как начинающий тайный агент, он усвоил правило: никогда не попадёшь в неприятности из-за того, чего не сказал. Поэтому он уткнулся в очередной роман ле Карре, а Рэй Клэр читала документальную книгу о француженках, работавших шпионками во Вторую мировую войну. Их совместное литературное путешествие давало немало тем для разговоров – когда они оставались наедине.

Кэмп-Пири – военная территория США неподалёку от Уильямсберга, в двух часах езды к югу от Вашингтона. То, что здесь располагается закрытый учебный центр ЦРУ, – секрет Полишинеля. Центр, прозванный «Фермой», занимает девять тысяч акров; здесь готовят сотрудников ЦРУ, оперативников и шпионов, а также представителей других разведслужб.

Несколько лет назад Рэй Клэр провела здесь шесть месяцев на подготовке, а затем ежегодно приезжала на курсы повышения квалификации продолжительностью от двадцати до тридцати дней. Когда она была новичком, то, как и большинство начинающих разведчиков, мечтала проводить тайные операции по всему свету. Последние три года ей пришлось просидеть за столом под видом редактора научных изданий. Спасение троих американцев могло стать для неё пропуском в мир настоящих приключений. Если операция провалится, её, вероятно, вернут в Лэнгли к бумажной работе.

На «Ферму» они въехали через ворота без опознавательных знаков, находившиеся под усиленной охраной. Их доставили в здание, где встретил инструктор, который ни разу не улыбнулся. Они сели в небольшой аудитории и выслушали его рассказ о предстоящем курсе «Допрос враждебной стороной». Неожиданно он спросил:

– Чего вы боитесь? Змей, высоты, темноты, крыс, полётов, иголок, тесных помещений, сексуального насилия, пауков?

Когда они замешкались с ответом, он продолжил:

– Ну же, у каждого есть свой страх. Как насчёт змей? Их многие боятся. Доводилось держать змею в руках?

– Нет, – ответила Рэй Клэр. – И я их терпеть не могу.

– А вы? – Он посмотрел на Стюарта.

– Ну, у меня что-то вроде клаустрофобии.

– Ясно.

Правило номер один: никогда не раскрывай свою слабость.

– Смотрите, – сказал инструктор, и перед ними опустился большой экран. Целый час они смотрели и слушали рассказы нескольких бывших военнопленных о том, как те пережили годы допросов, пыток и заключения. Они воевали во Вьетнаме, теперь всем им было уже за восемьдесят, и, похоже, они с удовольствием рассказывали об ужасах, из которых вышли не только живыми, но и с гордо поднятой головой. Главная мысль была ясна: ты выживешь, что бы с тобой ни делали. Однако некоторые истории вызывали тошноту. А один старый ветеран допустил ошибку, намекнув, что не всем его товарищам по плену удалось вернуться.

Когда они наслушались, видео закончилось, и в аудиторию вошёл щеголевато одетый господин. Он прихрамывал и опирался на трость. Тридцать лет он служил полевым сотрудником и работал в самых опасных местах мира. Некоторые коллеги считали его легендой. Он рассказал, как попал в плен и провёл четыре года в тюрьме, затерянной так глубоко в горах, что в Лэнгли даже не знали о её существовании. Он получил тяжёлые травмы, причинявшие сильную боль, но медицинской помощи ему не оказывали. Ему постоянно твердили, что его страна не может его найти и скоро он умрёт мучительной смертью. Он слышал крики и вопли других заключённых. Пол в его камере был земляной. Через дыры в стенах свободно пробирались змеи и крысы. Его пытали на допросах, но он не сломался и не выдал тайной миссии. Он рассказывал похитителям немало, «снимая слой за слоем», словно с луковицы, но ни разу не выдал сведений высшей степени секретности. Он научился мысленно уходить из окружающей действительности и переноситься в дом своего детства, на ферму в Индиане, где сохранилось столько прекрасных воспоминаний. Верховая езда, рыбалка в прудах, купание в ручьях, игры с братьями. Самые счастливые дни его жизни. Он приучил себя каждый день мысленно возвращаться туда и на время вырываться из ада, в котором жил. Мог даже придумывать разговоры с родителями, братьями и сёстрами.

Закончив рассказы, он просто сказал: «Удачи» – и вышел за дверь, не добавив ни слова. Инструктор тоже покинул аудиторию. Потянулись несколько неловких секунд: Стюарт и Рэй Клэр ждали, что будет дальше. Потом погас свет, наступила непроглядная темнота, и почти сразу раздался оглушительный грохот, от которого содрогнулись стены и пол. Дверь открылась, впустив ровно столько света, чтобы они успели увидеть ворвавшихся внутрь устрашающих коммандос в чёрном. Прежде чем Стюарт и Рэй Клэр смогли отреагировать, их довольно грубо схватили здоровенные парни и потащили в глубину аудитории. Там внезапно распахнулась потайная дверь и поглотила их. Их разлучили; ближайшие семьдесят два часа они не увидят друг друга.

Стюарт не сопротивлялся, однако коммандос толкали и пихали его, будто он отбивался. Его швырнули в тёмную комнату. Один из них сказал:

– Переодевайся. И смотри, не наступи на змею.

Дверь захлопнулась, и они исчезли.

Они ведь на его стороне, верно? Мы же все здесь свои.

Если так, почему сердце колотилось, а лоб покрылся потом? Внезапное нападение его потрясло. Глаза понемногу привыкли к темноте, и он принялся высматривать змей у своих ног. Не обнаружив ни одной, заметил узкую койку с аккуратно сложенной одеждой. Оливково-зелёные брюки и такая же рубашка, чёрные армейские ботинки одиннадцатого размера – впору. Он переоделся и сел на койку. Из скрытого динамика раздался голос:

– Сложи все вещи в мешок. Часы, бумажник, ключи – всё.

Значит, за ним наблюдают.

Прошёл час. К столь эффектному захвату он готов не был. Хотя он и понимал, что это всего лишь учебная программа, происходящее пугало гораздо сильнее, чем он ожидал. Учебный захват подготовленными оперативниками оказался настолько стремительным и правдоподобным, что Нэш до сих пор не мог прийти в себя. Он попытался вспомнить начальную военную подготовку в Форт-Кэмпбелле десять лет назад.

Дверь распахнулась, и трое парней ворвались внутрь.

– Встать! – Как только он поднялся, на голову ему натянули плотный чёрный мешок. – Руки за спину. – Ему завели руки назад и защёлкнули наручники. С большей силой, чем требовалось, его выволокли за дверь и спустя несколько шагов затолкали в машину. Пахло старым автобусом. Дышать было трудно, но Нэш не собирался жаловаться. Ничего они от него не получат. Несколько минут их трясло на ходу, затем машина остановилась. Стюарта снова взяли под локти, вывели из автобуса и завели в здание, где посадили в клетку – такую тесную, что сесть было невозможно.

– Стоять на ногах. – С него сорвали мешок, и похитители исчезли.

Сесть было невозможно, так что оставалось только стоять. По обе стороны от его клетки виднелись такие же, но он был один. Света было мало, однако вскоре глаза привыкли к полумраку и он смог рассмотреть помещение. Очевидно, это была какая-то извращённая разновидность тюрьмы, где издевались над новобранцами. Рэй Клэр нигде не было видно. Вообще никого не было.

Время шло, сколько именно – он не знал. Было так тихо, что он слышал саму тишину. Ростом шесть футов два дюйма, широкоплечий и мускулистый, он при каждом движении задевал телом металл. Прошло ещё какое-то время, икры начало сводить. На «Ферму» они прибыли в 10:18 утра. Он посмотрел на часы, прежде чем их конфисковали. Теперь день давно перевалил за полдень, а йогурт, съеденный на завтрак, остался далёким воспоминанием.

Перед ним появился человек без маски и спросил:

– Ты как?

– Неплохо бы поесть. И воды выпить.

– Посмотрю, что можно сделать.

– И мне нужно отлить.

– Валяй.

И он ушёл.

Армейские ботинки уже причиняли боль. Нэшу удалось расшнуровать левый и сбросить его с ноги. С правым шнурки не поддавались. Мужчина вернулся с бутылкой тёплой воды и чашкой риса. Нэш взглянул на рис и сказал:

– Ну спасибо.

– Не нравится – не ешь.

Мужчина протиснул пластиковую миску сквозь отверстие в решётке.

Нэш взял её, съел рис пальцами и выпил воду. Вскоре появились двое мужчин в чёрном. Они открыли дверцу и провели его по коридору в помещение с писсуаром. Там он снял и правый ботинок. Идти было облегчением. Он мочился так долго, как только мог, сгибая и разгибая ноги.

Вместо того чтобы вернуть Стюарта в клетку, его отвели в другую комнату, где он оказался напротив первого дознавателя – редкостно неприятного типа, который с самого начала, казалось, знал о его прошлом больше, чем сам Стюарт. Называть его полагалось Майором. Тот сразу принялся сыпать вопросами, время от времени заглядывая в записи. Расспрашивал обо всём – от школьных лет Стюарта до колледжа. Майор допытывался, почему тот получил низкую оценку по физике. Стюарт попытался оправдаться, но его ошеломляло уже то, что ЦРУ имеет доступ к его ведомостям успеваемости. После футбольного матча однажды произошла драка: пьяная компания затеяла потасовку и бросалась пивными банками. Нэш никого не ударил, и его никто не ударил, однако полиция вынесла ему предупреждение. Пятерых других арестовали, но происшествие быстро забылось. Майор ему не верил и наседал со всех сторон. Когда тебя обвиняют в том, к чему ты лишь отчасти причастен, теряешь почву под ногами.

В конце концов Майор задел его за живое. Они обменивались колкостями, выражения становились всё крепче, но Нэшу удалось взять себя в руки и остыть.

Это всего лишь игра, часть подготовки. Убить меня они не могут.

Нэш уже выбился из сил – Майор, в отличие от него, казалось, готов был долбить вопросами ещё несколько часов, – когда вернулись двое охранников с мешком и наручниками. Заключённого отправили обратно в прежнюю клетку, где он снова стоял и ждал. Тишину разорвал звук из спрятанного под потолком динамика. Из динамика понеслись визгливые песни на языке, который показался ему арабским. Между ними звучали мусульманские песнопения, и вскоре стало ясно, что это надолго. В него направили прожектор, пронзивший полумрак резким светом.

Стюарт начал сомневаться в собственных мотивах. Он знал, что может закричать и потребовать освобождения. Игра закончится. Он завалит курс, уберётся с проклятой «Фермы» и распрощается с Рэй Клэр и её «операцией».

Он знал, что за ним наблюдают. Надеялся, что наблюдателям тоже приходится терпеть этот шум. От умственного истощения он выбивался из сил, а физическая боль лишь усиливалась. Спину, бёдра и икры свело; любое малейшее движение причиняло боль.

Время потеряло значение. Минуты тянулись часами. Ему хотелось спать, но даже задремать стоя было невозможно. Клетку открыли, и он вышел – без мешка и наручников. Ему хотелось обругать охранников, но он снова решил ничего им не давать. Его отвели в другую комнату и усадили за стол, где он прождал полчаса. Сидеть было облегчением, однако он не стал ни вытягивать, ни растирать ноющие ноги. За ним наблюдали.

Следующим следователем был Шерман – такой же крепкий тип, столь же неприветливый, как Майор. Он спросил, голоден ли Нэш, и тот ответил, что нет: он привык голодать и находит это очень полезным для здоровья. Насмешка, похоже, до Шермана не дошла. Тот протянул бутылку воды, и Стюарт сделал один глоток. Ему отчаянно хотелось выпить целый галлон, но это выдало бы слабость.

Шерман начал с вопросов о его работе в Министерстве юстиции в Атланте. Ничего особенного; казалось, ответы ему известны заранее. Допрос тянулся без особых событий, пока он наконец не перешёл к участию Стюарта в обвинении узников Гуантанамо. Сколько раз он туда ездил? Кто был его начальником, кто входил в группу? Необычно, что начинающий обвинитель оказался втянут в дела Гитмо. Каждый военный прокурор рвался получить шанс прижать членов «Аль-Каиды». Почему Стюарту Нэшу разрешили участвовать в этих процессах? Шерман назвал Аль Авари Хассана и Саймана аль-Дарби, спросил, встречался ли Стюарт с ними лично. С Хассаном – да, с аль-Дарби – нет.

Как и Майор, Шерман словно не знал ни усталости, ни скуки, а Стюарту приходилось изо всех сил сохранять сосредоточенность. Он умирал от голода и боли. Видел ли он, как заключённых подвергали физическому насилию? Участвовал ли сам? Нет и нет.

Стюарта поражало, как много им известно.

Шерман несколько раз назвал его лжецом, и Нэш ответил тем же. Словесная перепалка продолжалась, пока Шерман внезапно не встал и не вышел. Через несколько минут вошёл охранник с подносом фруктов и бутылкой воды. Молча поставил их на стол и покинул комнату.

Плен Рэй Клэр протекал несколько мягче. За последние месяцы ФБР подробно допросило Челси Таннер, Бет Снайдер и Милли Шенген. Рэй Клэр изучила стенограммы и видеозаписи. Челси и Бет согласились сниматься на видео; Милли отказалась.

Со всеми тремя обращались поразительно похоже, что, по мнению Рэй Клэр и её команды, было ещё одной ошибкой похитителей. Описания комнаты, или «камеры», в которой их держали, практически совпадали. Рэй Клэр была убеждена, что речь об одном и том же месте. Всем троим ввели сильные препараты, и ни одна не видела здание снаружи. Техники оборудовали похожую камеру – задача оказалась несложной. Тесная комната примерно двадцать на двадцать футов, без наружного света, непроглядная темнота – порой невозможно разглядеть собственные руки. Впрочем, женщины находились под действием успокоительных. Узкая койка и одеяло, толстое и грубое, как мешковина.

Поначалу Рэй Клэр понравилась мысль о дозе препарата, от которой можно отключиться, но она передумала. Сорок восемь часов подряд она провела в комнате без общения, без света и почти без еды – только два яблока. Она знала, что следователи ЦРУ способны словесно довести её до признания в чём угодно, но трёх женщин, настоящих жертв, таким допросам не подвергали. Помимо того, что их накачали препаратами, связали и на три дня заперли в этой дыре, с ними дурно не обращались. Рэй Клэр надеялась, что её опыт будет таким же. Жёсткие испытания пусть достанутся Нэшу.

В воскресенье ближе к вечеру ей надели на голову мешок, вывели из комнаты и позволили переодеться в свою одежду. Она обсудила пережитое с коллегой, затем села в фургон, чтобы за два часа вернуться в Вашингтон.

Её жениху предстояло провести в клетке ещё одну ночь.

Через четыре дня они встретились после работы в баре Джорджтауна и даже сумели вместе посмеяться. У Нэша всё ещё болели ноги, но жаловаться он отказывался. Кураторы высоко оценили его душевную и физическую стойкость. Он не сломался и ни разу не раскрыл настоящих секретов своей легенды. Он следовал учебному правилу: пусть снимают слой за слоем, дай им что-нибудь, но только не правду.

Рэй Клэр рассмеялась:

– Из тебя, пожалуй, ещё выйдет настоящий разведчик.

– Нет уж, спасибо. Это твой мир, не мой. С меня пыток хватит.

– Что было хуже всего?

– Лишение сна, ужасная музыка и свет прямо в глаза. Через час мне казалось, что я схожу с ума. Потом как будто онемел и перестал на всё реагировать. В ушах до сих пор звенит.