Текст книги "Французская иллюзия (ЛП)"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Глава 21

Камера над дизельными колонками заправки неподалёку от автомагистрали A13, близ Лувье, сняла, как чёрный «Пежо» подъехал и остановился между двумя большими грузовиками, перекрывшими камере обзор. Было 15:17, 28 апреля. Водителя разглядеть толком не удалось, но было ясно, что на нём светло-голубая медицинская маска и чёрная кепка, надвинутая на лоб. По данным парижской диспетчерской службы перевозчика, семь минут спустя GPS-трекер автомобиля отключился. Камера также засняла, как машина покинула заправку. По номерам выяснили, что они принадлежали автомобилю, угнанному в Марселе тремя неделями ранее.

Когда Паскаль Гофф, примерно через две недели, просмотрел записи с камер видеонаблюдения, машина уже ехала в товарном поезде в Украину вместе с десятками других автомобилей, угнанных по всей Франции. Других видеозаписей или снимков этой машины в Байё и окрестностях не нашлось.

Официантов кафе, где Малик пытался спокойно пообедать и потерял сознание, допросили обстоятельно, но полезного они помнили немного. Все соглашались, что происшествие было шумным и драматичным, однако мало что могли вспомнить о велосипедисте. Они помогали посетителям и убирали последствия переполоха. Одному официанту показалось, что у велосипедиста был лёгкий акцент, вероятно североафриканский, хотя говорил он по-французски превосходно. Тёмные волосы, тёмная щетина, кожа чуть смуглее, чем у большинства туристов и постоянных посетителей Байё. Половину лица скрывали большие зеркальные очки, какие любили местные велосипедисты. Попытка составить компьютерный фоторобот мало что дала.

Симпатичную девушку с рыжими кудрями найти оказалось не легче. Никто из официантов не слышал от неё ни слова. Малик же был уверен: она француженка до мозга костей. Сам он приехал из Сенегала и всё ещё говорил с лёгким акцентом, от которого старался избавиться каждый день. Он жил и работал среди иммигрантов и туристов и распознавал акцент за секунду. Поддельный – тоже. У девушки акцента не было. Она точно была француженкой, хотя определить, из какого именно региона, Малик не мог.

В воскресенье утром Малик провёл четыре часа с Жан-Пьером, его группой и Паскалем, рассматривая сотни фотографий подозрительных личностей. Большинство были выходцами из Северной Африки, у всех имелись прочные связи с Францией. Среди них встречались известные террористы, торговцы наркотиками и оружием, уличные бандиты, мелкие уголовники и нелегальные иммигранты, которые ни разу не совершали преступлений. Через час все лица стали казаться одинаковыми.

Не раз Малику хотелось самому задать несколько вопросов. Например: а что, если столкновение с велосипедистом и вправду было случайностью? Или: откуда такая уверенность, что велосипедист причастен к угону машины, а значит, и к похищению? Или: что, если девушка вообще не имела отношения к велосипедисту? Но он терпеливо отвечал и смотрел фотографии, потому что чувствовал отчаяние следователей. Они искали следы преступников, которых, скорее всего, так и не найдут. Малик хотел помочь: он верил в справедливость и искренне симпатизировал Таннерам. Не укладывалось в голове, что Таннеров похитили. Радовался, что Челси освободили, и молился, чтобы Полу повезло не меньше. И хотя сам Малик не сделал ничего дурного, чувство ответственности не покидало его. Преступление произошло, когда он отвечал за поездку.

С помощью детективов он всё-таки отобрал четверых наиболее подходящих подозреваемых. Когда их фотографии увеличили на широком экране, Малик почувствовал себя дураком. Ни один не был похож на другого. Общими были разве что большие тёмные очки да тёмная щетина.

С описанием девушки дело пошло лучше. Он видел её дважды, хотя вторую встречу почти не помнил: наркотик подействовал слишком сильно. Прежде чем углубиться в следующую пачку фотографий, Малик вместе с художником-криминалистом составил компьютерный фоторобот. Круглое лицо, высокие скулы, острый нос. Очевидная проблема заключалась в том, что её глаз он ни разу не видел. Их закрывали огромные очки – подделка под дорогую дизайнерскую марку. Лоб целиком скрывали бандана и надетая поверх неё соломенная шляпа. Были ли ярко-рыжие волосы настоящими или это был парик, он сказать не мог, хотя натуральными они не выглядели. Детективы прогнали фоторобот по своим базам. На большом экране стали появляться снимки реальных лиц. Выяснилось, что полиции известны несколько десятков француженок, которые водятся с преступниками из Северной Африки; почти все замешаны в торговле наркотиками. Малик выбрал пару лиц, но далеко не был уверен.

Через четыре часа он вышел из здания с ощущением, что всё это было пустой тратой времени.

Жан-Пьер и Паскаль чувствовали примерно то же, хотя как профессионалы не позволяли себе унывать. Они давно привыкли продираться сквозь тупиковые версии, но без упорства успеха не добиться. Никогда не знаешь, когда среди груды бесполезных материалов вдруг попадётся зацепка.

Паскаль отчитался перед вашингтонским руководством и отправил четыре фотографии мужчин, каждый из которых, возможно, ехал на оранжевом велосипеде. У двоих не было судимостей. Один ожидал решения по обвинению, связанному с наркотиками. Четвёртый попал в подборку лишь потому, что его брат сидел во французской тюрьме за контрабанду краденых часов и дизайнерских сумок. Не самая многообещающая компания предполагаемых похитителей.

Два снимка девушки выглядели столь же заурядно и ничего не обещали.

В воскресенье после обеда Сэм отвёз Челси через Потомак в штаб-квартиру ФБР на Пенсильвания-авеню. В вестибюле их встретил агент Дайер и повёл по головокружительному лабиринту коридоров, крыльев здания и лифтов. Наконец они добрались до большого оживлённого помещения: стены были покрыты экранами, столы и рабочие места расставлены как попало. Несмотря на воскресенье, не меньше дюжины аналитиков смотрели в мониторы и стучали по клавишам. У преступности выходных не бывает.

Прежде чем ей показали лица, отобранные Маликом несколькими часами ранее в Париже, Челси целый час сидела с художником за компьютером и помогала составить фоторобот. Своего надзирателя Лорана она видела трижды. Сначала называла его Лораном, а позже, в плену, переименовала в «Ворчуна», хотя, бормоча себе под нос, употребляла и куда менее приятные прозвища. Его глаза неизменно скрывали тёмные очки.

Изображение постепенно складывалось, но без сколько-нибудь точного представления о глазах занятие казалось безнадёжным. Закончив, они сравнили рисунок с четырьмя настоящими лицами, выбранными Маликом. Отдалённое сходство обнаружилось лишь с одним – нелегальным иммигрантом, который никогда не совершал преступлений.

Следующее упражнение оказалось интереснее, особенно для Челси, любившей языки. Ей представили четверых мужчин около сорока лет; все якобы работали либо на американскую разведку, либо на Госдепартамент. Двое родились в Соединённых Штатах, ещё двое приехали туда детьми вместе с родителями. Каждый представлял одну из четырёх стран: Марокко, Алжир, Тунис и Ливию. Все свободно и без акцента говорили по-английски, но могли переходить на арабский, сохраняя различия в произношении.

Челси объяснила, что общалась с Лораном совсем мало. Она воспроизводила их отрывистые разговоры, а затем слушала, как четверо мужчин повторяют те же реплики с разными интонациями и оттенками голоса. Поначалу все звучали как Лоран. Постепенно, набравшись терпения, она смогла исключить ливийца и склониться к тунисцу и алжирцу.

После двух часов игры в детектива она вымоталась. Агенты поблагодарили её и заверили, что помощь очень важна. Агент Дайер вывел их на тротуар перед зданием Гувера. Как обычно, обещал позвонить на следующий день. Сэм отвёз сестру в китайский ресторан неподалёку от Дюпон-сёркл, и они тихо поужинали. Челси потягивала клюквенный сок и почти не ела.

– Ты совсем исхудала, – сказал он. – Поешь ещё.

– Прямо как мама говоришь.

– Знаю, но тебе надо есть, сестрёнка.

– Аппетита почти нет. Можно попросить об одолжении?

– О чём угодно, сестрёнка.

– Не мог бы ты сегодня поспать на диване? Я пока не готова оставаться одна.

– Конечно.

– Я уверена, что со временем это пройдёт, Сэм, но по ночам мне страшно. Мне снится, что я снова в той тёмной тесной каморке – такой тёмной, что собственной руки перед лицом не видела. А потом я думаю о Поле и стараюсь не представлять, что с ним происходит.

– Понимаю, сестрёнка.

Глаза у неё наполнились слезами, но устраивать сцену она не собиралась.

– Как думаешь, он ещё жив, Сэм?

Не раздумывая, он ответил:

– Да, правда думаю. Когда смотришь на агентов и слушаешь, что они говорят, сомнений нет: они верят, что Пол жив. И не только: они верят, что его можно как-то спасти. Он вернётся домой, сестрёнка.

Она протянула руку через стол и похлопала его по ладони.

– Спасибо, Сэм.

Он посмотрел в её прекрасные глаза, полные слёз и сказал:

– Пол мне как старший брат, сестрёнка, ты же знаешь. С того дня, когда ты впервые привела его домой, мы поняли: вот он, твой человек. Я тоже плачу по ночам, Челси. Мы все плачем. И все верим, что Пол выживет. Более стойкого парня я не знаю.

– Он такой. Очень стойкий. И очень нежный.

– Нежный? Да из него верёвки можно вить, когда дело касается тебя, Челси. Он тебя буквально боготворит.

Она сумела улыбнуться и сказала:

– Знаю. Его ведь можно понять, правда?

Сэм рассмеялся и отпил пива. Тогда и Челси удалось тихонько усмехнуться.

Глава 22

Если Тревор Киф вообще спал в те выходные, он этого не помнил. Восьмидесятичасовая рабочая неделя была нормой и для него и его предшественников на посту директора ЦРУ. Но сто часов – уже безумие, пусть и не редкость. Они с женой твёрдо решили в воскресенье отправиться на долгую автомобильную прогулку по Виргинии и пообедать у друзей за городом. Планы рухнули, когда в субботу ближе к вечеру Декстер Масеас позвонил ему в кабинет с новостью, без которой Киф прекрасно прожил бы. Обычно о служебных взрывах удавалось получить хоть какое-то предупреждение. На этот раз – нет.

В понедельник в восемь утра все, кого он созвал, собрались в бункере – одной из нескольких переговорных глубоко под зданием ЦРУ в Лэнгли, куда почти никого из работающих в здании не допускали.

Он кивнул Эдди Лофтону и коротко бросил:

– Начинай. Послушаем.

Лофтон возглавлял аналитическое управление по Европе.

– Пока немного. Все наши люди прослушивают привычные каналы – ни звука. Сосредоточились на Северной Африке из-за довольно шаткой версии, что один из исполнителей может быть оттуда. По-моему, пальцем в небо, но французы настроены увереннее. На данный момент у них практически больше ничего нет. Письма и сообщения зашифрованы, отследить их невозможно; разовые отправки из Польши или стран Балтии. Мы ещё копаем, но перспективы сомнительные. Даже если вычислим маршрутизатор, преступники давно ушли. Все словно испарились. Операция проведена довольно аккуратно.

– Утешил, – с привычным неодобрением произнёс Киф. Он посмотрел на Кейт Валенсуэлу, заместителя директора по внутренней аналитике: – А банковские переводы?

Глядя на экран ноутбука, она сказала:

– В понедельник, второго мая, два миллиона долларов Клейбернов ушли с их брокерского счёта в банке Рестона на номерной счёт в «Эквити Свисс Банк» в Нью-Йорке. Там они пролежали всего одиннадцать минут и были отправлены на номерной счёт в Сингапуре. Через час деньги перевели на номерной счёт в одном из любимых сомнительных банков теневого мира в Панаме. Куда они ушли дальше – можно только гадать. Через два дня то же проделали Таннеры: отправили перевод в другой швейцарский банк – «Цюрих», в его нью-йоркское отделение, но на этот раз средства немедленно перечислили в банк Монреаля. Оттуда деньги быстро погоняли туда-сюда, и наконец они осели в представительстве сирийского банка в Греции. Ни панамцы, ни греки не заговорят без серьёзного нажима со стороны Белого дома, а также без готовности нарушить кое-какие их законы.

– Забудь, – прорычал Киф. – Не стоит того. Да и след всё равно не найдём. А что со вторым случаем, Снайдером?

– Снайдер и Шенген почти неотличимы от Таннера. Семьи, разумеется, не обратились ни к кому у нас, кто мог бы помочь; решили действовать самостоятельно – с частичным успехом. Поэтому наблюдать за переводами в момент отправки мы не могли. В каждом случае преступники использовали разные банки, и деньги исчезли в разных местах: Кипр у Снайдера и Бангкок у Шенгена. Но приёмы одинаковые. По сути, идентичные.

– И это ошибка банды, которая ошибалась редко. Могли бы сразу расписаться своими именами. Итак, кто-нибудь сомневается, что все три похищения – дело рук одних и тех же мерзавцев? Кто-нибудь?

За столом дружно покачали головами. Лица нахмурились.

– Тогда кто они?

Головы перестали качаться. Брови сошлись ещё сильнее.

Киф ответа и не ждал.

– Мы многое предполагаем, и пока приходится работать с предположениями. Им нравится Париж, потому что это Париж: сюда приезжают миллионы американцев. Сколько их было в прошлом году, Сандра?

С дальнего конца стола отозвалась Сандра:

– Около четырёх миллионов. По-прежнему самое популярное зарубежное направление у наших туристов.

– Вот именно. Лёгкая добыча. Вокруг полно молодожёнов, которые без ума друг от друга и больше почти ничего не замечают. Мы также предполагаем, что банда из Северной Африки, хотя описания очевидцев оставляют желать лучшего. Благодаря колониализму во Франции полно алжирцев, марокканцев и других африканцев. Идеальное место, где Восток встречается с Западом и кто-то, затаивший обиду, может наткнуться на бывших американских военных.

– Можно обсудить военную версию? – спросил Лофтон. – Потому что меня она не убеждает, Тревор. Да, все трое носили форму, но я не нашёл ничего, что говорило бы об их близости к вооружённому конфликту или хотя бы опасной зоне. Шенген вообще не выезжал из страны. Таннер три месяца прослужил на корабле в Тихом океане. Снайдер провёл год на базе в Корее.

При таком недостатке разведданных спорить и анализировать было почти нечего. Люди опытные, они не хотели выдвигать голословную теорию, которую не сумеют отстоять. Зачем подставляться, размахивая знаменем, которое и поднимать-то не собирались?

Наконец Шмидт из оперативного управления сказал:

– У меня два вопроса.

– Давай.

– ФБР или другие ведомства участвуют?

– Что касается ФБР, я вчера вечером говорил с Хаффом. Похоже, он с радостью спихнёт дело. Это не внутренняя история, а проблем у него своих хватает. Что знают остальные клоуны, я никогда толком не понимаю, но не думаю, что это попало в их поле зрения.

– Ладно. Второй вопрос. Белый дом в курсе? Если нет, надо ли его поставить в известность?

– Нет. И пока рано.

Челси в понедельник утром позвонила начальнице – в третий раз с момента возвращения.

Она подумывала заехать в офис на несколько часов, главным образом чтобы повидать всех и успокоить коллег. Но мысль о том, что придётся непрерывно лгать друзьям, была невыносима. Визит обернулся бы бесконечными разговорами и расспросами о её здоровье, о Поле и о том, когда он сможет вернуться. Она похудела, и это непременно заметят, особенно после того, как перед свадьбой изнуряла себя тренировками, добиваясь идеальной формы. А теперь, всего две недели спустя, была бледной, осунувшейся и чувствовала себя такой же подавленной, как выглядела. В эти дни она редко улыбалась и знала, что долго изображать улыбку не сможет.

Челси была уверена, что сумеет вести дела клиентов и работать с документами из дома. Начальница, её подруга, сочувствовала Челси и была готова идти навстречу. Она настояла на том, чтобы привезти несколько папок к Челси в квартиру. В понедельник ближе к полудню они выпили кофе и поговорили о работе. Начальнице хватило такта не засиживаться и почти ни о чём не расспрашивать.

* * *

Для вылазки в другой мир трое детективов сменили пиджаки и брюки на джинсы и кроссовки. Их всё равно будут замечать, но приезжими там будут не только они. Жан-Пьер вёл свою полицейскую машину без опознавательных знаков, детектив Сахар сидел рядом, а Паскаль Гофф расположился один на заднем сиденье и радовался, что его взяли. Полчаса они ползли в плотном потоке, выбираясь из одиннадцатого округа, пока не добрались до восемнадцатого – обширного района неподалёку от Северного вокзала. Они оказались в квартале Барбес, давнем прибежище иммигрантов из десятков стран, прежде всего Африки и Индии. Формально это ещё центр Парижа, но до изысканных, куда более престижных Сен-Жермена, Елисейских Полей и Маре отсюда словно до другого мира.

Сахар взял на себя роль штурмана, показывая:

– Здесь поверни. Я знаю парковочное место на той улице.

Он был тунисцем во втором поколении. Его дед с бабкой приехали в Париж в 1920-х годах, спасаясь от нищеты и преследований. Сахар давно служил в DGSI и был одним из самых осведомлённых детективов службы, когда неприятности касались «африканских колоний».

Они незаконно припарковались на тротуаре перед фруктовой лавкой. Торговец выскочил было ругаться, но увидел Сахара, замолчал и кивнул. Никаких проблем.

Они петляли по узким улицам и шумным рынкам. В толпе было не протолкнуться. В воздухе смешивались десятки языков и густые запахи жареной рыбы и яиц, солений, специй, баранины, свинины и пирожков с мясом и луком. Почти все женщины были в хиджабах. Из старых колонок над прилавками гремела арабская музыка. На следующей улице было несколько тише. Торговцы – индийцы и пакистанцы – предлагали дешёвую одежду, ношеную обувь, краденые телефоны и часы, пластиковую кухонную утварь и туалетные принадлежности.

В переулке Сахар остановился:

– Лучше подождите здесь. Возьмите кофе за углом, я вернусь через пятнадцать минут. – Он исчез в небольшой лавке, торговавшей плиткой и строительными материалами.

Они купили кофе в турецкой закусочной, сели под навесом и стали смотреть на нескончаемый поток людей – иммигрантов, которые едва сводили концы с концами и покупали на рынках, потому что там было так дёшево.

– Кто такой Экбар? – спросил Паскаль.

– Контрабандист. Их тут хватает. Многое из того, что видишь в продаже, не совсем законно, но это их экономика. Иначе им не выжить. Экбар – наш давний знакомый. Лет двадцать назад получил срок за торговлю наркотиками, отсидел, теперь продаёт плитку, кирпич и краску. Но связи с подпольным миром у него по-прежнему очень крепкие.

– Он осведомитель?

– Временами. И обычно надёжный. Хотя, по правде говоря, в этой яме никогда не знаешь, кому можно доверять.

– Наверное, как на Уолл-стрит, – сказал Паскаль, и оба рассмеялись.

Жан-Пьер сказал:

– Экбар марокканец, и лучше него никто не расскажет нам о слухах оттуда. Сахар общается со всеми и имеет осведомителей из полудюжины стран этого региона.

– А у тебя нет назойливого ощущения, что мы слишком многое предполагаем? Шныряем по Барбесу, потому что наш единственный подозреваемый, возможно, из Северной Африки? По-моему, это натяжка, нет?

– Возможно. Но сейчас у нас больше ничего нет. Мы имеем дело с хорошо организованными ребятами, которые с каждой попыткой становятся лучше. Улик оставляют мало. Только подумай, чего стоит организовать похищение трёх пар прямо с улицы среди бела дня так, чтобы никто ничего не заметил. Потом надо устроить выплату выкупа и удерживать трёх заложников. Теперь у них это так ловко получается и столько денег приносит, что вряд ли они остановятся.

– Тогда Вашингтон всерьёз захочет предать дело огласке. Представляешь предупреждение Госдепартамента не ездить во Францию из-за похищений?

– Нет, Паскаль. Такого нельзя допустить.

Паскаль отпил крепкого сладкого кофе и причмокнул:

– Вашингтон уже спрашивает, почему всё это замалчивают. Рано или поздно история попадёт в прессу. У меня чувство, что они хотят управлять тем, как её подадут.

– Этого нельзя допустить.

Сахар вернулся через десять минут и заказал кофе. Он мрачно покачал головой:

– Ни слова. Вообще ничего. О недавних похищениях ради выкупа он не слышал. Расставит свои сети, прислушается там, где надо, но пока ничего даже отдалённо похожего.

Жан-Пьер кивнул:

– Ладно. Кто следующий?

– Осведомителей у меня достаточно. Есть профессионалы, есть пацаны, которых я арестовывал и которым предстоит суд. Начну прижимать. – Он отпил кофе, допил остальное и сказал: – Тут за углом есть ещё один человек, с которым я хотел бы встретиться, раз мы уже здесь. Шанс небольшой, но он алжирец и раньше помогал.

– Пошли.