Текст книги "Французская иллюзия (ЛП)"

Автор книги: Джон Гришем (Гришэм)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Джон Гришэм
Французская иллюзия

Джон Гришэм
Студент-юрист
рассказ-приквел

Моя карьера в студенческом американском футболе закончилась там же, где и началась. На скамейке запасных. Под конец четвёртой четверти унылого и бессмысленного обряда под названием «Ежегодная весенняя игра», когда несколько десятков зрителей кутались в пледы, а пронизывающий мартовский ветер завывал и швырял им в лицо ледяную крупу, меня наконец осенило: что я здесь делаю? Что пытаюсь доказать? Кого обманываю? Зачем до сих пор лгу самому себе, будто люблю эту игру?

Я сидел в запасе! Даже на весенней игре! Да это и не была настоящая игра – скорее учебная схватка: тренеры прямо на поле орали на игроков, а квотербеки носили розовые майки, чтобы их никто не трогал. Бессмысленная трата времени.

Третий год подряд я, как говорится, протирал скамейку и почти не надеялся выйти на поле осенью. И ведь я не выкладывался по два-три часа в день ради команды из первой десятки национального рейтинга. Я был студентом-спортсменом Дэвидсонского колледжа – вуза первого дивизиона, где учились две тысячи человек и примерно столько же зрителей собиралось на домашние матчи против команд вроде Конкорда и Дикинсона.

Колледж я любил и когда-то любил футбол, но пора было оставить детские игры. Тренеры были хорошими людьми, я их уважал, однако их список игроков по позициям нередко ставил меня в тупик. По этому списку я, Стюарт Нэш, номер 54, числился вторым номером на позиции центрального лайнбекера – как и в прошлом году, когда весь сезон просидел на скамейке, ожидая, пока травмируется первый номер.

Именно это я и возненавидел в футболе: вечно ждёшь, когда кто-нибудь впереди тебя получит травму.

Я дрожал от холода, пытаясь согреться под тяжёлой накидкой; на спине красными буквами красовалось Davidson Wildcats. Вдруг я сказал: «Мне это надоело». И на этом всё закончилось. Я улыбнулся, повторил эти слова и почувствовал, будто с наплечников сняли огромный груз. Я смотрел свой последний матч с боковой линии.

Больше меня не будут унижать перестановки в списке состава, после которых я так и не поднимаюсь выше; хорошенькая студентка не спросит, на какой позиции я играю; какой-нибудь остряк из студенческого братства не поинтересуется, еду ли я в субботу на матч, прекрасно зная, что матч выездной и меня опять не включили в выездной состав. И больше не придётся обсуждать мою футбольную карьеру с отцом – достойным человеком, который всегда считал, что я мог бы играть чаще, если бы больше занимался с весами. Я был живым доказательством того, что часы в тренажёрном зале не прибавляют ногам скорости.

Неожиданно мне до смерти захотелось освободить шкафчик и стать обычным студентом. Большинство обычных студентов как раз проводили неделю на пляже, предаваясь всяческим безобразиям, – ещё один весенний ритуал, которому я всегда завидовал.

У нас был четвёртый даун, до первого дауна оставалось далеко. Наш квотербек третьего состава снова доказал, что любой его пас похож на подбитую утку, и мне пришлось выйти на поле со вторым составом спецкоманды на панте.

Я сбросил накидку и побежал, совершенно уверенный, что никто не смотрит на меня с хоть каким-то интересом. Отец за три года не пропустил ни одного настоящего матча, но ещё прошлой весной махнул рукой на этот тренировочный балаган.

Когда сообщу ему новость, скажу не «бросаю», а «завершаю карьеру». Разговора я ждал без радости, но твёрдо решил с ним покончить. Потом скажу тренеру; тот разыграет обычное представление с притворным разочарованием и прочим, но скучать по мне никто не станет.

Во всяком случае, выбегая на поле в последний раз, я боялся получить травму. Футбол – опасная игра, а когда играешь, стараясь не покалечиться, она становится ещё опаснее. Бросайся на противника как бешеный пёс, совершенно не заботясь о собственной шкуре, – и, как правило, всё обойдётся. Играешь с оглядкой – считай, перелом обеспечен. К счастью, наш пантер третьего состава был одарён примерно так же, как тот квотербек: он запорол удар и отправил мяч за боковую линию, откуда тот отскочил на трибуны и разминулся с ближайшим болельщиком футов на восемьдесят. Меня никто не тронул. Я трусцой вернулся к боковой линии, взглянул на табло и сказал себе: «Какая разница, какой счёт? Это же весенняя игра». Моей жалкой карьере оставалось две минуты.

Снова укрывшись накидкой, я следил за секундомером и беззвучно отсчитывал: пять – четыре – три – два – один, а потом поспешил с поля. В раздевалке царило ликование: девяносто пять игроков мылись, перебрасывались шуточками и праздновали конец трёхнедельного марафона, который никому не понравился. Но радость их продлится недолго: уже в понедельник они вернутся в тренажёрный зал – по два часа в день, пять дней в неделю, – плюс тренировки на скорость (мне они никогда не помогали) и всевозможные упражнения на выносливость. И один из пятнадцати тренеров (кому вообще нужны пятнадцать тренеров?) всё лето будет следить за их формой, чтобы в августе они вернулись в превосходном состоянии.

Неудивительно, что, опустошив шкафчик и уехав, я чувствовал себя таким свободным.

Те, кто отвечал в команде за экипировку, неофициально ещё и организовывали вечеринки футболистов и собирались устроить очередной разгул: в конце концов, был субботний вечер, а весенний футбол закончился. Бочонки пива, чирлидерши и те немногие другие девушки, которые оставались в городе, а не уехали во Флориду. Согнать народ на футбольную вечеринку было легко: студентов, желавших потусоваться со спортсменами, всегда хватало. Даже в Дэвидсоне, колледже с серьёзными академическими требованиями, спортсмены были королями. Во всяком случае, некоторые. После темноты мы собрались в сарае для вечеринок на ферме бывшего игрока, который неплохо заработал, но продолжал жить воспоминаниями о славе на поле. Ему было около пятидесяти – из тех вечных Питеров Пэнов, что отказываются взрослеть и по-прежнему считают студенток частью своей игры.

Колледжский диджей ставил хиты восьмидесятых; пиво лилось рекой, начались танцы. В Дэвидсоне почти все усердно учились, а уж когда приходила пора гулять, веселье быстро выходило из берегов. В воскресенье мы приходили в себя. В понедельник почти никто не прогуливал занятия.

Я уже чувствовал себя чужим и гадал, будут ли меня звать на такие же вечеринки в следующем сезоне. Да и хотел ли я, чтобы звали? Пора взрослеть.

Мой родной Конрой находился в часе езды к западу от Дэвидсона, в маленьком сельском округе, который из последних сил пытался удержаться на плаву. Я там родился и вырос, как и мой отец, и оба деда. Никто из них не уехал – главным образом потому, что им принадлежали большие участки земли, поросшие лиственными деревьями: дубами, вязами, красными клёнами, берёзами и ликвидамбарами. Я вырос в лесоторговом деле, но продолжать семейную традицию не собирался, хотя родные пока не знали об этом неприятном для них решении. Нас всегда считали богачами; наверное, у нас и правда было больше, чем у большинства жителей Конроя, только само по себе это мало о чём говорило. У нас были земля, история, традиции, положение в обществе – но много ли всё это стоило, если в банке денег почти не было? Старое определение «богатые землёй, бедные наличными» подходило нашей семье как нельзя лучше. Возможно, два поколения назад деньги водились, когда «Нэш Ламбер» вовсю продавала древесину процветавшей мебельной промышленности штата. Но те времена прошли.

В Конрой я прокрался теми же просёлочными дорогами, которыми ездил ещё школьником – когда уединялся в машине с девушками и пил с приятелями запретное пиво. Как всегда, я ожидал, что кто-нибудь узнает мою машину, расскажет кому-то ещё, и вскоре мать уже будет знать, что меня видели в городе, но я ей не позвонил и домой не заехал. Домой мне не хотелось. Причины были сложными. Такими и остаются.

С отцом я собирался поговорить позже.

Я объехал центр и ещё с милю проехал за город. Позвонил матери Бриса; она сказала, что всё по-прежнему, ничего не изменилось. Я не видел его уже месяц и, как всегда, чувствовал себя виноватым, что провожу с ним так мало времени. Его дни были сочтены, но сколько их осталось, никто не знал. Возможно, годы.

Брис Джойнер. Очень дальний мой родственник.

В выпускном классе он привёл конройских «Орлов» к единственному в истории команды титулу чемпионов штата. Он был великолепным квотербеком, и десятки колледжей приглашали его к себе. Когда он подписал соглашение с Клемсоном, город устроил праздник в школьном спортзале. Большинство хотело, чтобы он остался в Северной Каролине и выбрал какой-нибудь из любимых местных университетов, но у Клемсона была команда национального уровня. Отец тоже играл за Клемсон, хотя за ним никто особенно не охотился. Выбором Бриса он тихо гордился.

Я тогда только поступил в старшую школу и в одной команде с Брисом никогда не играл, но мы следили за каждым его матчем, за каждым розыгрышем. Как и во многих маленьких городах, по пятницам вечером жизнь замирала: все шли на футбол. Но когда играл Брис, народу собиралось ещё больше. Самоуверенный красавец с развязной манерой держаться, он, конечно же, встречался с Натали – самой хорошенькой чирлидершей, девушкой мечты всех мальчишек. Идеальная любовь.

Но сказка внезапно оборвалась через несколько недель после окончания школы: Брис узнал, что скоро станет отцом. Натали была на втором месяце беременности. Скандальная новость потрясла город и на несколько недель стала единственной темой пересудов. Что они собираются делать? Пожениться? Отдать ребёнка на усыновление? Сделать аборт? Вместе сбежать? В одну из недель по городу пополз слух, будто Брис собирается на летние занятия в Клемсон, а Натали оставит здесь. Время шло, предположений становилось всё больше. Почему никто не мог просто подтвердить правду, чтобы город наконец узнал всё наверняка? Разве мы не имели права знать? Разве Брис не принадлежал всему городу? Лето тянулось бесконечно. Ходили злые слухи, что Натали сильно располнела и Брису это не нравится. На следующей неделе все уже уверенно говорили, что он не готов остаться дома и отказаться от футбола.

Они поженились на заднем дворе у одного из друзей семьи. Церемония была маленькая, скромная; все старались улыбаться, хотя над ними нависла туча. Её родные были строгими баптистами и едва переживали скандал. Его семья в церковь не ходила, и баптисты, как и прихожане прочих конфессий, смотрели на них косо. Свадебный ужин прошёл в напряжении и быстро закончился. У одной тётки сдавалась небольшая квартира над гаражом. Вместо довольно роскошного общежития для футболистов в Клемсоне Брис с молодой женой поселились в мансардной однокомнатной квартирке с вечно барахлившим кондиционером. Он устроился на мебельный склад в двадцати милях от города, Натали попыталась найти работу секретарши. Но работать она не могла: беременность протекала с осложнениями. Всего восемь месяцев назад она была ослепительной королевой школьного праздника встречи выпускников, а её великолепный парень вёл её через поле, и весь Конрой таял от гордости. Как там говорится? «Ничья звезда не гаснет быстрее, чем звезда школьного спортсмена».

Как ни печально, история Бриса и дальше катилась по наклонной.

Когда той осенью начался футбольный сезон, я учился во втором классе старшей школы и ещё рос. Команду перестраивали, появились свободные места, и при весе в сто восемьдесят фунтов я вышел в стартовом составе на позиции лайнбекера слабой стороны. Мы выиграли три первые игры, и город перестал говорить о Брисе Джойнере. Нет, неправда: город никогда не перестанет говорить о нём и гадать, как всё могло бы сложиться. Но на несколько недель всё внимание досталось нам, и жизнь была прекрасна. Потом мы проиграли три матча подряд и не попали в плей-офф.

За неделю до Дня благодарения Брис работал, когда произошёл страшный несчастный случай. Склад принадлежал иностранной компании, производившей дешёвую мебель и отправлявшей её в Штаты. Мебель хранилась на высоких металлических стеллажах, рассчитанных на тонны товара. Целая стена стеллажей рухнула, тяжело ранив двух работников, в том числе Бриса. Второму парню повезло: он отделался сломанной ногой и порезами. Бриса придавило грудой диванов, кресел-реклайнеров и столов. Парамедикам сразу стало ясно, что у него повреждена шея, поэтому извлекать его было сложно. Почти час прошёл, прежде чем его зафиксировали, вытащили из-под завала, поставили капельницы и погрузили в скорую. Его когда-то великолепное тело было искалечено и безжизненно.

Каждый день Брис жалеет, что его тогда вернули к жизни.

Его немедленно эвакуировали в больницу Уинстон-Сейлема, где врачи несколько часов в лихорадочной спешке проводили обследования, пытаясь оценить повреждения. Жизнь в нём поддерживали аппараты, заполнившие палату, пока врачи хмурились над рентгеновскими снимками. Когда его состояние сочли достаточно стабильным, начались операции – и продолжались месяцами.

В январе Натали родила, но ему об этом не сказали. Врачи неохотно признали, что повреждение мозга необратимо. Ниже груди он был парализован. За него дышал аппарат искусственной вентиляции лёгких. О выписке из больницы не было и речи. Врачи всё ещё пытались сохранить ему жизнь.

Город проявил себя достойно: учредил фонд помощи Натали и болезненному ребёнку. Она жила у родителей, в своей прежней девичьей комнате, и была подавлена происходящим – как и любая девятнадцатилетняя мать на её месте. Её отец нанял местного адвоката, и тот подал заявление на страховые выплаты в связи с производственной травмой. В Северной Каролине работодатели обязаны делать взносы в общий фонд, обеспечивающий страховое покрытие травм, полученных на работе, независимо от того, как они произошли.

Если только…

Если только работника не обвиняют в проступке, ставшем причиной несчастного случая. Склад занимал четыре акра; между стеллажами тянулись длинные широкие проходы для погрузчиков и другой складской техники. Иногда, когда работы было мало, кто-нибудь находил футбольный мяч, и парни перебрасывались им. Большинству было чуть за двадцать, и в школе они играли в футбол. Брису, бывшей знаменитости, частенько предлагали посылать мяч то туда, то сюда: посмотрим, кто сумеет поймать его пушечный пас. Несколько сослуживцев нехотя выступили с рассказом о случившемся. Говорить они не хотели, но им пригрозили увольнением.

В конце концов адвокаты страховой компании восстановили картину: Брис бросил мяч с такой силой, что тот проскочил между рук приятеля и угодил в лицо водителю погрузчика. Тот потерял управление и врезался в стеллажи высотой в тридцать футов. Молниеносная цепная реакция обрушила тонны мебели, и Брис, который бежал вслед за погрузчиком, оказался под завалом.

Учитывая колоссальные расходы на лечение и то, что Брису наверняка потребовался бы многолетний уход, страховая компания увидела лазейку и отказала в выплатах. Тем самым она не только уклонилась от оплаты лечения, но и лишила Бриса предусмотренных законом выплат за утрату заработка и инвалидность. Для него и его семьи отказ стал катастрофой.

Адвокат обжаловал решение. Проходили месяцы, потом годы. Город продолжал жертвовать деньги, и фонд помощи рос. Бывшие футболисты не остались в стороне, выписывали чеки. Я ещё учился в школе; на моём текущем счёте лежало немного денег, заработанных летом в «Нэш Ламбер». Я обязался перечислять в фонд Бриса по пятьдесят долларов в месяц. Родители обязались вносить двести долларов. В Конрое такая щедрость не была редкостью. Раз в месяц адвокат публиковал в газете отчёт о поступлениях и расходах, чтобы всё было прозрачно, но цифры неизменно удручали. Стоимость лечения намного превосходила собранные городом пожертвования, и разрыв только увеличивался.

Через два года после несчастного случая другая группа адвокатов, среди которых были опытные судебные юристы из Шарлотта, предъявила работодателю крупный иск. В иске говорилось о дефектах конструкции стеллажей, их перегрузке и длинном перечне других нарушений.

Пока судебные дела тянулись, Бриса наконец выписали из больницы, а позже – из реабилитационного центра, где он провёл шесть месяцев, дыша и питаясь через трубки. К тому времени он превратился в иссохший комок кожи и костей и не мог говорить. Иногда он издавал хриплые звуки и улыбался матери, а когда обращались прямо к нему, глядя в лицо, не оставалось сомнений: Брис всё ещё был здесь.

Двое его дядей взяли дело в свои руки и организовали стройку. В одно холодное субботнее утро мы собрались за домом его родителей и принялись за работу, используя часть денег из фонда Бриса. Не меньше полусотни мужчин сновали туда-сюда, выполняя указания плотников, электриков и сантехников. Шутили и пристойно, и грубовато, много смеялись и поддевали друг друга – особенно тех, кто каждый день носил костюм и не вполне понимал, как держать молоток. Я гордился тем, что «Нэш Ламбер» пожертвовала стройматериалов больше чем на пятнадцать тысяч долларов. Отец сказал: «Сколько понадобится».

Брис, закутанный в пледы, сидел на задней веранде и наблюдал за нами. Казалось, он понимал, что происходит. В полдень церковные дамы привезли обед, и мы наелись рагу из оленины и куриного гамбо. К темноте были готовы пол, стены и крыша. Мы вернулись после церкви на следующий день, разумеется во второй половине дня, и закончили внутреннюю отделку. В тот вечер Бриса вкатили в его маленькую комнату – новый дом с навороченной больничной кроватью и целой стеной мониторов. К кухне его матери вёл короткий коридор.

Мы гордились своей работой. Комната подходила Брису идеально, но радоваться особенно было нечему. Он скоро умрёт там, вероятно, не дожив до тридцати.

Я погладил его по голове, попрощался и всю дорогу обратно в Дэвидсон плакал.

К счастью, Брис не мог понять, насколько запутанной стала его жизнь. Больница подала на него в суд из-за неоплаченных счетов – больше чем на три миллиона долларов. Его адвокаты тут же обратились в суд по делам о банкротстве и попросили защиты от кредиторов. Вышестоящие суды оставили в силе решения нижестоящих судов об отказе в страховых выплатах за производственную травму. Больница попыталась взыскать остаток средств из фонда Бриса – около восьмидесяти тысяч долларов, и эта сумма таяла. Его адвокаты сопротивлялись, но благотворительный порыв горожан остыл. Зачем отдавать деньги, если их может забрать больница? Мы, жертвователи, полагали, что наши деньги идут на содержание Бриса и его семьи. И ещё ходили слухи о Натали. Я пару раз видел её, навещая Бриса: она с ребёнком жила отдельно. Она определённо вернула прежнюю фигуру и выглядела очень хорошо. Ещё в школе она одевалась со вкусом, а теперь в её облике появилась некоторая вызывающая нотка. Мне – и, конечно, другим тоже – казалось очевидным, что она не станет ждать чуда, которое вернуло бы ей мужа.

В январе третьего курса дело против работодателя дошло до суда – федерального, в Шарлотте. Раньше я никогда не присутствовал на судебном процессе и теперь не мог удержаться. Время от времени пропускал занятия и раз шесть тратил по часу на дорогу до Шарлотта. Брис находился в зале суда в специальном инвалидном кресле; под сиденьем тихо гудел аппарат искусственной вентиляции лёгких. Голова у него постоянно клонилась к левому плечу, он неподвижно смотрел куда-то перед собой, но на что именно – было не понять. Рядом сидела Натали – как и полагалось жене, одетая подобающим образом. Ходили слухи, что у неё есть другой.

Адвокаты Бриса были великолепны и намного сильнее команды защиты. Они умели излагать сложную историю простыми словами, а приглашённые ими эксперты выставили в смешном свете специалистов работодателя. Когда присяжные вынесли вердикт в пользу Бриса, я был не в зале суда, а в тренажёрном зале: одиннадцать миллионов долларов возмещения – за уже понесённые и будущие расходы на лечение, необратимую утрату трудоспособности, боль и страдания.

В те выходные я приехал домой и вместе с другим бывшим товарищем по команде провёл у Бриса час. Мы смотрели на его большом экране баскетбольный матч Клемсона и радовались тому, что справедливость наконец восторжествовала. Может быть, теперь Брису и его многострадальным родителям станет хоть немного легче.

Через месяц работодатель подал заявление о банкротстве, закрыл склад, вернулся в Азию и с тех пор больше не появлялся.

Они просто развернулись и исчезли.

Мой отец, Гарольд Нэш, по разным причинам каждое воскресенье после полудня уединялся у себя в конторе. По утрам он с матерью ходил на службу в Первую (и единственную) пресвитерианскую церковь Конроя, где они венчались и где за ними была закреплена одна и та же скамья – без таблички, четвёртая от алтаря слева. Мне порой казалось, что я там и родился. После церкви они обедали с друзьями в нашем небольшом загородном клубе, затем возвращались домой подремать. Спальня отца находилась в одном конце дома, как можно дальше от спальни матери. Счастливым их брак не был, но друг с другом они держались корректно.

Около пяти вечера отец отправлялся в «Нэш Ламбер» и запирался в кабинете. Он не ждал гостей и не желал их видеть. Возможно, его многолетняя секретарша Верна имела к этому какое-то отношение, но я никогда не хотел в этом копаться.

На всякий случай я позвонил заранее, чтобы убедиться, что обстановка подходящая. Он был один и обрадовался моему звонку. Мы устроились за старинным столом у него в кабинете – тем самым, который его отец смастерил в 1962 году. Всё конторское крыло пропахло старой кожей и пылью. Впрочем, это была лесоторговая база, а не высотка в центре города, набитая банкирами.

Я рассказал, что только что провёл час с Брисом, и отец, разумеется, одобрил это. Футбольное братство, когда-то чуть ли не душившее нашего пострадавшего товарища заботой, постепенно поредело. Жизнь идёт дальше. Люди теряют интерес. Вердикт, от которого не оказалось толку, и банкротство сломили дух многих. Семья едва держалась на пожертвованиях местных церквей и нескольких друзей.

Пока не зашла речь о весенней игре, я откашлялся и сказал:

– Пап, я завершаю карьеру. С футболом покончено.

Невозмутимый, как всегда, он выслушал меня, кивнул и сказал:

– Не удивлён. Почему?

– Причин несколько, но главная – я больше не люблю эту игру. Вчера я провёл на поле восемнадцать минут: четыре серии розыгрышей, два панта. Один захват соперника, один подбор потерянного мяча. Не назовёшь выдающимся выступлением. Похоже, в следующем сезоне будет примерно то же самое. А я просто устал от футбола. От тренировок, постоянных нагрузок и всего остального. Ты и сам знаешь, как это бывает.

– О, мне он тоже надоел, Стю. Всем надоедает. Первые два года я его любил, потом повредил колено. Ты знаешь эту историю. Я команду не бросил, но временами очень хотелось.

– Все рано или поздно бросают, пап. Мне остался год в Дэвидсоне, и я хочу прожить его в своё удовольствие, без этих обязательств.

Он глотнул диетической газировки и выглядел очень грустным. За всё время он не пропустил ни одной моей игры – со средней школы и до последнего сезона всегда был на трибунах.

– Тренеру уже сказал? – спросил он.

– Ещё нет. Хотел, чтобы ты узнал первым.

– Ну вот, теперь знаю. Я всегда гордился тобой – и на поле, и вне поля. – Он был суровым человеком, и такие слова давались ему нелегко.

– Спасибо, пап.

Первая часть закончилась. Впереди была вторая, и ею он уже не будет так гордиться.

Я прочистил горло, стиснул зубы и сказал:

– Я решил поступать в юридическую школу.

Никакой реакции. Потом он долго и сурово смотрел на стену у меня над головой.

– Ну надо же, день больших объявлений. Что-нибудь ещё? Жениться собираешься? Ребёнка не ждёшь?

Я рассмеялся – мне это было нужно. Ему тоже показалось смешно.

– Насколько мне известно, ребёнка у меня не предвидится. А с девушкой мы расстались.

– Хорошо. Ничего особенного она из себя не представляла.

– Мне тоже так казалось.

– Как её звали?

– Уже забыл.

– Твоей матери она очень не нравилась.

– А ты хоть одну мою девушку помнишь, которая бы ей нравилась?

– Нет. Ни одной.

– Как мама?

– Всё так же.

– Это депрессия?

– С ней всё в порядке.

– Нет, пап, не в порядке. У неё депрессия?

– Я не знаю, что с ней, и говорить об этом не собираюсь.

Мы оба отпили газировки и перевели дух. Долго молчали, собираясь с мыслями. Наконец отец спросил:

– Ладно. Почему юридическая школа?

Чтобы сбежать от лесоторгового бизнеса.

Конечно, я ждал этого вопроса и часами обдумывал ответ. Почему? Причин было много. Одна из них – уехать из города. Дед был прижимистым трудоголиком, который заставил отца взяться за семейное дело; в то время это сулило неплохую карьеру. И всегда подразумевалось, что однажды семейное дело перейдёт ко мне.

Такой ответ я дать не мог и выбрал другой, тоже правдивый:

– Меня вдохновил процесс Бриса в Шарлотте. Я был восхищён его адвокатами и подумал, что судебная практика может стать интересным и стоящим делом.

Не помню, чтобы отец когда-нибудь отзывался об адвокатах хорошо. Теперь он просто слушал, будто совершенно не понимал, почему меня вдруг потянуло в эту профессию.

Я продолжил:

– И ещё я злюсь из-за того, что случилось с Брисом. Закон на каждом шагу обращался с ним по-свински.

– И ты собираешься всё изменить?

– Нет, всю систему мне не изменить, во всяком случае в одиночку. Но я хотя бы попробую что-то исправить. Таких, как Брис, много – пострадавших, нетрудоспособных, бедных, по уши в долгах. Ими помыкают.

– По-моему, у Бриса и так адвокатов предостаточно. И каждый, добавлю, хочет урвать свой кусок пирога.

– Это правда, но посмотри, в каком он положении. Дело не только в адвокатах, но и в законах. В законах, позволяющих страховой компании отказать в выплатах и выиграть спор. В законах, позволяющих работодателю уйти от исполнения решения суда. В законах, позволяющих больницам и врачам судиться из-за неоплаченных счетов, которые никто не в состоянии оплатить.

– Ну и работёнка тебе предстоит, а?

Мы оба нервно рассмеялись, но я знал, что он не скажет «нет». И не мог сказать. Я уже всё решил.

Я давно подозревал, что отец всегда чувствовал себя в ловушке. Его отец выбрал за него профессию, а значит, всю жизнь ему предстояло провести на лесоторговой базе. Если верить семейным рассказам, старик вмешался и в выбор отцом невесты. Если так, это было ещё одно неудачное решение. Я люблю родителей, но друг другу они не подходили.

– Я хочу попробовать, пап. Может, юриспруденция мне и не понравится. Говорят, большинству адвокатов она не нравится, но я всё-таки попробую.

– По мне, так ужас какой-то. Вижу этих типов в городе: тёмные костюмы, толстые портфели, снуют туда-сюда в суд, будто у них важнейшие дела. А на самом деле проверяют права на земельные участки да оформляют разводы без установления вины. И денег толком не зарабатывают.

Да, пап, но я не собираюсь работать юристом в этом городе. Ты стал бы моим первым – и самым требовательным – клиентом.

Я сказал:

– Юридический диплом открывает много дверей. Большие фирмы, маленькие, государственная служба, некоммерческие организации. Будет из чего выбирать.

Он кивнул и снова погрустнел, словно у него самого выбора никогда не было. Но жалеть его я не мог: ему всегда нравилось быть одним из деловых и общественных лидеров города. Ему нравилось его положение – как и моей матери.

– Где будешь учиться на юриста?

– Пока не решил. В Северной Каролине семь юридических школ, так что проблем быть не должно. К тому же диплом Дэвидсона даст мне преимущество. Подам заявления в несколько мест и посмотрю, что получится.

– Сколько это стоит?

Я рассмеялся и сказал:

– Скажу, когда узнаю. Зависит от того, куда примут. Одни государственные, другие частные.

– Старайся попасть в лучшую, Стю.

Он говорил уверенно, потому что деньги проблемой не станут. Его отцу пришлось бросить школу после восьмого класса и пойти работать на лесоторговую базу. Дед сам получил так мало образования, что высоко его ценил и настаивал, чтобы его дети поступали в колледжи. Он откладывал деньги и на образование внуков, в том числе моё.

– Какие планы на лето? – спросил отец.

– Меня здесь не будет, пап. Я подыскиваю пару стажировок в некоммерческих организациях, которые работают с малоимущими клиентами. Наверное, в Шарлотте или Роли.

Это был ещё один удар под дых. С двенадцати лет я каждое лето работал на лесоторговой базе и получал почасовую оплату наравне с остальными. В четырнадцать открыл первый банковский счёт, и отец подписал документы вместе со мной.

Но он и это воспринял достойно и сумел улыбнуться. Мне был двадцать один год, я поворачивал на новую дорогу, оставляя детские игры позади. Мы встали, пожали друг другу руки, а затем он обнял меня – что случалось редко.

– Я горжусь тобой, сынок.

– А я всегда гордился тобой.

– Задай им жару. Я всегда буду рядом.

– Знаю.

Когда я уезжал, глаза у меня были влажными. Я уже не был мальчишкой.