Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 241 (всего у книги 256 страниц)

– А если я уеду? – спросила она.

Он пожал плечами, встал и взглянул на часы.

– Я просил Блэйка прийти сегодня пораньше, – пояснил он, делая шаг к двери и как бы намекая, что ей пора уходить. У двери она остановилась и прижалась к нему.

– Поцелуй меня, Дик, – не как… любовник, – прибавила она, слегка надорванным голосом – а на случай… если я… решусь уйти.

Шаги секретаря уже раздавались в коридоре. Паола все еще не уходила.

– С добрым утром, мистер Блэйк, – поздоровался Дик. – Простите, что я вас так рано поднял. Во-первых, будьте добры, протелефонируйте мистеру Эгеру и мистеру Питтсу, что сегодня я не могу их принять. И, пожалуйста, другим тоже отложите на завтра. Обязательно вызовите мистера Хэнли и скажите, что его проект дамбы на Бьюке я одобряю, пусть он начинает сейчас же. Но с мистером Менденхоллом и мистером Мэнсоном я переговорю. Жду их в половине десятого.

– Еще слово, Дик, – сказала Паола. – Помни, что это я его удержала. Он оставался не по своей вине и не по своему желанию; это я его не отпускала.

– Вот его ты с ног сшибла, – усмехнулся Дик. – Я никак не мог примириться с тем, что он остается здесь при таких обстоятельствах, я никак не мог согласовать это с тем, что я о нем знаю. Но раз ты его не пускала, а он сходит с ума, а раз речь идет о тебе, так с любым такое могло случиться, я понимаю. Он лучше многих людей, он более чем порядочен. Таких, как он, немного. Ты с ним будешь счастлива.

Она подняла руку, чтобы возразить.

– Не думаю, что еще когда-нибудь я буду счастлива, Багряное Облако; я же вижу, какое у тебя стало лицо, и все из-за меня. А я была счастлива и довольна все эти наши двенадцать лет. Этого не забыть. Вот почему я и не могу решить. Но ты прав. Настало время, я должна… – Она запнулась и не произнесла слова «треугольник», которое он почти угадал на ее устах… – Положение! – голос ее постепенно замирал. – Мы поедем на охоту все вместе. Я поговорю с ним по пути, и пусть он уедет, что бы я ни решила.

– Только не будь опрометчива, Паола, – посоветовал он. – Ты ведь знаешь, что мне ни малейшего дела нет до всяких нравственных норм, я признаю их, лишь когда они полезны. А в данном случае они чрезвычайно полезны. У вас могут быть дети. Нет, нет, подожди, – остановил он ее. – В таких случаях скандал, даже давнишний, обходится им дорого. Если это будет обычный развод, то процесс займет слишком много времени. Я устрою все так, чтобы освободить тебя на вполне законном основании, так что ты будешь свободна на целый год раньше.

– Если я на это решусь, – откликнулась она с бледной улыбкой.

Он кивнул.

– Но, может быть, я и не приму такого решения. Я сама еще не знаю. А что, если это все сон, и вот я проснусь и войдет Ой-Ли и удивится, как долго и крепко я спала.

Она собралась уходить, медленно и неохотно пошла, а, пройдя шагов десять, вдруг резко обернулась.

– Дик, – позвала она его. – Ты сказал, что у тебя на сердце, но не сказал, что у тебя на уме. Не делай глупостей. Помни Дэнни Хольбрука. Смотри, чтобы на охоте не было несчастного случая!

Он покачал головой и подмигнул, точно находил такое увещевание крайне забавным, а в глубине души изумлялся ее чутью, тому, что она так чутко угадала его решение.

– Чтобы я все это бросил? – солгал он, широким жестом обнимая дом, имение и все свои проекты. – И мою книгу о скрещивании различных пород? И первый годовой домашний аукцион, и ярмарку племенного скота?

– Конечно, это было бы нелепо, – согласилась она, и лицо ее прояснилось. – Но, Дик, что касается моей нерешительности, то ты будь уверен, от всей души прошу тебя… – Она остановилась, как бы ища слов, и продолжала жестом руки, подражая его жесту и как бы обнимая Большой дом со всеми его сокровищами: – Все это сейчас никакой роли не играет, знай.

– Неужели же я не убежден в этом! – искренно воскликнул он. – Женщины бескорыстнее тебя нет…

– Да, еще знаешь что, Дик, – перебила она его, как бы озаренная новой мыслью, – если бы я любила Ивэна так безумно, как ты думаешь, ты имел бы для меня так мало значения, что раз уже другого выхода нет, я бы должна была примириться с несчастным случаем на охоте. А вот, видишь, я не хочу. Вот тебе и загвоздка, обдумай-ка это.

Она сделала еще шаг и, по-видимому, все еще не желая уходить, обернулась и прошептала через плечо:

– Багряное Облако, мне страшно, страшно грустно… и как бы там ни было, а в душе я так счастлива, что ты меня все еще любишь.

Дик успел посмотреться в зеркало, прежде чем вернулся Блэйк. Он увидел, что вчерашнее выражение, так испугавшее накануне гостей, застыло. Теперь уже ничто не могло его смыть. «Ну что же, – подумал он, – нельзя жевать зубами сердце, чтобы это не оставило следов». Он вышел в спальный портик, взглянул на портрет Паолы под барометром и тоже повернул его к стене, сел на кровать и долго смотрел на пустое место, потом встал и снова повернул портрет обратно, лицом к себе.

– Бедная девочка, – прошептал он, – не легко просыпаться так поздно!

Он долго смотрел, и вдруг глазам его ясно предстала все та же картина: она, залитая лунным светом, прильнула к нему, к Грэхему, тянется к его губам.

Он быстро встал и тряхнул головой, словно отгоняя призрак.

К половине десятого он покончил с письмами; на столе было чисто; оставалось только несколько записей со справками, которые могли ему понадобиться при разговорах с управляющими о шортхорнах и ширах. Он стоял у окна и, когда вошел Менденхолл, с улыбкой махал рукой отъезжавшим в автомобиле Льют и Эрнестине. И ему, и подошедшему вслед за ним Мэнсону Дик умудрился, совещаясь по очередным делам, как бы мимоходом внушить многое из своих широких планов на будущее.

– Мы должны зорко следить за потомством Короля Поло, – сказал он Мэнсону. – У нас есть все данные ожидать лучшее, чем то, что мы получили от Нелли с Альбертом. В этом году у нас не вышло, но в будущем или в последующем, рано или поздно, Король Поло должен дать нам настоящего богатыря.

В дальнейшем разговоре и с Мэнсоном, и с Менденхоллом Дик упорно настаивал на возможно более широком, практическом применении его метода скрещивания.

После их ухода он по домашнему телефону вызвал О-Поя и приказал провести Грэхема в оружейную, чтобы он выбрал себе ружье и прочее снаряжение.

Он не знал, что к одиннадцати часам Паола поднялась по тайной лестнице и теперь стояла за книжными полками и прислушивалась. Она думала войти, но, услышав его голос, остановилась. Она слышала, как он по телефону говорил с Хэнли о строившейся плотине на Бьюке.

– Кстати, – раздавался голос Дика, – вы просмотрели отчеты с Мирамаре?.. Отлично. Вы не верьте им. Я с ними совершенно не согласен: вода там есть. Я нисколько не сомневаюсь, что нам удастся вырыть артезианский колодезь. Отправьте туда немедленно все, что нужно для буровых работ. И пусть ищут. Почва великолепная, и мы в пять лет, не больше, должны в десять раз повысить ценность этой сухой дыры…

Паола тихонько вздохнула и, повернув обратно по винтовой лестнице, вошла в библиотеку.

«Неисправимое Багряное Облако, все сажает свои желуди! – думала она. – Вот он работает и спокойно обсуждает плотины и колодцы, чтобы в будущем насадить еще больше желудей! И все это сейчас, когда весь его личный мир рушится».

Дик никогда не узнал, что Паола подошла к нему так близко в своей смертельной тоске, подошла – и прошла своей дорогой. Он снова вошел в свой спальный портик уже не бесцельно, а чтобы в последний раз пробежать заметки в блокноте, лежавшем возле кровати. Все было в порядке. Оставалось еще только подписать то, что он в это утро продиктовал, ответить на несколько телеграмм… затем завтрак и – в горы на охоту. Что ж? Он все хорошо обдумал. Вся вина ляжет на Фурию. Он решил, что при нем должны быть свидетели, либо Фрейлиг, либо Мартинес. Но не оба. Довольно и одной пары глаз к моменту, когда мартингал порвется и кобыла взовьется на дыбы и свалится в кусты, подмяв и его. А тогда пусть свидетель услышит, как за этим «несчастным случаем» последует и катастрофа – раздастся выстрел ружья.

Мартинес более нервный, чем скульптор, и потому, решил Дик, он будет более подходящим свидетелем; значит, надо обязательно устроить так, чтобы на узкой тропе, где Фурия должна стать козлом отпущения, с ним будет один Мартинес. Он наездник плохой, тем лучше. Пусть Фурия, обдумывал Дик, хорошенько побесится за минуту или две до катастрофы. Это придаст всему большую правдоподобность. Кстати, это подействует и на лошадь Мартинеса, а следовательно, и на него самого, так что он ничего хорошо не рассмотрит.

Он хрустнул пальцами от внезапно пронзившей его мучительной боли: маленькая хозяйка сошла с ума, конечно, она сошла с ума. Иначе как объяснить такую явную жестокость: из открытых окон до него доносились голоса ее и Грэхема – они пели «По следам цыган».

Он не разжимал рук, пока они пели. И они пропели ее всю, всю бесшабашную, захватывающую и волнующую песнь, до самых бесшабашных и волнующих последних строк. Он стоял, слушал и слышал, как она весело смеется, расставаясь с Грэхемом у дверей концертного зала, и дальше, проходя через дом к своему флигелю, и в портике, где она дразнила и укоряла О-Дая за какие-то несуществующие проступки.

Издалека донеслось глухое, но ясно различимое ржание Горного Духа. Король Поло тоже властно заявлял о себе; с разных сторон отзывались кобылы и телки. Дик прислушался ко всей этой весенней симфонии и громко вздохнул: «Ну, что ж, для этой земли я прожил не даром. На этом хорошо уснуть».

Глава 31

У кровати зазвонил телефон. Сняв трубку, Дик взглянул через крытый двор на флигель Паолы. Говорил Бонбрайт, он сообщал, что только что звонил Чонси Бишоп, приехавший в Эльдорадо на автомобиле. Бонбрайт считал, что Чонси Бишоп, старый друг Дика, издатель и владелец газеты «Телеграф Сан-Франциско», пожелает говорить с ним лично.

– Вы успеете к завтраку, – тотчас же сказал Дик Бишопу. – И знаете что, оставайтесь переночевать… Бросьте вы ваших сотрудников. Мы едем охотиться в горы на пум и наверняка уложим несколько. Уже выслежены. Кто такая? О чём пишут?.. Ну и что? Пусть погуляет по имению: наберет материала на полдюжины столбцов… А тот, другой, пусть посмотрит на охоту, потом опишет… Будьте спокойны, я его посажу на такую лошадь, с которой управится и ребенок.

«Чем больше народу, тем веселее, особенно если еще и журналисты», – горько усмехнулся про себя Дик. Раз речь идет об инсценировке удачного финала, то он покажет, что ничем не хуже деда, Джонатана Форреста.

«Но как Паола допустила такую жестокость? Как могла она здесь и сейчас пропеть “По следам цыган”?» – думал он, еще не отнимая от уха трубки и прислушиваясь к Чонси Бишопу, уговаривавшему своего сотрудника ехать на охоту.

– Ладно. А теперь поторопитесь, – сказал Дик Бишопу, заканчивая разговор. – Я сейчас распоряжусь насчет лошадей, вам я дам того же гнедого, на котором вы ездили прошлый раз.

Не успел он повесить трубку, как телефон снова зазвонил. На этот раз его вызывала Паола.

– Багряное Облако, любимое Багряное Облако, – сказала она. – Ты рассуждаешь совсем неправильно. Мне кажется, что тебя я люблю больше. Я сейчас решу и, кажется, за тебя. И вот, чтобы помочь мне, чтобы укрепить меня, ты мне повтори то, что только что говорил, помнишь: «Я люблю одну женщину, ее одну. После двенадцати лет обладания люблю ее безумно, так страстно и нежно». Повтори это снова, Багряное Облако.

– Я действительно люблю одну женщину, ее одну, – повторил Дик. – После двенадцати лет обладания люблю ее безумно, так страстно и нежно.

Он умолк, молчала и она, а он прислушивался, боясь прервать молчание.

– Еще один пустячок, я чуть не забыла сказать, – опять заговорила она очень нежно, очень тихо, но очень внятно. – Я люблю тебя, никогда я так тебя не любила, как именно сейчас, вот в эту минуту. Прошло двенадцать лет, и наконец-то ты сшиб меня с ног! Да нет, ты меня сшиб с ног с самого начала, только я этого не понимала. А теперь я решила раз навсегда.

Она повесила трубку.

Дик почувствовал, что теперь он понимает человека, приговоренного к смерти и в последнюю минуту получившего помилование. Он долго сидел, погруженный в свои мысли, и совершенно забыл, что не повесил трубки, пока не вошел Бонбрайт, чтобы обратить на это его внимание.

– Только что телефонировал мистер Бишоп, – пояснил он, – у него ось сломалась. Я позволил себе послать за ним одну из наших машин.

– Пусть наши мастера покажут свое искусство на его автомобиле и приведут его в порядок как следует, – добавил Дик.

Оставшись один, он встал, потянулся и прошелся по комнате.

– Ну что же, Мартинес, дружище, – обратился он к пустому пространству, – вы никогда и не узнаете, какое вы сегодня пропустили художественное драматическое представление.

Он нажал кнопку телефона Паолы. Ответила Ой-Ли и поспешила позвать свою госпожу.

– Мне хочется спеть тебе одну песенку, Паола, – и он затянул старинную духовную песнь, излюбленную песнь негров:

 
За себя, за себя,
И только за себя,
Отвечает каждая душа.
 

– Так вот мне хочется, чтобы и ты от себя, от себя повторила мне то, что сейчас сказала.

До него донесся ее смех, такой веселый и звонкий, что в нем возрадовалось сердце.

– Багряное Облако, я люблю тебя, – сказала она. – Теперь я твердо знаю, я уже все решила: никогда у меня не будет другого мужа. А теперь, будь умницей, дай мне одеться, я опаздываю к завтраку.

– Можно к тебе на минутку? На одну минутку? – попросил он.

– Погоди, нетерпеливый, через десять минут, дай мне сперва покончить с Ой-Ли, тогда я буду совсем готова к охоте. Я надеваю свой костюм Робин Гуда, знаешь, зеленый и с большим пером. И беру свое охотничье ружье. Для пум оно как раз достаточно тяжело.

– Ты меня совсем воскресила, – сказал Дик.

– А я по твоей милости опаздываю. Дай отбой, Багряное Облако, в эту минуту я люблю тебя больше…

Он слышал, как она повесила трубку, и в следующее же мгновение он почувствовал в душе что-то странное: он не мог всецело отдаться счастью, которое, по его же словам, он сейчас испытывает. Ему по-прежнему слышалось, как они с таким увлечением поют с Грэхемом «По следам цыган».

Что же, она играла Грэхемом? Или играла им? Это было так на нее не похоже, так непонятно! И, задумавшись, силясь понять, он снова увидел ее перед собой при лунном свете, прильнувшей к Грэхему и подставляющей свои губы для поцелуя.

Он недоумевающе покачал головой и взглянул на часы. Как бы там ни было, меньше чем через десять минут она будет у него в объятиях, и он все узнает. Эти десять минут казались ему такими невыносимо долгими, что он медленно прошелся во двор, остановился, чтобы закурить сигарету, бросил ее, затянувшись всего раз, и прислушался к щелканью пишущих машинок в комнате секретарей. У него оставалось еще две минуты, и, зная, что ему довольно одной, чтобы дойти до заветной двери без ручки, он постоял посреди двора, любуясь дикими канарейками, купающимися в фонтане. Но не прошло и минуты, как испуганные птички поднялись, точно трепетное, золотое, обсыпанное алмазами, облачко, и Дик вздрогнул: из флигеля Паолы явственно донесся звук ружейного выстрела. Пробегая через дворик, он уже знал, что это то ружье, о котором она ему говорила. «Она меня опередила, она меня опередила», – подумал он, и все, что еще за минуту до того казалось непонятным, сейчас вырезалось у него в мозгу так ясно, так отчетливо, как выстрел ружья.

Пока он бежал через двор вверх по лестницам, в мозгу его проносилось: «она меня опередила, опередила».

Она лежала, поникшая, дрожа, в полном охотничьем костюме, на ней не было только маленьких бронзовых шпор, которые в бессильном отчаянии держала, наклонившись над ней, перепуганная китаянка.

Он мгновенно осмотрел ее. Паола дышала, хотя была без сознания. Пуля прошла насквозь с левой стороны. Дик бросился к телефону, и пока домовая станция соединила его с центральной, он про себя горячо молился только об одном: чтобы Хеннесси оказался в конюшне. Откликнулся конюх; пока он бегал за ветеринаром, Дик приказал О-Пою остаться у телефона и тотчас прислать ему О-Дая.

Краем глаза он видел, как в комнату вбежал Грэхем и бросился к Паоле.

– Хеннесси, – приказал Дик, – бегите сюда. Принесите все необходимое для оказания первой помощи; прострелено легкое или сердце, а может быть, и то и другое. Моментально в комнату миссис Форрест. Бегите. Не трогайте ее, – сказал он резко Грэхему, – это может ей повредить, вызвать сильнейшее кровотечение.

Он обратился к О-Пою:

– Отправьте Каллахана на гоночном в Эльдорадо. Скажите ему, что по дороге он встретит доктора Робинсона, пусть везет его сюда как можно скорее. Пусть скачет, точно за ним гонится сам черт. Скажите, что миссис Форрест ранена; если он поспешит, то спасет ей жизнь.

Не отрывая трубки от уха, он повернулся, чтобы взглянуть на Паолу. Грэхем стоял, наклонившись над ней, но к ней не прикасался. Глаза их встретились.

– Форрест, – начал он, – если это вы…

Но Дик, многозначительно указав ему взглядом на Ой-Ли, все еще стоявшую безмолвно, совершенно растерявшись, со шпорами Паолы, оборвал его:

– Это можно обсудить позднее, – отрезал он и снова повернулся к аппарату. – Доктор Робинсон?.. Так. У жены прострелено легкое или сердце, а может быть, и то и другое. Каллахан едет вам навстречу на гоночном автомобиле; пока вы его не встретите, поезжайте на своем как можно быстрее. До свиданья.

Грэхем отошел от Паолы, как только Дик снова подошел к ее кровати и, став на колени, нагнулся к ней. На этот раз он только секунду осматривал ее. Он взглянул на Грэхема и, покачивая головой, сказал:

– Трогать ее нельзя.

Потом обратился к Ой-Ли:

– Положите шпоры и принесите подушек. Вы, Ивэн, помогите с другой стороны. Поднимайте осторожно и ровно. Ой-Ли, подложите подушку – легче, легче.

Он поднял глаза и заметил китайца: О-Дай безмолвно ожидал приказаний.

– Попросите мистера Бонбрайта заменить О-Поя у телефона. Пусть О-Пой остается при нем на случай каких-либо распоряжений. Скажите О-Пою, чтобы он собрал всю прислугу, так, чтобы все приказания исполнялись немедленно. Как только вернется Сондерс с мистером Бишопом и его компанией, пусть О-Пой распорядится, чтобы он поспешил в Эльдорадо, за Каллаханом, на случай, если у Каллахана что-нибудь выйдет с машиной. Скажите О-Пою, чтобы он дал знать мистеру Мэнсону и мистеру Питтсу, или еще кому-нибудь из управляющих, у кого есть автомобили, чтобы они тотчас приехали сюда и ждали здесь, около дома, со своими машинами. Скажите О-Пою, чтобы мистеру Бишопу и его компании прислуживали как всегда. Вы же возвращайтесь сюда и будьте около меня, чтобы в любую минуту я мог вас позвать.

Дик повернулся к Ой-Ли.

Ой-Ли качала головой и ломала себе руки.

– Где вы были, когда ружье выстрелило?

Глотая слезы, китаянка указала на гардеробную.

– Ну, дальше говорите, – резко приказал Дик.

– Госпожа велела принести мне шпоры, я про них забыла. Я иду скорей, слышу выстрел. Скорей бегу назад и…

Она указала на Паолу.

– Что же было с ружьем? – спросил Дик.

– Испортилось что-то. Должно быть, ружье не действовало. Минуты четыре, а может, и пять госпожа с ним возилась.

– И когда вы уходили за шпорами, она сидела над ним?

Ой-Ли утвердительно кивнула.

– Я говорила, пусть исправит О-Пой. Госпожа сказала, что вы исправите, и положила, а потом опять взяла. Попробовала сама. Потом послала меня за шпорами, тогда ружье выстрелило.

Вошел Хеннесси, разговор оборвался. Он осмотрел ее еще быстрее Дика и поднял к нему лицо, качая головой.

– Я не стану ее тревожить, мистер Форрест, кровоизлияние прекратилось, но внутри кровь, вероятно, накапливается. Вы послали за доктором?

– Да, за Робинсоном. Я захватил его на дому. Он хирург молодой, но отличный, – пояснил Дик, обращаясь к Грэхему. – Смел и нервы крепкие. Я доверяю ему больше, чем старикам с именем. А вы что скажете, мистер Хеннесси? Есть надежда?

– Дело плохо, кажется, хотя я тут не судья, ведь я лечу только лошадей. Робинсон разберется. Остается только ждать.

Дик кивнул и вышел в спальный портик Паолы, куда скоро донеслось пыхтение гоночного автомобиля Каллахана. Он слышал также, как подъехал и уехал другой автомобиль. К Дику в портик вышел Грэхем.

– Простите меня, Форрест, – сказал он. – Я в ту минуту был сам не свой. Застав вас здесь, подумал, что вы тут были, когда это случилось. Должно быть, несчастный случай.

– Бедняжка, – согласился Дик. – Она так гордилась, что никогда не обращается неосторожно с огнестрельным оружием.

Разговаривая с Грэхемом, нанизывая ложь так, чтобы обмануть и его, Дик про себя соображал, как прекрасно Паола разыграла свою игру. Она спела «По следам цыган» на прощание с Грэхемом, чтобы у того не зародилось ни малейшего подозрения. Так же поступила она и с самим Диком. Она простилась с ним, и в последних словах по телефону уверила его, что никогда никого другого, кроме него, у нее не будет.

Он отошел от Грэхема к противоположному углу портика.

– Да, выдержка у нее была, выдержка у нее была, – прошептал он про себя дрожащими губами. – Бедняжка, выбрать между нами обоими она не могла, и вот как она решила!

Гоночный автомобиль приближался; Дик вернулся к Грэхему, и они вместе вошли в комнату поджидать врача. Грэхему было явно не по себе: уходить не хотелось, а он чувствовал, что уходить надо.

– Останьтесь, Ивэн, прошу вас, – сказал ему Дик. – Она к вам так хорошо относилась и если придет в себя, то будет рада вас видеть.

Оба они стали поодаль, пока доктор Робинсон осматривал Паолу. Когда он поднялся с видом человека, определившего все, что можно, Дик вопросительно взглянул на него.

– Ничего не поделаешь, – покачал тот головой. – Это вопрос нескольких часов, а может быть, и минут. – Он помолчал, всматриваясь в лицо Дика. Затем добавил нерешительно: – Конец можно облегчить, если вы разрешите, а то она еще может очнуться и будет мучиться.

Дик прошелся по комнате и, помолчав, обратился к Грэхему:

– Почему бы не дать ей еще пожить, хотя бы и недолго? Боль сейчас несущественна, ведь успокоение наступит скоро, это неизбежно. Так бы захотел я, будь я на ее месте; наверное, так же хотели бы и вы. Она так любила жизнь, каждое мгновение жизни, зачем лишать ее немногих оставшихся ей минут?

Грэхем склонил голову в знак согласия, и Дик обернулся к врачу:

– Нельзя ли привести ее в сознание, хотя бы какими-нибудь возбуждающими средствами? Если можно, пожалуйста. А если боль будет слишком мучительна, то вы, конечно, поможете.

Когда веки ее затрепетали, Дик знаком подозвал к себе Грэхема. На лице ее сначала была только растерянность, глаза ее остановились сначала на Дике, потом на Грэхеме, она их узнала, и уста дрогнули в жалкой улыбке.

– Я… сначала я думала, что умерла, – сказала она.

Но в эту же минуту ее осенила другая мысль, и Дик отгадал ее в испытующем взгляде: она хотела знать, догадывается ли он, что это произошло не случайно? Он не выдал себя. Так она решила, и пусть она отойдет в уверенности, что ее план удался.

– Я… я была не права… – сказала она. Она говорила медленно, тихо, видимо, страдая, с остановками от усилий, которых стоило ей каждое слово. – Я всегда была так уверена, что со мной несчастных случаев не бывает, и вот что я наделала.

– И надо же было так случиться, – нежно сказал Дик. – Что же это с винтовкой? Что-то было не в порядке?

Она кивнула в ответ и снова заговорила с той же жалкой улыбкой, пытаясь выглядеть бодрой:

– Дик, – сказала она, – созови-ка соседей, и пусть они полюбуются, что натворила маленькая Паола… Очень плохо? – спросила она через минуту и, не получив сразу ответа, продолжала: – Отвечай честно, Багряное Облако, ты меня знаешь.

Он опустил голову.

– А долго еще?.. – спросила она.

– Недолго, – ответил он. – Но облегчить страдание можно в любую минуту.

– Ты хочешь сказать?.. – Она пытливо взглянула на врача и опять на Дика, который молча кивнул.

– Ничего другого я от тебя и не ждала, Багряное Облако, благодарю, – прошептала она. – И доктор Робинсон согласен?

Доктор стал так, чтобы ей было видно, и молча кивнул.

– Спасибо, доктор, и помните, что сказать «когда» должна я сама.

– Очень больно? – спросил Дик.

Глаза ее были широко раскрыты, и она старалась глядеть храбро, но выражение их было страшно, и губы ее задрожали, прежде чем она ответила.

– Не слишком, но все же очень, очень больно, ужасно больно. Долго я этого выносить не смогу. Я скажу «когда».

На устах ее заиграла улыбка.

– Странное дело – жизнь, не правда ли? И знаете что, я хочу уйти под звуки песен любви; сначала вы, Ивэн, спойте «По следам цыган». Подумать только, ведь мы с вами пели ее всего только какой-нибудь час назад. Пожалуйста, Ивэн, я вас очень прошу.

Грэхем взглянул на Дика, как бы спрашивая разрешения, и Дик молча ответил взглядом.

– И спойте ее голосом мужественным, радостным, увлеченно, так, как должен петь цыган, увлекающий цыганку, – настаивала она. – И станьте подальше, вон там, чтобы я могла вас видеть.

И Грэхем пропел всю песню, вплоть до последних заключительных строк:

 
Ведь для женщины – сердце мужчины;
Завтра счастье нас ждет на краю земли,
И мы будем земли властелины.
 

О-Дай стоял в дверях, неподвижный, как статуя. Ой-Ли в немом горе у изголовья уже не ломала больше рук, но стиснула их так крепко, что концы пальцев и ногти побелели. Позади, у туалетного стола, доктор Робинсон бесшумно распускал в рюмке болеутоляющий порошок и набирал раствор в шприц.

Когда Грэхем умолк, Паола поблагодарила его взглядом и, закрыв глаза, полежала с минуту неподвижно.

– А теперь, Багряное Облако, – сказала она, снова приоткрыв глаза, – спой мне песню про Ай-Кута и про сладостную росу.

И Дик запел:

– «Я, я – Ай-Кут, первый среди нишинамов. Ай-Кут – это сокращенное имя Адама, отец мой и мать были солнцем и луной. А это – Йо-то-то-ви, моя жена, первая женщина среди нишинамов.

Я, я – Ай-Кут. Эта женщина – моя роса, моя медовая роса. Мать ее была зарей на хребте Сьерры, а отец – летним восточным ветром с этих же гор. Они сговорились и из воздуха и земли выпили все сладостное, и в тумане, порожденном их любовью, листья чаппараса и мансаниты покрылись медовой росой.

Йо-то-то-ви, Йо-то-то-ви, моя сладкая роса, слушайте меня! Я – Ай-Кут, Йо-то-то-ви – моя перепелка, моя лань, моя жена, пьяная нежным дождем и соками жирного чернозема. Ее родили молодые звезды и растил свет зари, когда солнце еще не взошло, и она для меня единственная, единственная из всех женщин на земле».

И, снова закрыв глаза, Паола молча лежала с минуту. Попыталась было вздохнуть поглубже, но сейчас же закашлялась.

– Старайся не кашлять, – сказал Дик.

Брови ее сдвинулись, и она усилием воли старалась побороть раздражение в горле, грозившее ускорить развязку.

– Ой-Ли, подойди так, чтобы я могла тебя видеть, – сказала она, открыв глаза.

Китаянка повиновалась. Глаза ее были полны слез, и она ничего не видела; Робинсон взял ее под руку и подвел.

– Прощай, Ой-Ли, – выговорила она слабо. – Ты всегда была очень добра. А я иногда, быть может, и не была достаточно добра к тебе. Прости. Не забудь, что мистер Форрест останется тебе за отца и за мать, а все мои яшмы возьми себе.

Она снова закрыла глаза, в знак того, что разговор с ней окончен.

Опять ее стал беспокоить кашель, который становился все мучительнее.

– Я готова, Дик, – сказала она ослабевшим голосом и все еще с закрытыми глазами. – Что, доктор готов? Подойди поближе. Подержи мою руку, как тогда, помнишь, во время моей «малой смерти».

Она посмотрела на Грэхема, и Дик отвернулся: он знал, что этот ее последний взгляд будет полон любви; он знал это так же твердо, как и то, что, когда она потом посмотрит на него в последний раз, в глазах ее тоже будет любовь.

– Как-то раз, уже давно, – пояснила она Грэхему, – мне пришлось лечь на операционный стол, и я заставила Дика побыть со мной и держать мою руку, пока меня не усыпили. Помнишь, Дик, Хэнли называл это «пьяными сумерками», «малой смертью». Это было для меня совсем нетрудно.

Долго, при общем молчании, она глядела на Грэхема, потом повернулась лицом к Дику, стоящему возле нее на коленях, держа ее руку в своей руке.

Она тихонько погладила его руку пальцами и глазами показала ему, чтобы он приложил свое ухо к ее губам.

– Багряное Облако, – шепнула она, – тебя я люблю лучше, крепче, больше. И горжусь тем, что так долго я была твоей. – Она еще крепче сжала его руку пальцами. – Мне жаль, что у нас не было маленького, Багряное Облако.

Она отпустила пальцы, чтобы он чуть отошел, и она могла бы смотреть на обоих.

– Оба, оба прекрасны. Прощайте, оба. Прощай, Багряное Облако.

Они молчали, а доктор обнажил ее руку до локтя.

– Спать, спать, – тихо шептала она, точно подражая сонному щебетанию засыпающей птички. – Я готова, доктор, натяните тщательнее кожу. Вы же знаете, как я не люблю, чтобы мне делали больно. Подержи меня крепче, Дик.

Робинсон взглянул на Дика и, прочтя в глазах его согласие, легко и быстро вонзил иглу в туго натянутую кожу, твердой рукой надавил поршень и пальцем слегка потер место укола, чтобы помочь морфию рассосаться.

– Спать, как хорошо, как хочется спать, – шепнула она, засыпая.

В полусознании она слегка повернулась на бок, согнула свободную руку на подушке, прижавшись к ней головой, и улеглась, свернувшись калачиком, в обычной своей любимой, так хорошо знакомой Дику позе.

Потом, несколько позже, она тихо вздохнула… Она умерла так легко, что никто не заметил, как ее не стало. Во дворе чирикали дикие канарейки, купавшиеся в фонтане, а вдали, как трубный глас, звучал могучий призыв и в ответ ему серебристое ржание Принцессы.