Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 235 (всего у книги 256 страниц)

Это было в предобеденное время, когда обычно собирались что-нибудь выпить, но сегодня, кроме Паолы и Грэхема, никто из участников экскурсии еще не появлялся.

– Если бы все философы, вместе взятые, написали хоть бы одну книгу! – вздохнул Дик. – А вы, дружище, обязаны вашу книгу закончить. Я вас за нее усадил, и уж я должен проследить за тем, чтобы вы ее довели до конца.

Паола тоже пригласила Грэхема еще погостить у них, но довольно вяло, и ее стереотипные вежливые слова прозвучали музыкой в ушах Дика, сердце его радостно забилось. А что, если он ошибся? Ведь для таких двух опытных людей, как Паола и Грэхем, к тому же далеко не легкомысленного возраста, безумные страсти невозможны, немыслимы. Это не какие-нибудь влюбчивые молокососы!

– За книгу! – предложил он тост. – Прекрасный коктейль, Паола, ты превзошла себя, а О-Чая своему искусству не научила. Его коктейль никогда с твоим не сравнится. Да, пожалуйста, еще.

Глава 21

Грэхем ехал по покрытым мамонтовыми деревьями каньонам; он знакомился с Селимом, массивным вороным мерином, которого дал ему Дик вместо более легкой Альтадены. Присматриваясь к добродушным замашкам не лишенного игривости нового своего коня, он напевал «По следам цыган». Невольно уносясь мыслями за настоящими цыганами и вспоминая истории идиллических любовников, он, сам не зная зачем, просто ради шутки, вспоминая, как они вырезают инициалы на деревьях, отломал ветку лавра и веточку мамонтового дерева. Потом он поднялся на стременах, чтобы достать стебель папоротника, и связал крест-накрест обе веточки. Соорудив свой паттеран, он бросил его перед собой на тропу и с удовольствием убедился, что Селим переступил через него, не растоптав; Грэхем даже обернулся и не терял его из виду до следующего поворота. «Это доброе предзнаменование, – подумал он, – что лошадь его не задела». Папоротника было сколько угодно, кусты лавра и ветки мамонтовых деревьев хлестали его по лицу, а он продолжал все так же рассеянно собирать паттераны и разбрасывать их по дороге. Через час, доехав до поворота каньона, откуда, как он знал, начинался крутой и неудобный перевал, он остановился и повернул обратно.

Селим тихо заржал. Совсем близко раздалось ответное ржание. Дорога в этом месте была широка и удобна; Грэхем пустил Селима рысью и, описав широкую дугу, нагнал Паолу на Лани.

– Алло! – окликнул он ее. – Алло! Алло! – Она остановилась и подождала его.

– Я только что собралась повернуть обратно, – заметила она. – А вы почему повернули? Я думала, вы поедете дальше.

– А вы знали, что я еду впереди вас? – спросил он, любуясь открытым мальчишеским взором ее глаз, устремленных на него.

Она засмеялась.

– После второго паттерана я уже не сомневалась.

– А я про них забыл, – виновато засмеялся он. – Почему же вы повернули обратно?

Она подождала, пока Лань и Селим перешагнули через ствол валявшейся поперек дороги ольхи, чтобы взглянуть Грэхему в глаза, когда будет отвечать.

– Потому что я не хотела ехать по вашим следам, да и ни по чьим следам, – быстро поправилась она. – После второго же я повернула обратно.

Он не нашелся что ответить, воцарилось неловкое молчание. Им обоим было не по себе, они знали, что их состояние известно обоим, хоть и не высказано словами.

– Это у вас такая привычка бросать паттераны? – наконец спросила Паола.

– Первый раз в жизни, – ответил он. – Но тут такой подходящий материал, что просто жаль было не использовать его, а к тому же меня преследовала эта песня.

– И меня она преследовала сегодня с утра, – сказала она, осторожно объезжая лозу дикого винограда, нависшую над дорогой совсем близко от нее.

И Грэхем, глядя на ее лицо, на венец каштановых волос с золотистыми отблесками, на лебединую шею, снова ощутил знакомую ноющую боль в сердце, тоску и томление. Ее близость действовала на него. Ее короткая светлая амазонка из тяжелого шелка вызвала у него мучительные воспоминания: он снова видел, как она плывет на Горном Духе, ныряет с сорокафутовой высоты, идет вдоль длинного зала в темно-синем платье средневекового покроя, поддерживая коленом тяжелые складки.

– О чем вы думаете? – прервала она его мысли.

Он ответил, не задумываясь:

– Я благодарю Бога за одно: вы еще ни разу не упомянули имени Дика.

– Вы его так не любите?

– Будьте справедливы, – серьезно ответил он. – Как раз я люблю его, иначе…

– Иначе что?

Голос ее звучал смело, хотя она смотрела прямо перед собой на настороженные уши Лани.

– Не понимаю, почему я все еще здесь. Мне давно следовало бы уехать.

– Почему? – спросила она, не сводя глаз с ушей лошади.

– Будьте честны, будьте великодушны, – снова почти крикнул он. – Нам едва ли нужны слова.

Она повернулась к нему, и щеки ее вспыхнули; ни слова не говоря, она посмотрела на него в упор. Быстрым движением она приподняла руку с хлыстом как бы с тем, чтобы прижать ее к груди, но тут же уронила ее на колени. Но он видел, что ее глаза радостно испуганы. Ошибки быть не могло. В них был страх, но была и радость. И тут, руководимый верным инстинктом, свойственным не очень многим мужчинам, он взял повод в другую руку, придвинулся к ней совсем вплотную, свободной рукой обнял ее, притянул к себе, так что обе лошади даже качнулись, и прижался губами к ее губам. Ошибки не было: он с восторгом почувствовал, что и она отвечает ему и жестом, и поцелуем.

Но в следующее мгновение она уже оторвалась от него. Краска схлынула с ее лица. Она снова подняла хлыст, чтобы ударить его, и тут же опустила его на пораженную Лань. И так внезапно и сильно вонзила в ее бока обе шпоры, что кобылка, застонав, поскакала.

Он прислушался к замирающему на лесной дорожке стуку копыт о мягкую землю, а голова у него кружилась от стучавшей в висках крови. Когда топот копыт замер, он не то соскользнул, не то упал с седла на землю и присел на мшистый бугорок. Он понял, что чувство его сильнее, чем он считал до той решительной минуты, когда он держал ее в своих объятиях. Что же, жребий брошен!

Он выпрямился так порывисто, что вспугнул Селима, который отскочил, насколько позволяла длина повода, и фыркнул.

«То, что случилось, не было задумано, – размышлял он. – Это неизбежно. Следовательно, так и должно быть».

Теперь он четко понимал, что, если бы он не откладывал своего отъезда и не замешкался бы здесь, он мог бы все предупредить. Но отныне отъезд уж ничему не поможет. Страшно, мучительно и радостно было то, что сейчас уже не оставалось никаких сомнений. Слов не требовалось: его губы были еще полны воспоминанием о ее губах. Она ему все сказала. Он возвращался к этому поцелую, на который она ответила, и вся жизнь его сосредоточилась в этом воспоминании.

Он нежно погладил рукой свое колено, коснувшееся ее, и душа его наполнилась благодарностью. Ему казалось чудом, что его полюбила эта удивительная женщина. Ведь это не девчонка! Это женщина умная и сознательная. А ведь она затрепетала в его руках, и ее губы оживились, целуя его. Он понимал, как много сам дал в этом поцелуе, а после всех минувших лет он и не знал, что был способен на это. Он встал, будто собираясь сесть на Селима, ласкавшегося у его плеча, но остановился и задумался.

Теперь уже отпал вопрос об отъезде. Он решен бесповоротно. Конечно, у Дика есть свои права. Но и у Паолы есть свои. А имеет ли он право уехать теперь, после случившегося, если только она не уедет вместе с ним? Уехать теперь – значит поцеловать и проститься. Ведь, конечно, раз уже так случается, что двое мужчин могут полюбить одну женщину и что в создавшийся треугольник обязательно проникает предательство и коварство, то, конечно, нужно выбрать меньшее из зол, то есть предать мужчину, а не женщину.

«Мы живем в мире реальностей, – размышлял он, медленно направляясь к дому, – и Паола, и Дик, и я – реалисты и к тому же сознательные люди, смело глядящие в глаза жизни. Тут не помогут ни церковь, ни закон и никакие постановления. Мы сами должны все решить. Кому-нибудь, конечно, будет больно. Но боль из жизни не изгнать. Прожить удачно – это довести боль до возможного минимума. Слава Богу, и Дик так думает. И все трое в это верят. Да и нового тут нет ничего. Задачи бесчисленных треугольников так или иначе разрешались бесчисленными поколениями. Значит, будет решена и эта задача. Все человеческие начинания и проблемы всегда как-нибудь разрешаются…»

Он снова мысленно вернулся к радостному воспоминанию, снова протянул руку и прикоснулся к колену и снова ощутил на устах ее дыхание. Он даже на мгновение остановил Селима и взглянул на изгиб локтя, на который она на минуту оперлась.

Грэхем встретился с Паолой только за обедом и нашел ее совершенно не изменившейся. Даже своими заостренными сознанием происшедшего глазами он не мог различить в ней и следа ни великого события этого дня, ни гнева, которым загорелись ее глаза, когда она подняла руку с хлыстом, чтобы ударить его, и тут же ее опустила. Она по-прежнему оставалась маленькой хозяйкой Большого дома. И даже, когда глаза их случайно встречались, ее глаза были ясны, в них не было ни тени смущения, ни намека на тайну. Очень облегчало присутствие нескольких новых гостей – дам, приятельниц ее и Дика, приехавших на несколько дней.

На следующее утро Грэхем встретился с ними и с Паолой в музыкальной комнате у рояля.

– А вы не поете, мистер Грэхем? – спросила миссис Гофман, редактор дамского журнала, издаваемого в Сан-Франциско.

– Бесподобно, – шутливо ответил он ей. – Ведь я правду говорю, миссис Форрест? – обратился он за поддержкой к Паоле.

– Совершенно верно, – с улыбкой подтвердила Паола, – это видно хотя бы из того, что он великолепно сдерживает свой голос, чтобы не совсем заглушить мой.

– Теперь уж вам ничего не остается, как доказать истинность ваших слов, – сказал он. – На днях мы как-то пели один дуэт, – он вопросительно взглянул на Паолу, но напрасно он ждал немого указания: она его не дала. – Ноты в гостиной, я пойду и принесу.

– Это «По следам цыган», вещь очень захватывающая, – услышал он, как она говорила дамам, пока он выходил из комнаты.

Сейчас они пропели песню не с таким удовольствием, как первый раз; в их голосах не было прежнего трепета и огня; они сознательно сдерживали себя; исполнение было более завершенным; оно больше соответствовало идее композитора; личной интерпретации не было. Но пока Грэхем пел, он все думал и знал, что Паола думает о том, как в их сердцах бьется другой дуэт, о котором не догадывается никто из присутствующих, зааплодировавших им, когда они закончили.

– Пари держу, что лучше вы не пели никогда, – похвалил и он, обращаясь к Паоле.

В голосе ее он расслышал новые ноты. Он звучал громче, полнее, в нем было больше бархатистой звучности, которой и следовало ожидать от прекрасных форм ее шеи.

– А теперь я вам расскажу, что значит паттеран, потому что уверена, вы не знаете, – предложила она гостям.

Глава 22

– Ну, Дик, мой мальчик, ваша мысль совершенно в духе Карлейля, – говорил Терренс Мак-Фейн отеческим тоном.

За обедом на этот раз присутствовали и мудрецы из арбутусовой рощи, так что, считая Паолу, Дика и Грэхема, за столом сидело семь человек.

– Определить точку зрения – еще не значит опровергнуть ее, – возразил Дик. – Я это отлично знаю, но это еще ничего не доказывает. Поклонение героям – вещь прекрасная. Но я говорю не только как схоластик, а как практик-скотовод, для которого применение менделевских методов скрещивания пород – просто избитая истина.

– И неужели я должен прийти к заключению, – вмешался Хэнкок, – что готтентот ничем не хуже белого?

– Ну вот, в вас и заговорил Юг, Аарон, – возразил с улыбкой Дик, – предрассудок, не врожденный, а привитый в раннем детстве, настолько силен в нас, что и всей вашей философии его не поколебать. Это то же, что западня манчестерской школы, в которую с раннего детства попал Герберт Спенсер.

– А, значит, Спенсер – то же самое, что и готтентот? – негодующе спросил Дар-Хиал.

– Дайте мне сказать, – ответил Дик. – Я думаю, что сумею пояснить свою мысль. Среднего уровня готтентот не многим отличается от белого человека среднего уровня. Разница вся в том, что средних готтентотов и негров гораздо больше, чем средних белых: огромный процент белых выше среднего уровня. Их-то я и называю передовыми людьми, и они-то и побивают рекорд в гонке с людьми среднего уровня их же расы. Заметьте, они отнюдь не способствуют видоизменению природы или развитию умственного уровня среднего человека; они только дают лучшее снаряжение, большие удобства, ускоряют коллективный темп движения расы. Дайте индейцу современную винтовку вместо лука и стрел, и он станет добывать несравненно больше дичи, сам же индеец от этого не изменится. Но вся индейская раса породила так мало людей выше среднего уровня, что сама за все свои десять тысяч поколений не смогла обеспечить себя столь необходимыми винтовками.

– Продолжайте, Дик, развивайте свою мысль, – поощрительно заметил Терренс, – я начинаю понимать, куда вы клоните; вы скоро пристыдите Аарона со всеми его расовыми предрассудками и глупым тщеславием, порождаемым чувством мнимого превосходства.

– Эти люди выше среднего уровня, – продолжал Дик, – изобретатели, строители, сделавшие великие открытия, люди господствующие. Та раса, у которой таких господствующих сил мало, отводится в разряд низших рас. Она все еще пользуется луком и стрелами. Она не вооружена для жизни. А средний белый человек сам по себе – такое же животное, глупое, негибкое, косное и отсталое, как и всякий средний дикарь. Средний белый движется быстрее, так как в его среде господствующих единиц количественно больше и они дают ему лучшее снаряжение, организацию и закон. А какого великого человека, какого героя, – а под этим господствующим типом я понимаю именно героя, – произвела раса готтентотов? Гавайская раса дала одного – Камехамеха, негритянская раса в Америке дала только двух – Букера Вашингтона и Дюбуа, но в обоих есть и белая кровь.

Паола, казалось, была очень заинтересована разговором, по крайней мере, она и виду не подавала, что скучает; но Грэхем, внимательно за ней наблюдавший, видел, что она внутренне съежилась. Наконец, под шум спора, завязавшегося между Терренсом и Хэнкоком, она вполголоса сказала Грэхему:

– Слова, слова, слова, – как много слов! Дик, должно быть, прав: он почти всегда прав, но признаюсь, что я никогда не могла применить все эти потоки слов к жизни, я хочу сказать, к моей жизни, то есть к тому, как я должна жить, что мне делать? – И все время, пока она говорила, она неотступно смотрела ему в глаза, так что у него не оставалось и тени сомнения в скрытом смысле ее слов.

– Я не вижу, – продолжала она, – как связать господствующие единицы и темп расового движения с моей личной жизнью. Они не говорят, что именно хорошо и что дурно для моего пути. А теперь, раз уж они разошлись, то и будут продолжать в том же духе целый вечер… Да, я отлично понимаю все, что они говорят, – поспешно остановила она его, – но мне это ничего не говорит. Слова, слова, слова, а я хочу знать, что мне делать с собой, что делать с вами, что делать с Диком?

Но Дика Форреста в этот вечер, очевидно, укусил бес многословия, и прежде чем Грэхем успел шепнуть Паоле ответ, он уже обернулся к нему, требуя каких-то данных о южноамериканских племенах, с которыми тот сталкивался во время своих путешествий. Посторонний наблюдатель, взглянув на Дика, увидел бы в нем лишь счастливого человека, разгорячившегося спорщика. Не верилось ни Грэхему, ни даже Паоле, прожившей с Диком целых двенадцать лет, что от его будто случайных, рассеянных взглядов не ускользает ни одно движение их рук, ни перемена позы, ни один оттенок выражения на их лицах.

«Что это значит? – втайне дивился Дик. – Паола положительно нервничает и все сваливает на наш разговор. А Грэхем бледен. Голова у него работает плохо; он думает о чем-то другом, а вовсе не о том, о чем говорит. О чем бы это?».

А демон многословия, за которым Дик скрывал свои тайные мысли, казалось, целиком завладел им.

– Сегодня первый раз в жизни я готова возненавидеть четырех мудрецов, – сказала Паола вполголоса Грэхему, когда он, наконец, удовлетворил компанию своими сведениями.

Дик же, продолжая ораторствовать и хладнокровно развивая свою точку зрения, по-видимому, всецело поглощенный спором, видел, как Паола что-то тихо сказала, и, хотя до него не дошло ни одно ее слово, он заметил, что нервное ее состояние усиливается, заметил и безмолвное сочувствие Грэхема и думал в действительности больше всего о том, чем заняты ее мысли, а своим слушателям громко говорил:

– И Фишер, и Спенсер согласны с тем, что среди низших рас лиц крупных индивидуальностей очень мало в сравнении с громадным разнообразием индивидуальностей, скажем, французского, немецкого или английского народа.

И никто за столом не подозревал, что Дик нарочно закинул удочку, изменив направление разговора. И Лео не догадался, что это Дик с каким-то сознательным сатанинским искусством, а вовсе не сам Лео изменил ход разговора тем, что спросил, какую роль играют в этих бегах на скорость женщины.

– Женщины спортом не занимаются, дружок, – ответил ему Терренс, подмигнув прочей компании. – Женщины консервативны. Они сохраняют устойчивость основного типа. Они закрепляют его и держатся за него, они – комок грязи, приставшей к колеснице прогресса. Если бы не женщины, то каждый из нас, мужчин, был бы господствующей единицей. Вы сравните мои слова с произведениями самого ученого и практичного Менделя, и вы убедитесь, что он подтверждает мое мнение, хотя оно, может быть, и кажется вздорным.

– Прежде всего, – остановил его Дик, – уточним, о чем мы говорим, и поставим вопрос конкретно: что такое женщина? – спросил он серьезно.

– Древние греки говорили, что женщина – неудавшаяся попытка природы создать мужчину, – ответил Дар-Хиал, и в углах его рта заиграла насмешка, а его тонкие циничные губы дрогнули.

Лео был шокирован, он весь вспыхнул. По глазам его было видно, что он страдает от таких слов, и он с дрожащими губами с мольбой оглянулся на Дика.

– Ни то ни сё, – шутил Хэнкок. – Рука Божия, верно, протянулась только наполовину и оставила ее с половинкой души.

– Нет, – не выдержал юный поэт. – Не смейте говорить такие вещи! Дик, вы сумеете им ответить. Говорите же, убедите их.

– Я с удовольствием, – ответил Дик, – но этот спор о душах так же неясен, как и само понятие души. Все мы знаем, что часто ходим ощупью, чувствуем себя как бы потерянными, и что, в сущности, никогда мы так не теряем самих себя, как когда нам кажется, что знаем, к чему пришли, и что мы все в себе полностью разобрались. А разве сумасшедший намного или только немного безумнее нас? А что такое идиот? Или слабоумный ребенок? Или лошадь? Собака? Москит? Лягушка? Клещ древесный? Вот вы, Лео, что скажете о вашей личности, когда вы спите и видите сны? Когда у вас морская болезнь, когда вы влюблены? Когда у вас расстройство желудка? Когда вашу ногу сводит судорога? Когда вас внезапно охватывает страх смерти? Когда вы сердитесь? Когда вы преисполнены красоты вселенной и думаете, что ваши мысли не выразить словами?

Если бы вы действительно думали, ваше ощущение красоты вселенной могло бы быть выражено в словах и высказано. Оно было бы ясно, резко и определенно. Вы бы могли вложить его в слова. Ваша личность была бы так же ясна, отчетлива и определенна, как мысли и слова. Итак, когда вам кажется, что вы находитесь в исключительном экстазе, что вы достигли вершины своего земного странствия, в действительности вы полны внутреннего трепетания и ваши органы чувств просто увлекают вас в безумную оргию, причем вы сами не различаете ни одного па в вашей пляске и совершенно не улавливаете смысла вашей оргии. Вы сами себя не знаете. Ваша душа, ваша личность в этот момент – нечто смутное и неопределенное. Вполне возможно, что и лягушка, вздувающаяся, сидя на берегу пруда и квакая в темноте бородавчатому дружку, обладает в этот момент смутной и невыясненной индивидуальностью.

Личность – нечто такое смутное, что наши сами по себе неотчетливо разграниченные личности никак не могут охватить это понятие. Есть на свете люди – с виду мужчины, но личность у них женская, есть многосложные личности, а иные люди так себе – ни рыба ни мясо. Наши личности, если таковые есть, парят туманом и редки для них проблески света. Кругом туман, и все мы – туманности, запутавшиеся в тайнах.

– А может быть, это мистификация, а вовсе не тайна, мистификация, придуманная самим человеком? – сказала Паола.

– Вот изречение подлинной женщины, которая, по мнению Лео, отнюдь не – недоразвившаяся душа, – шутливо ответил Дик. – Дело в том, Лео, что и души переплелись и запутались, и ничего мы не знаем об одном, а о другом еще меньше.

– Но женщины прекрасны, – пробормотал юноша.

– Ах, вот как! – вмешался Хэнкок, и его черные глаза коварно заблистали. – Итак, Лео, вы отождествляете женщину с красотой?

Губы молодого поэта шевельнулись, он кивнул.

– Возьмем живопись, и мы увидим, что за последние тысячи лет она, служившая отражением условий экономических и политических институтов всего человечества, лепила и окрашивала женщину как предмет людских желаний и позволяла…

– Перестаньте дразнить Лео, – вмешалась Паола, – будьте, наконец, искренни и скажите, что вы действительно знаете и во что верите.

– Тема о женщине – предмет священный, – торжественно провозгласил Дар-Хиал.

– Мы знаем тип мадонны, – сказал Грэхем, тоже вступая в разговор, чтобы поддержать Паолу.

– А также ученой женщины, – прибавил Терренс, которому Дар-Хиал одобрительно кивнул.

– Не говорите все сразу, – обратился к ним Хэнкок. – Рассмотрим сначала культ мадонны. Это был особый культ женщины, имеющий отношение к общему культу женщины, распространенному и до нашего времени и которому верен и Лео. Мужчина – ленивое, прожорливое животное. Он терпеть не может, чтобы ему мешали, он любит покой, отдых. И вместе с тем с самого возникновения мира он посажен в одно седло с беспокойным, нервным и истерическим спутником по имени женщина. У нее свои настроения, слезы, тщеславие; она сердится и к тому же морально безответственна. Уничтожить ее он не мог, и поэтому ему пришлось мириться с ней, хотя она постоянно нарушала его покой. Что же ему оставалось делать?

– Он уже найдет что делать – такой хитрец, – вмешался Терренс.

– Он создал из нее небесный образ, – продолжал Хэнкок, – он идеализировал все ее хорошие свойства и так отстранил ее от себя, что ее дурные свойства уже не могли действовать ему на нервы и не мешали ему лениво покуривать свою трубку, созерцая звезды. А когда обыкновенная женщина пыталась ему мешать, он окончательно изгонял ее из своих мыслей и отныне помнил только о своей небесной возлюбленной – совершенстве, носительнице и хранительнице бессмертия.

– А потом наступила Реформация. Культ матери померк. А мужчина все еще сидел в одном седле с разрушительницей своего покоя. Как же он тогда поступил?

– Ах он мерзавец! – усмехнулся Терренс.

– Он сказал: «Я сотворю из тебя мечту и иллюзию», – и так он и сделал. Мадонна была для него небесным существом, высшим идеалом женщины, и ее идеал он перенес на земных женщин, на всех женщин и забавлялся тем, что с тех пор верит в нее, как Лео.

– Вы обнаруживаете поразительно глубокое знание о зловредности женщины, особенно имея в виду, что сами не женаты, – заметил Дик. – Или это все теория?

Терренс расхохотался.

– Дик, дружище, Аарон только что читал Лауру Мархольм. Он знает наизусть каждую строчку – вот откуда это все.

– А за всем этим разговором о женщине мы еще не коснулись и края ее одежды, – заметил Грэхем, и Паола и Лео обернулись на него с благодарностью.

– Ведь есть же еще и любовь, – вздохнул Лео, – никто еще ни слова не говорил о любви.

– И о законах, о браках и разводах, о полигамии, о моногамии, о свободной любви? – затараторил Хэнкок.

– Но почему же, Лео, – спросил Дар-Хиал, – в игре любви всегда преследует женщина, почему она – хищница?

– Это все неверно, – ответил юноша с видом спокойного превосходства. – Это глупости, придуманные Бернардом Шоу.

– Браво, Лео, – захлопала Паола.

– Значит, вы находите, что Уайльд не прав, утверждая, будто вся тактика женской атаки выражается в том, что она совершенно неожиданно и непонятно уступает? – спросил Дар-Хиал.

– Да разве вы не видите, – запротестовал Лео, – что со всеми вашими умными речами вы делаете из женщины чудовище, хищницу, – и он обратился к Дику, бросив на Паолу беглый взгляд, в котором светилась вся его чистая любовь к ней. – Что же она – хищница, Дик, что вы скажете?

– Нет, – тихо ответил Дик, и в голосе его послышалась мягкость, когда он заметил взгляд влюбленного мальчика. – Не скажу, чтобы женщина была хищным существом. Не скажу также, что на нее вечно нападают. И не согласен с тем, что она служит мужчине неизменным источником радости. Но что она приносит много радости мужчине, это так.

– И толкает его на много глупостей, – добавил Хэнкок.

– И глупости бывают прекрасны, – торжественно заявил Дик.

– Но у меня еще вопрос, – сказал Дар-Хиал. – Лео, почему женщина любит того, кто ее бьет?

– И не любит того, кто ее не бьет? Так, что ли? – иронизировал Лео.

– Вот именно.

– Вот что, Дар-Хиал, отчасти вы правы, но не совсем. Вы приучили меня к точным определениям, хоть сами вы обходите их весьма хитро. Так вот, я заполню этот пробел. Мужчина, который бьет любимую женщину, – мужчина низшего типа. Женщина, любящая мужчину, который ее бьет, – тоже существо низшего типа. Мужчина благородный никогда не бьет любимой женщины, и женщина благородная, – глаза Лео невольно снова обратились к Паоле, – конечно, не может любить мужчину, который ее бьет.

– Правильно, – серьезно сказал Дик, – уверяю вас, я ни разу не бил Паолу.

– Итак, видите, Дар-Хиал, – продолжал Лео, покраснев, – вы совершенно не правы. Паола любит Дика, хотя он ее не бьет.

Точно развеселившись, Дик обернулся к Паоле, как бы ища у нее молчаливой поддержки последних слов юноши, но в действительности он хотел увидеть, какое впечатление на нее произвели последние слова Лео.

И он в самом деле увидел в ее глазах что-то для него непонятное. Но лицо Грэхема оставалось бесстрастным, он по-прежнему казался заинтересованным в разговоре, но и только.

– Сегодня женщина несомненно обрела своего святого Георгия, – похвалил Грэхем Лео. – Лео, вы меня пристыдили. Я сижу спокойно, а вы боретесь с тремя драконами.

– И с какими драконами! – вмешалась Паола. – Они ведь и О'Хэя напоили, что же они с вами сделают, Лео!

– Никакие драконы в мире не устрашат истинного рыцаря любви, – вставил Дик. – А в данном случае, Лео, лучше всего то, что драконы гораздо более правы, чем вы думаете, а, в конечном счете, вы все же еще более правы, чем они.

– В моем лице вы имеете доброго дракона, молодой человек, – заговорил Терренс. – Этот дракон намерен отступиться от своих недостойных товарищей и перейти на вашу сторону. Отныне он будет именоваться святым Теренцием. И этот святой Теренций хочет задать вам презанимательный вопрос.

– Дайте сперва прорычать свое мнение другому дракону, – перебил Хэнкок. – Лео, именем всего, что есть в любви прекрасного и пленительного, я вас спрашиваю: почему мужчины убивают из ревности любимую женщину?

– Потому что им больно, потому что они теряют рассудок, – ответил тот, не задумываясь, – и потому, что они имели несчастье полюбить женщину низшего порядка, давшую им повод к ревности.

– Но любовь может заблуждаться, – бросил Дик. – Дайте нам более исчерпывающий ответ.

– Дик прав, – дополнил Терренс, – и я помогу вам вашим же собственным оружием. Любовь и людей высшего порядка приводит иногда в заблуждение, а тут-то выступает зеленоглазое чудовище – ревность. Вообразите себе, что самая совершенная женщина в мире перестает любить мужчину, который ее отнюдь не бьет, и влюбляется в другого мужчину, который ее тоже любит, а бить вовсе не намерен. Что же в таком случае? Имейте в виду, я говорю о людях высшего порядка, – ну-ка, обнажайте меч и бейте драконов.

– Первый человек не убьет ее и не обидит, – стойко ответил Лео. – Если бы он ее обидел, то он не был бы тем, каким вы его описываете, он был бы представителем низшего типа.

– То есть, по вашему, он должен устраниться? – спросил Дик, занявшись сигаретой, чтобы не смотреть никому в лицо.

Лео с важностью кивнул головой.

– Сам бы отступился, а ей бы облегчил положение, да и был бы с ней очень мягок.

– Вот возьмем пример, – заметил Хэнкок. – Предположим, что вы влюблены в миссис Форрест, а она – в вас, и вы ее увозите в большом автомобиле.

– Я бы этого никогда не сделал, – воскликнул Лео с пылающими щеками.

– Послушайте, Лео, мне это не очень-то лестно, – заметила Паола.

– Да ведь это лишь предположение, Лео, – успокоил его Хэнкок.

На Лео жалко было смотреть, голос его дрожал, но он обернулся к Дику и твердо сказал:

– На это ответить должен Дик.

– И отвечу, – сказал Дик. – Я не убил бы Паолу и вас не убил бы, Лео. Надо вести игру честно, от риска не уклоняться. Что бы я ни переживал в душе, я бы вас благословил, дети мои. Но все же… – он остановился, и по смешливым морщинкам в уголках глаз можно было угадать, что сейчас он настроился весело, – про себя я бы подумал: «Лео совершает жестокую ошибку, – ведь он Паолу не знает».

– Она мешала бы ему созерцать звезды, – улыбнулся Терренс.

– Нет, нет, Лео, я не стала бы мешать, обещаю вам! – воскликнула Паола.

– Напрасно обещаете, миссис Форрест, – уверил ее Терренс. – Во-первых, вы бы и не могли иначе; к тому же такое поведение являлось бы вашей прямой обязанностью, и, наконец, да будет мне позволено высказаться как авторитету: когда я был молод и влюбчив, мечтал о женщинах и заглядывался на звезды, то самым большим для меня счастьем было, если женщина, которую я боготворил, отрывала меня от отвлеченного созерцания.

– Смотрите, Терренс, – воскликнула Паола, – если будете говорить еще много таких же милых речей, то я возьму и убегу в автомобиле с вами и Лео!

– За чем же дело? – галантно отозвался Терренс. – Только, когда будете складывать ваши тряпки, оставьте место и для нескольких книг, чтобы нам с Лео было чем заняться в свободное время.

Завязавшаяся вокруг Лео словесная перестрелка постепенно затихла, и Дар-Хиал с Хэнкоком принялись за Дика.

– Что вы называете честной игрой? – спросил его Дар-Хиал.

– То же самое, что я говорил, и то же, что сказал и Лео, – ответил Дик, учитывая, что с Паолы уже давно как рукой сняло и скуку и раздражение и что она слушает с почти жадным вниманием. – На мой взгляд, – продолжал он, – и при моем характере не придумаешь большего душевного страдания, чем целовать женщину, которая только терпит ваш поцелуй.