Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

Глава 22

Когда мисс Брюстер подошла ко мне, я уже знал, о чем будет разговор. Перед этим она минут десять серьезно беседовала с машинистом. Ее лицо было бледно, большие глаза пристально смотрели в мои. Я почувствовал некоторую робость, так как они заглядывали в душу Гэмфри ван Вейдена, а Гэмфри ван Вейден мало чем мог гордиться с тех пор, как находился на «Призраке».

Мы прошли по палубе до кормы. Я тревожно оглянулся кругом, чтобы убедиться, что никто не видит нас.

– В чем дело? – мягко спросил я, но решительное выражение ее лица не смягчилось.

– Я допускаю, – начала она, – что утреннее происшествие было просто несчастным случаем. Но я только что говорила с мистером Хэскинсом. Он рассказал мне, что в день нашего спасения, в то время как я спала в каюте, двоих утопили, намеренно утопили, убили!

В голосе ее был вопрос и укор, как будто я был виновен в этом преступлении или, по крайней мере, способствовал ему.

– Вам сказали правду, – ответил я. – Эти двое людей, действительно, были убиты.

– И вы допустили это! – воскликнула она.

– Вернее было бы сказать, что я не мог этого предотвратить, – все еще мягко ответил я.

– Но вы пытались?

В тоне, которым она задала свой вопрос, ясно слышалась надежда получить утвердительный ответ.

– О, вы не пытались! – заранее угадала она мой ответ. – Но почему?

Я пожал плечами.

– Вы должны помнить, мисс Брюстер, что вы – новая обитательница в этом маленьком мирке и еще не знаете действующих здесь законов. Вы принесли с собой высокие понятия гуманности, чести, благородства. Но здесь они неуместны. Я уже убедился в этом.

При этих словах я невольно вздохнул.

Она недоверчиво покачала головой.

– Что же вы посоветуете? – спросил я. – Взять нож, ружье или топор и убить этого человека?

Она испуганно отступила.

– Нет, только не это!

– Так что же мне сделать? Убить себя?

– Вы говорите как настоящий материалист, – возразила она. – Ведь существует же мужество правоты, и оно никогда не остается безрезультатным.

– О, – улыбнулся я, – вы советуете мне не убивать ни его, ни себя и предоставить ему убить меня. – Она хотела было возразить, но я жестом остановил ее. – Мужество правоты не имеет смысла в этом маленьком плавучем мирке. Лич, один из убитых, обладал им в высокой степени. То же можно сказать и о другом, Джонсоне. Но это не только не принесло им пользы, но, наоборот, погубило их. Такая же судьба ожидает и меня, если я вздумаю проявлять свое мужество. Вы должны понять, мисс Брюстер, что этот человек – настоящее чудовище. Он лишен совести. Для него нет ничего святого, и он ни перед чем не останавливается. Только по его капризу я был задержан здесь на борту, и только по его капризу я все еще остаюсь в живых. Я ничего не предпринимаю и не могу предпринять, потому что я раб этого чудовища, так же, как и вы теперь его рабыня. Я так же, как и вы, хочу жить, но я не могу победить его, так же, как этого не можете сделать и вы.

Она молчала, ожидая, что я скажу дальше.

– Что же делать? Я здесь слабейший. Я молчу и терплю унижения, как и вы будете молчать и терпеть их. И это разумно. Это лучшее, что мы может сделать, если хотим уцелеть. Но победа не всегда достается более сильному. Мы не можем бороться открыто и должны пустить в ход хитрость. Если вы хотите послушаться моего совета, то вам следует поступать именно так. Я знаю, что мое положение опасно, но, скажу откровенно, ваше еще опаснее. Мы должны стоять друг за друга и заключить тайный союз. Открыто я не смогу вступаться за вас, и вас также прошу молча выслушивать все оскорбления, которые могут выпасть на мою долю. Мы не должны раздражать этого человека или противиться его воле. Мы должны улыбаться и быть любезными с ним, какое бы отвращение он нам ни внушал.

Она в недоумении провела рукой по лбу и сказала:

– Я все еще не понимаю…

– Вы должны делать то, что я вам говорю, – внушительно произнес я, заметив, что глаза гулявшего с Лэтимером по палубе Вольфа Ларсена обратились в нашу сторону. – Поступайте так, как я вам советую, и вскоре вы убедитесь, что я прав.

– Как же мне, собственно, поступать? – спросила она, заметив тревожный взгляд, брошенный мною на объект нашего разговора, и, по-видимому, проникнувшись серьезностью положения.

– Забудьте о всяком «мужестве правоты», – поспешно продолжал я. – Не восстанавливайте этого человека против себя. Держите себя с ним по-дружески, беседуйте с ним о литературе и искусстве – он это любит. Вы найдете в нем внимательного слушателя и неглупого собеседника. И ради себя самой старайтесь избегать диких сцен, разыгрывающихся на этом судне. Насколько возможно, я помогу вам играть вашу роль.

– Так я должна лгать! – возмущенно воскликнула она. – Лгать словами и поступками!

Вольф Ларсен оставил Лэтимера и направился к нам.

– Умоляю вас, поймите меня! – поспешно заговорил я, понизив голос. – Весь ваш житейский опыт здесь ничего не стоит. Вы должны начать с азбуки. Я знаю и вижу, что вы привыкли покорять людей взглядом. Вы уже покорили им меня. Но не пробуйте этого с Вольфом Ларсеном. Вам легче было бы покорить льва, этот же человек только посмеется над вами. На это он… Я всегда был горд тем, что открыл его, – продолжал я, меняя разговор, так как видел, что Вольф Ларсен подходит к нам. – Издатели боялись его и не хотели иметь с ним дела. Но я оценил его сразу и не ошибся: его гений блестяще проявил себя, когда он выступил со своей великолепной «Кузницей».

– Но ведь она появилась в газете, – без запинки подхватила она.

– Да, но это было чисто случайно, потому что он не хотел отдать ее в журналы. Мы толковали о Гаррисе, – сказал я, обращаясь к Вольфу Ларсену.

– Так, так, – отозвался он. – Я помню «Кузницу». В ней много возвышенных чувств и несокрушимая вера в человеческие заблуждения. Кстати, мистер ван Вейден, пошли бы вы проведать кока. Он жалуется на боль и очень беспокоен.

Таким образом меня бесцеремонно выпроводили с палубы. Мэгриджа я застал крепко спящим от данного ему мною морфия. Я не спешил вернуться наверх, когда же я вышел, то, к своему удовольствию, увидел, что мисс Брюстер оживленно беседует с Вольфом Ларсеном. Я был доволен, что она следовала моим советам, но в то же время я почувствовал легкий укол в сердце оттого, что она оказалась способной на то, о чем я ее просил и что так претило ей.

Глава 23

Свежий ровный ветер быстро гнал «Призрак» к северу, прямо в стадо котиков. Мы встретили их у сорок четвертой параллели, среди бурного моря, часто застилаемого туманами. Иногда мы целыми днями не видели солнца и не могли делать наблюдений. Потом ветер разгонял тучи, волны начинали искриться и сверкать, и мы узнавали, где находимся. После двух или трех дней хорошей погоды туман сгущался снова.

Охотиться было опасно. Каждое утро серая мгла поглощала лодки, и мы не видели их до самого вечера, а иногда и до ночи, когда они появились, наконец, одна за другой, словно вереница серых морских духов. Уэйнрайт – охотник, захваченный Вольфом Ларсеном вместе со шлюпкой и матросами, – воспользовался туманной погодой и скрылся. Впоследствии мы узнали, что он, переходя со шхуны на шхуну, благополучно добрался и до своей.

Я хотел последовать его примеру, но случай все еще не представлялся. Штурману не полагалось выходить на лодках. Хотя я иногда заговаривал об этом, Вольф Ларсен не пошел мне навстречу. Если бы этот план мне удался, я так или иначе увез бы с собой и мисс Брюстер.

В свое время мне приходилось читать морские романы, где обязательно фигурировала женщина, одна среди множества мужчин. Теперь я лицом к лицу столкнулся с таким положением. В довершение всего, этой женщиной была Мод Брюстер, которая лично нравилась мне так же, как раньше очаровывали меня ее произведения.

Трудно представить себе существо, менее подходящее к нашей обстановке. Это было хрупкое, эфирное создание, стройное, с гибкими движениями. Мне всегда казалось, что она ходит не как обыкновенные люди, а скользит по воздуху, как пушинка или как птица, парящая на бесшумных крыльях.

Своей хрупкостью она напоминала мне дрезденскую фарфоровую статуэтку. Мне казалось, что от грубого обращения она может сломаться. Никогда я не видел более полной гармонии тела и духа. Критики называли ее стихи возвышенными и одухотворенными, и таким же можно было бы назвать ее тело. Оно казалось принадлежностью ее души, словно оно тончайшими нитями связывало эту душу с жизнью.

Она являла разительный контраст Вольфу Ларсену. Между ними нельзя было найти ничего общего. Как-то утром, видя их гуляющими вдвоем по палубе, я отнес их к противоположным концам человеческой лестницы: он воплощал в себе первобытную дикость, а она – всю утонченность современной цивилизации. Правда, Вольф Ларсен обладал необычайно развитым интеллектом, но последний был направлен исключительно на удовлетворение его диких инстинктов и делал этого дикаря еще более страшным. При всей мускулистости и твердости походки его никак нельзя было назвать тяжеловесным. Его движения обладали кошачьей мягкостью. Я сравнил бы его с большим тигром, хищным и смелым зверем. В глазах его часто мелькал огонь, какой я наблюдал в глазах пойманных леопардов и других хищников.

Когда они приблизились ко мне, я почувствовал, что она чем-то крайне смущена, хотя внешне и не проявляет этого. Взглянув на меня, она произнесла несколько незначительных слов и рассмеялась довольно непринужденно. Но я видел, как ее глаза, словно повинуясь какой-то силе, поднялись на Вольфа Ларсена и тотчас опустились снова, но не настолько быстро, чтобы нельзя было не заметить выражения ужаса в них.

Разгадку этого я увидел в его глазах. Обычно серые, холодные и жестокие, они теперь сияли теплым, золотистым блеском, в них то вспыхивали, то пропадали лучистые огоньки, пока весь зрачок не наполнился ярким светом. Оттого, может быть, и казались золотыми его глаза. Они манили и повелевали, выражали мольбу и говорили о волнении крови – этого не могла не понять ни одна женщина, а тем более Мод Брюстер.

Ее ужас передался мне, и в этот миг страха – самого ужасного страха, какой может испытывать мужчина – я понял, насколько она мне дорога. Сознание, что я ее люблю, наполнило меня ужасом. Смешанные чувства кипели у меня в груди, и я чувствовал, как какая-то высшая сила увлекает меня неведомо куда. Против воли я снова посмотрел в глаза Вольфу Ларсену. Но он уже успел прийти в себя. Золотистый свет потух, глаза его снова были серы и холодны. Он сухо поклонился и ушел.

– Я боюсь, – с дрожью в голосе прошептала она. – Я так боюсь!

Мне тоже было страшно, но, сделав над собой усилие, я спокойно ответил:

– Все уладится, мисс Брюстер! Все уладится, поверьте мне.

Она ответила мне благодарной улыбкой, от которой забилось мое сердце, и ушла с палубы.

Я долго стоял на том месте, где она оставила меня. Мне необходимо было разобраться в своих чувствах, отдать себе отчет в значении происшедшей во мне перемены. Итак, наконец любовь пришла ко мне, пришла при самых невероятных обстоятельствах. Конечно, моя философия всегда признавала неизбежность (рано или поздно) любовных переживаний. Но долгие годы, проведенные в одиночестве среди книг, были плохой подготовкой для этого.

И вот любовь пришла! Мод Брюстер! Память вернула меня к прошлому, я увидел ее первый тоненький томик на своем столе и как к нему постепенно прибавлялись другие. Как я приветствовал появление каждого из них! Я находил в них родственный мне ум. Теперь же их место было в моем сердце.

Мое сердце! Странное чувство охватило меня. Я с недоверием думал о самом себе. Гэмфри ван Вейден, «рыба», «бесчувственное чудовище», «демон анализа», как называл меня Чарли Фэрасет, – влюблен! И вдруг, без всякой причины, мой ум вернулся к маленькой биографической заметке в справочнике, и я сказал себе: «Она родилась в Кэмбридже, и ей двадцать семь лет». Потом я мысленно добавил: «Двадцать семь лет, и все еще свободна и не влюблена?» Но откуда я мог знать, что она действительно не влюблена? Неожиданно нахлынувшая волна ревности положила конец всем сомнениям: да, я действительно любил! И женщина, которую я любил, была Мод Брюстер.

Вне себя от восторга я отошел от трапа и побрел по палубе, бормоча про себя прелестные стихи миссис Браунинг:

 
На годы я покинул мир людей
И жил один среди моих видений.
Я не знавал товарищей милей, —
Мне не забыть их сладостного пенья.
 

Но еще более сладостная музыка звучала в моих ушах, и я был глух и слеп ко всему окружающему. Резкий голос Вольфа Ларсена заставил меня очнуться.

– Какого черта вы тут шляетесь? – спросил он.

Я набрел на матросов, красивших борт шхуны, и чуть не перевернул ведро с краской.

– Вы лунатик или у вас солнечный удар? – продолжал он.

– Расстройство желудка, – отрезал я и как ни в чем не бывало продолжал свою прогулку.

Глава 24

Самыми яркими событиями моей жизни я считаю происшедшие на «Призраке» в ближайшие сорок часов с того момента, когда я понял, что люблю Мод Брюстер. Я, всегда проводивший свою жизнь в тиши и теперь, в возрасте тридцати пяти лет, попавший в полосу самых нелепых приключений, никогда не мог себе представить, чтобы за сорок часов можно было пережить столько волнений. Отбросив ложную скромность, я могу сознаться, что мое поведение за это время достойно некоторой похвалы.

Началось с того, что за обедом Вольф Ларсен объявил охотникам, что впредь они будут есть на кубрике. Это было неслыханно для промысловой шхуны, где охотники согласно обычаю неофициально приравниваются к офицерам. Капитан ничем не пояснил своего распоряжения, но причина была очевидна. Горнер и Смок позволили себе ухаживать за Мод Брюстер. Это было только смешно и нисколько не обидно для нее, но капитану, по-видимому, пришлось не по вкусу.

Приказ был встречен гробовым молчанием, но остальные четверо охотников многозначительно покосились на виновников изгнания. Джок Горнер, человек спокойный, ничем не проявил своего недовольства, но Смок побагровел и уже собрался раскрыть рот, чтобы что-то сказать. Вольф Ларсен наблюдал за ним и со стальным блеском в глазах ждал его слов. Но Смок промолчал.

– Вы хотели что-то сказать? – грозно спросил Вольф Ларсен.

Это был вызов, но Смок отказался принять его.

– По поводу чего? – спросил он с таким невинным видом, что Вольф Ларсен был озадачен. Остальные улыбались.

– Так, пустяки, – протянул Вольф Ларсен. – Мне казалось, что вы хотите пинка.

– За что? – невозмутимо осведомился Смок.

Товарищи Смока теперь уже открыто смеялись. Капитан был способен убить его, и я не сомневаюсь, что, если бы не присутствие мисс Брюстер, в каюте пролилась бы кровь. Не будь мисс Брюстер, Смок тоже не сдержал бы свою злобу. Я боялся, что начнется драка, но возглас рулевого отвел грозу:

– Дым на горизонте!

– В каком направлении? – крикнул Вольф Ларсен.

– С кормы, сэр.

– Не русское ли судно? – предположил Лэтимер.

Его слова вызвали тревогу на лицах остальных охотников. Русское судно могло быть только крейсером, а они хорошо знали, что находятся близко от запретной полосы; Вольф Ларсен был известным браконьером. Все устремили глаза на него.

– Нам ничего не грозит, – смеясь, успокоил он их. – На этот раз, Смок, вам не придется попасть на соляные копи. Но вот что я вам скажу: я ставлю пять против одного, что это «Македония».

Никто не принял пари, и он продолжал:

– Если это так, то ставлю десять против одного, что нам не обобраться хлопот.

– Нет, благодарю вас, – ответил Лэтимер. – Я готов рискнуть своими деньгами, но не согласен проигрывать их наверняка. Не было еще случая, чтобы при вашей встрече с вашим почтенным братцем все обошлось благополучно. Со своей стороны ставлю двадцать против одного, что не обойдется мирно и теперь.

Раздался общий смех, к которому присоединился и Вольф Ларсен, и обед закончился гладко, особенно благодаря моему терпению, так как капитан возмутительно обращался со мной, то вышучивая меня, то принимая снисходительный тон, заставлявший меня задыхаться от сдерживаемого гнева. Но я знал, что ради Мод Брюстер должен владеть собой, и был вознагражден, когда ее глаза на миг встретились с моими и яснее всяких слов сказали мне: «Будьте мужественны! Не падайте духом!»

Встав из-за стола, мы вышли на палубу, так как каждый пароход был развлечением в монотонной морской жизни, а уверенность, что это Смерть-Ларсен на «Македонии», увеличивала наше возбуждение.

Море, бурное накануне, теперь затихло, и можно было спустить лодки для охоты, которая обещала быть особенно удачной. Утром котиков нигде не было видно, теперь же мы нагнали стадо.

Дым все еще виднелся в нескольких милях за кормой и начал быстро приближаться к нам, пока мы спускали лодки. Они рассеялись в северном направлении. Мы видели, как они то и дело спускали паруса, затем следовали отголоски ружейных выстрелов, и паруса снова взвивались. Котики шли большим стадом. Ветер постепенно замирал, все благоприятствовало охоте. Местами море, как ковром, было покрыто спящими котиками. Они лежали группами, по двое и по трое, вытянувшись на волнах, и напоминали ленивых щенков.

Приближавшийся пароход был теперь уже ясно виден. Это была «Македония». Я прочел ее имя в бинокль, когда она проходила в какой-нибудь миле справа от нас. Вольф Ларсен смотрел на пароход со злобой, в то время как мисс Брюстер разглядывала его с любопытством.

– Где же та беда, которую вы предсказывали, капитан Ларсен? – весело спросила она.

Он взглянул на нее, и черты его на миг смягчились.

– Чего же вы ожидали? Что они возьмут нас на абордаж и перережут нам глотки?

– Чего-нибудь в этом роде, – призналась она. – Обычаи охотников на котиков так новы и странны для меня, что я готова ожидать чего угодно.

Он кивнул.

– Вы правы, вы совершенно правы. Ваша ошибка лишь в том, что вы не ожидали самого худшего.

– Как? Что могло бы быть хуже, чем если бы нам перерезали глотки? – с наивным и забавным удивлением спросила она.

– Опустошение наших кошельков, – ответил он. – В наше время человек устроен так, что его жизнеспособность определяется его деньгами.

– Кто отнимет мой кошелек, отнимет у меня немного, – сказала она.

– Кто отнимет мой, отнимет у меня право на жизнь, – ответил Вольф Ларсен. – Он отнимет мой хлеб, и мясо, и постель и тем самым подвергнет опасности мою жизнь. Когда у людей пуст кошелек, они обычно умирают, и притом самым жалким образом, если только им не удается достаточно быстро наполнить его вновь.

– Но я не вижу, чтобы этот пароход покушался на ваш кошелек.

– Подождите и увидите, – мрачно ответил он.

Долго нам ждать не пришлось. Обогнав на несколько миль наши лодки, «Македония» начала спускать на воду свои. Мы знали, что на ней четырнадцать лодок, тогда как у нас было всего пять – одной мы лишились благодаря бегству Уэйнрайта. Маневр «Македонии» испортил нам охоту. За нами котиков не было, а впереди линия из четырнадцати лодок, словно огромная метла, сметала находившееся там стадо.

Наши лодки вскоре вернулись ни с чем. Ветер упал, море становилось все спокойнее. Такая погода, при наличии крупного стада, могла бы обеспечить прекрасную охоту. Подобных дней бывает не больше двух или трех даже в удачный сезон. Охотники, гребцы и рулевые, поднимаясь на борт, кипели злобой. Каждый чувствовал себя ограбленным. Со всех сторон сыпалась ругань, и если бы проклятия имели силу, то Смерть-Ларсен был бы обречен на вечную гибель.

– Чтоб он сдох и был проклят на десять вечностей, – злился Луи, и глаза его сверкали, в то время как он привязывал свою лодку.

– Прислушайтесь, и вы сразу же узнаете, что больше всего волнует их души, – сказал Вольф Ларсен. – Вера? Любовь? Высокие идеалы? Добро? Красота? Правда?

– В них оскорблено врожденное сознание права, – заметила Мод Брюстер, присоединяясь к разговору.

Она стояла немного в стороне, одной рукой придерживаясь за ванты и мягко покачиваясь в такт качке шхуны. Она не повысила голоса, и все же я был поражен его ясным и звонким тоном. О, как он ласкал мой слух! Я едва осмелился взглянуть на нее, боясь выдать себя. На голове у нее была мальчишеская шапочка, светло-каштановые пушистые волосы сверкали на солнце и окружали, словно ореолом, нежный овал ее лица. Она была обворожительна и казалась каким-то высшим существом. Все мое прежнее преклонение перед жизнью вернулось ко мне при виде этого дивного ее воплощения, и холодные рассуждения Ларсена показались мне смешными и бледными.

– Вы сентиментальны, как мистер ван Вейден, – усмехнулся он. – Этих людей приводит в бешенство лишь то, что кто-то помешал исполнению их желаний. Вот и все. Но чего они желали? Вкусной пищи и мягких постелей на берегу после удачного заработка. Женщин и пьянства, то есть разгула и животных удовольствий, которые так хорошо их определяют. Вот лучшее, что в них есть, их высшие надежды, их идеал, если хотите. Проявление их чувств – картина малопривлекательная, но она показывает, как глубоко задеты их души, или, что то же самое, как глубоко задеты их кошельки.

– По вашему поведению не видно, чтобы ваш кошелек был задет, – сказала она смеясь.

– И все же, уверяю вас, у меня задеты и кошелек, и душа. Принимая во внимание последние цены шкур на лондонском рынке и учитывая приблизительный улов, который сегодня испортила нам «Македония», мы должны оценить убытки «Призрака» в полторы тысячи долларов.

– Вы говорите об этом так спокойно… – начала она.

– Но в душе я совсем не спокоен. Я мог бы убить ограбившего меня человека, – перебил ее капитан. – Да, да, это так, а то, что этот человек мой брат – пустые сантименты.

Его лицо вдруг изменилось. Голос стал менее резок, и он с полной искренностью сказал:

– Вы, сентиментальные люди, должны быть счастливы, искренно и глубоко счастливы, считая, что все на свете прекрасно. Поэтому вы и себя считаете хорошими людьми. Скажите мне оба, считаете ли вы и меня хорошим человеком?

– На вас, пожалуй, приятно смотреть, – определил я.

– В вас есть хорошие задатки, – был ответ Мод Брюстер.

– Ну конечно! – почти рассердился он. – Ваши слова для меня пустой звук, они не содержат ясной и отчетливой мысли. Вообще это не мысль, а что-то расплывчатое, основанное на иллюзиях, а не на деятельности мыслительного аппарата.

По мере того как он продолжал говорить, голос его снова смягчился и зазвучал более интимно.

– Знаете, я тоже иногда ловлю себя на желании быть слепым к фактам жизни и только упиваться ее иллюзиями. Они лгут, они противны рассудку, но они дают наслаждения, а в конце концов наслаждение – единственная награда в жизни. Без него она была бы пустой. Взять на себя труд жить и ничего за это не получать – это хуже, чем умереть.

Он задумчиво покачал головой.

– Как часто я сомневаюсь в ценности нашего разума! Мечты гораздо ценнее и дают больше удовлетворения. И я завидую вам. Но только умом, а не сердцем. Зависть – продукт мозга. Я подобен трезвому человеку, который очень устал и смотрит на пьяного, жалея, что сам не пьян.

– Или подобны умному, который смотрит на дураков, жалея, что сам не дурак, – улыбнулся я.

– Вот именно, – ответил он. – Вы пара милых, обанкротившихся дураков. В вашем бумажнике нет фактов.

– Но мы тратим не меньше вас, – вставила Мод Брюстер.

– Вы можете тратить и больше, раз это вам ничего не стоит.

– Но мы рассчитываем на вечность и потому берем из нее.

– Поступая так, вы получаете больше, чем я, затрачивающий добытое мною в поте лица.

– Почему же вы не измените вашу монетную систему? – спросила она.

Он быстро взглянул на нее и огорченно ответил:

– Слишком поздно. Я бы и рад, пожалуй, но не могу. Мой бумажник набит старыми бумажками, и я ничего не могу поделать. И я не могу заставить себя признать ценность в чем-нибудь другом.

Он умолк, и его взгляд скользнул мимо нее в морскую даль. Его первобытная меланхолия снова ожила в нем; своими рассуждениями он довел себя до припадка хандры, и можно было ожидать, что теперь следовало опасаться пробуждения в нем дьявола. Я вспомнил Чарли Фэрасета и понял, что грусть капитана есть кара, которую каждый материалист несет за свое миросозерцание.