Текст книги "Избранные произведения. Том I"

Автор книги: Джек Лондон

– Очевидно, мне придется с ним расстаться, – заявил как-то Коллинз в разговоре с Джонни. – Дель Map, конечно, не мог ошибаться, называя эту собаку сокровищем, но я никак не могу понять, в чем тут дело.

Эти слова были сказаны после жестокой схватки между Майклом и Коллинзом. Все более угрюмый и задумчивый, Майкл становился день ото дня сварливее и без малейшего повода напал на ненавистного ему человека; но ему, как и прежде, не удалось вцепиться в него зубами, и он только сам получил несколько сильных ударов под нижнюю челюсть.

– Этот пес вроде золотоносной жилы, – размышлял вслух Коллинз. – Но пусть меня повесят, если я знаю, как подступиться к нему. Да помимо того, он, что ни день, становится все злее. Поглядите-ка на него. За что он на меня набросился? Я с ним не был жесток.

Несколько минут спустя к Коллинзу подошел один из его клиентов, молодой человек с волосами, как пакля. Он занимался дрессировкой трех леопардов, живших в это время в Сидеруайльдской школе, и в данный момент ему для работы требовалась еще одна собака.

– Я только что потерял одного пса, – объяснил он. – А мне для безопасности приходится работать с двумя.

– Что же приключилось с вашим псом? – спросил бог дрессировщиков.

– Альфонзо, самый крупный из моих леопардов, был сегодня не в духе и кинулся на него. Мне пришлось прикончить беднягу. Тот ему выпустил кишки, как на бое быков. Но меня он спас. Если бы не он, от меня бы ничего не осталось. На Альфонзо в последнее время что-то часто стали находить такие приступы. Уже вторую собаку он убил за это время.

Коллинз покачал головой.

– У меня подходящей собаки не найдется, – сказал он, затем его глаза случайно остановились на Майкле. – Попытайтесь поработать с этим терьером. Терьеры вполне для этого дела подходят.

– Я возлагаю все надежды на эрделей, когда мне приходится иметь дело со львами или леопардами, – колебался укротитель леопардов.

– Ирландский терьер будет очень хорош в этой роли. Поглядите на этого пса. Обратите внимание на его вес и размеры. Заберите его у меня, он как раз вам подойдет. Он никому не уступит и никого не боится. Испытайте его. Если он вам подойдет, я вам дешево уступлю. Ирландский терьер в клетке леопарда – это новость.

– Если он заденет его кошек, они его живо прикончат, – сказал Джонни Коллинзу, когда Майкла увел укротитель леопардов.

– Возможно, что цирковая арена лишится великолепного номера, – ответил, пожимая плечами, Коллинз. – Но как бы там ни было, я рад от него избавиться. Когда собака начинает постоянно кукситься, то с ней все кончено. Тут уже ничего не поделаешь. У меня бывали уже такие экземпляры.

* * *

А Майкл приступил к выполнению назначенной ему роли и познакомился с Джеком – уцелевшей пока от когтей леопарда собакой. В громадной пятнистой кошке он признал исконного, древнего врага своего рода и, не входя еще в клетку, весь ощетинился, кожа на его затылке туго натянулась, и шерсть стала дыбом. Для всех участников момент появления новой собаки в клетке леопарда – момент очень жуткий и напряженный. Укротитель, именуемый на афишах Рауль Кастлемон, но известный в дружеском кругу под именем Ральфа, находился уже в клетке. Джек был с ним, а снаружи клетки стояло несколько человек, вооруженных железными прутьями и длинными стальными вилами. Свое оружие они держали наготове, просунув между перекладинами клетки, угрожая леопардам, не желавшим подвергаться никакой дрессировке.

Леопарды сразу почуяли присутствие Майкла, зафыркали, забили по бокам длинными хвостами и приготовились к прыжку. В ту же секунду укротитель заговорил с ними повелительным тоном и поднял бич, а стоявшие снаружи люди угрожающе выдвинули свои прутья и вилы между перекладинами клетки. И леопарды, знакомые с железом по горькому опыту, замерли в своих позах, но продолжали сердито бить хвостами по бокам.

Майкл не был трусом. Он не спрятался за человека и не искал у него помощи. Но он был слишком умен, чтобы нападать на таких громадных животных. Ощетинившись, он гордо прошелся вдоль клетки, лицом к врагу, затем повернулся, гордо пошел обратно и остановился около Джека, который приветствовал его дружеским ворчанием.

– Он великолепно себя держит, – пробормотал укротитель странным, напряженным голосом. – Его они, пожалуй, не тронут.

Положение было очень серьезно, и Ральф вел дело с большой осторожностью. Он избегал резких движений, не спуская глаз с собак, с леопардов, а также и с людей, стоявших с прутьями и вилами перед клеткой. Он заставил леопардов переменить позу и отойти друг от друга. По его приказу Джек прошелся между ними, а за ним, по собственной инициативе, последовал и Майкл. Он, как и Джек, шел решительно и твердо, но все же был очень осторожен.

Один из леопардов, Альфонзо, неожиданно фыркнул на него. Майкл не остановился, но его шерсть вся стала дыбом, и он обнажил клыки в безмолвном рычании. В ту же секунду ближайший железный прут угрожающе прикоснулся к Альфонзо, и тот перевел свои желтые глаза с Майкла на железо, а затем обратно, но больше никакой враждебности не выказывал.

Первый день был самым трудным. Затем уже леопарды подпускали к себе Майкла, как они подпускали Джека. Ни симпатии, ни дружелюбия не было проявлено ни с той, ни с другой стороны. Майкл скоро понял, что человек и собаки были в одном лагере и что человек и собаки должны крепко держаться друг за друга. Он ежедневно проводил в клетке до двух часов, наблюдая за работой укротителя, причем его роль, как и роль Джека, сводилась к готовности защищать человека в случае какого-либо несчастья. Иногда, когда леопарды, казалось, были покорны, Ральф позволял собакам ложиться спокойно на пол клетки. Но в остальное время он наблюдал за тем, чтобы собаки были всегда наготове прыгнуть между ним и леопардами.

Остальное время Майкл проводил с Джеком, которого перевели к нему в восемнадцатый номер. Как и за всеми животными в Сидеруайльдской школе, за ними был хороший уход – их мыли, скребли и избавляли от паразитов. Для трехлетней собаки Джек был очень спокоен и положителен. Он или никогда не умел играть, или успел позабыть об играх. Характер у него был кроткий и ровный, и злые вспышки Майкла не производили на него впечатления. В атмосфере тихой и спокойной дружбы Майкл вскоре отвык от сварливых выходок. Эта дружба не проявлялась в шумных играх и не нуждалась в выражении взаимной симпатии – им достаточно было часами лежать рядом, радуясь ощущению близости друга.

Иногда к Майклу доносились крики и призывы Сары – он знал, что она зовет его. Однажды ей удалось вырваться из рук приставленного к ней мальчика, и она бросилась к Майклу, выходившему в этот момент из клетки леопардов. С резким, радостным криком она вскочила на него, крепко прильнула к его голове и истерически заболтала о всех своих страданиях за время разлуки. Укротитель леопардов отнесся к ней терпимо и дал ей наговориться. Но в конце концов приставленный к ней мальчик оторвал ее от Майкла, причем она, как настоящая ведьма, подняла крик на всю школу. Когда ему удалось ее отцепить, она бросилась на него и, прежде чем он успел схватить ее за горло, вонзила свои зубки в его большой палец и руку. Это происшествие развеселило всех присутствующих, но визг и крики Сары взволновали леопардов, и они фыркали и бросались на стенки клетки. Когда Сару уносили, она захныкала, как хнычут обиженные дети.

Несмотря на то что Майкл прекрасно справлялся со своей новой ролью, Рауль Кастлемон не купил его у Коллинза. Однажды утром Сидеруайльдская школа была приведена в смятение шумом и ревом, доносившимся из клетки леопардов. Волнение было вызвано револьверными выстрелами и широко распространилось по школе. Все львы рычали, а собаки неистово лаяли. Занятия на арене прекратились, потому что животные были не в состоянии продолжать работу. Несколько человек, в том числе и Коллинз, бросились по направлению к клеткам. Приставленный к Саре мальчик отпустил цепь и побежал вслед за ними.

– Это Альфонзо – готов пари держать! – крикнул на бегу Коллинз одному из помощников. – Он теперь разделается с Ральфом.

Дело разыгралось не на шутку и подходило уже к развязке, когда Коллинз подбежал к клетке. Кастлемона только что вытащили из клетки, положили на пол и захлопнули дверцу. Внутри диким клубком свились и боролись Альфонзо, Джек и Майкл. Стоявшие снаружи люди метались во все стороны, стараясь разделить их железными прутьями. В отдаленном углу клетки остальные леопарды зализывали свои раны, рычали и бросались на железные прутья, не допускавшие их принять участие в сражении.

Появление Сары и все, что за этим последовало, было делом нескольких секунд. Цепочка волочилась за ней по земле, но эта маленькая зеленоватая, хвостатая самочка, познавшая на земле любовь и истерию, отдаленная сестра наших женщин, бросилась к узким перекладинам клетки и протиснулась в нее. Внезапно клубок разлетелся в разные стороны. Майкла бросило об стенку клетки, он упал на пол, попытался вскочить, но весь сжался и опустился обратно на пол – кровь ручьем лила из его разодранного, сломанного плеча. Сара прыгнула к нему, обняла и нежно прижала его голову к своей плоской волосатой груди. Она издавала несвязные сочувствующие крики и, когда Майкл пытался подняться на сломанной лапе, с суровой нежностью напала на него и старалась увлечь его подальше от битвы. Она с ненавистью глядела на Альфонзо и выкрикивала какие-то проклятия по его адресу.

В этот момент внимание леопарда было отвлечено железным ломом. Он ударил по нему лапой, но когда лом снова ткнулся в него, Альфонзо бросился на него и принялся грызть железо зубами. Затем он одним прыжком очутился у стенки клетки и разодрал ударом своей лапы руку, державшую лом. Человек бросил свое оружие и отпрянул в сторону. Альфонзо одним прыжком очутился на Джеке, который к тому времени уже выбыл из строя и, растерзанный, трепетал в агонии.

Майкл приподнялся на трех лапах и хромая пытался избавиться от удерживавшей его Сары. Бешеный леопард готов был прыгнуть на них, но снова был отвлечен железным прутом. Теперь он сразу бросился на человека и с такой яростью потрясал стенки клетки, что, казалось, вся клетка разлетится вдребезги. В клетку просунули новые прутья, но отвлечь Альфонзо было не так-то легко. Он приблизился к Майклу, и Сара встретила его неистово-диким визгом. Коллинз выхватил револьвер у одного из помощников.

– Не убивайте его! – закричал Кастлемон, хватая руку Коллинза.

Укротителю леопардов самому приходилось несладко. Одна рука его беспомощно болталась, и глаза заливала кровь, струившаяся из раны на голове; чтобы следить за событиями, он вытирал глаза о плечо Коллинза.

– Альфонзо – моя собственность, – протестовал он. – Он стоит дороже сотни таких дохлых обезьян и терьеров. И во всяком случае мы можем их вытащить. Помогите мне. Пожалуйста, вытрите кто-нибудь мне глаза. Я ничего не вижу. Нет ли у кого из вас холостых патронов? Я все свои истратил.

В какой-то момент Сара, казалось, хотела броситься между Майклом и леопардом, отвлекаемым железными прутьями и вилами; затем она завизжала прямо в лицо громадной оскалившей клыки кошке, как будто проявление ее вражды могло испугать ту и принудить к отступлению.

Майкл, весь ощетинившись, рыча и увлекая ее за собой, протащился немного, ковыляя на трех лапах, но нечаянно наступил на изуродованную лапу и упал. И тогда Сара совершила свой великий подвиг. С яростным визгом она бросилась прямо на голову чудовищной кошки, царапая руками и ногами ее морду, и впилась зубами в ее ухо. Изумленный леопард взвился на дыбы, стараясь передними лапами сбросить и сорвать с себя крепко вцепившегося дьяволенка.

Борьба, а с нею и жизнь маленькой зеленоватой обезьянки длились еще каких-нибудь десять секунд. Но этого было достаточно, и Коллинз успел приоткрыть дверцу клетки и, схватив заднюю ногу Майкла, вытащить его и бросить на пол.

Если бы не умелая и своевременная помощь, Майкл бы не выжил. Но опытный и искусный хирург принялся за него и произвел над плечом Майкла смелую операцию, какую он никогда бы не решился произвести над плечом человека. Майкла же эта операция спасла.

– Он останется хромым, – сказал хирург, вытирая руки и разглядывая неподвижно лежащего в гипсе Майкла. – Ему необходим хороший уход. Если температура поднимется, нам придется его прикончить. Сколько он стоит?

– Он ничего не умеет, – отвечал Коллинз. – Возможно, пятьдесят долларов, но сейчас он, вероятно, и этого не стоит. Хромую собаку ничему и учить не стоит.

Время доказало неправоту обоих собеседников. Майклу не было суждено остаться хромым, хотя в первое время плечо сохраняло чувствительность и по временам, при сырой погоде, он слегка прихрамывал, чтобы не растравлять боль. С другой стороны, он вскоре был оценен в крупную сумму и стал светилом цирковой арены, как это было предсказано Дель Маром.

Пока что он много скучных, томительных дней пролежал в гипсе. Уход за ним был превосходный, и за его температурой тщательно следили. Но этот уход не был вызван любовью к нему или вниманием, – нет, это просто входило в систему, создавшую Сидеруайльдской школе такую популярность. Когда гипс был снят, Майкл был лишен того инстинктивного удовольствия, какое животные получают при зализывании своих ран: на все раны были наложены искусные повязки. Когда их, наконец, сняли, нечего было зализывать, – ран уже не было, и лишь где-то глубоко в плече чувствовалась глухая боль. Через несколько месяцев и эта боль прекратилась.

Гаррис Коллинз не надоедал ему больше цирковыми упражнениями и в один прекрасный день одолжил его в качестве статиста одной чете, потерявшей трех собак от воспаления легких.

– Если он вам подойдет, вы можете получить его за двадцать долларов, – заявил Коллинз Уилтону Дэвису.

– А если он околеет? – спросил Дэвис.

Коллинз пожал плечами.

– Я о нем не стану плакать по ночам. Его ничему не научишь.

Майкла посадили в клетку, и он на грузовике покинул Сидеруайльдскую школу. По всем данным ему не суждено было вернуться, потому что Уилтон Дэвис был известен среди своих собратьев по ремеслу жестокостью с собаками. Он еще стал бы ухаживать за собакой, умеющей выполнять какие-нибудь особенные трюки, но статисты были слишком дешевы, и с ними церемониться не стоило. Они обходились ему от трех до пяти долларов штука. Но Майкл, очевидно, достался ему совсем даром, и если бы он околел, то Дэвису пришлось бы только подыскать себе другую собаку.

Первые впечатления новой жизни не были особенно тяжелы, хотя клетка была настолько мала, что невозможно было выпрямиться и дорожная тряска тяжело отзывалась на его больном плече. Проехать пришлось лишь до Бруклина, и Майкл был доставлен в небольшой второразрядный театр. Уилтон Дэвис пользовался репутацией второстепенного дрессировщика, и ему никогда не удавалось выступить в крупных цирках.

Настоящие страдания были впереди. Клетку Майкла перенесли в большое помещение над сценой и поставили вместе с другими клетками. В этих клетках находились остальные собаки Дэвиса – жалкие и несчастные полукровки, заморенные и окончательно павшие духом. У многих из них головы были покрыты болячками – следами палки Дэвиса. Никто не следил за их ранами, и им нисколько не помогала мазь, какой их мазали в дни представлений, чтобы скрыть раны от взоров публики. По временам некоторые из них начинали жалобно выть, и каждую минуту они были готовы лаять, словно это было все, что им оставалось делать в их крохотных клетушках.

Один лишь Майкл не принимал участия в общем хоре. Он перестал лаять уже давно, с тех пор как ненависть к Коллинзу породила в его характере черты угрюмости и мрачности. Он стал слишком необщителен, чтобы выражать вслух свое настроение. Он не мог подражать тем сварливым собакам, что ссорились и огрызались друг на друга из-за прутьев своих клеток. Настолько глубока была его мрачная задумчивость, что он не мог ссориться с себе подобными. Ему хотелось только одиночества, и одиночества он за первые сорок восемь часов имел в избытке.

Уилтон Дэвис заблаговременно привез свою группу в театр, и его выступление было назначено лишь через пять дней. Он воспользовался этим обстоятельством для поездки к родным жены в Нью-Джерси и заплатил одному из служителей, чтобы тот кормил и поил его собак. Служитель, наверное, исполнил бы взятое им на себя обязательство, если бы, к несчастью, не ввязался в ссору с трактирщиком, и эта ссора не окончилась разбитой скулой и каретой скорой помощи. В довершение всего театр по требованию пожарной комиссии был закрыт на три дня для ремонта.

Никто не подходил близко к помещению, где находились собаки, и через несколько часов Майкл почувствовал голод и жажду. Время шло, и голод уступил место жажде. Ночью лай ни на минуту не прекращался, а к утру он перешел в жалобный вой. Майкл один не издал ни звука, безмолвно страдая в этом аду.

Наступило утро следующего дня. Время медленно тянулось, и приближалась вторая ночь. Ночная темнота покрыла собой сцены, превышающие всякое воображение и достаточные для запрещения всех представлений с дрессированными животными во всех цирках и ярмарочных палатках всего мира. Дремал ли Майкл или находился в полуобморочном состоянии, неизвестно, но как бы там ни было, он переживал всю свою жизнь – с рождения. Снова он маленьким щенком носился по широким верандам бунгало мистера Хаггина в Мериндже; вместе с Джерри он крался по опушке леса, пробираясь к отмелям реки, чтобы посмотреть на крокодилов; или же мистер Хаггин и Боб натаскивали его, и он, подражая Бидди и Терренсу, считал чернокожих богами незначительными и презираемыми и учился держать их в повиновении.

Майкл отплывал с капитаном Келларом на шхуне «Эжени» и на берегу в Тулаги отдавал свое сердце баталеру с волшебными пальцами. Затем он с ним и Квэком отплывал на пароходе «Макамбо». Баталер отчетливо выделялся на туманном фоне судов и других людей, таких как Бывший моряк, Симон Нишиканта, Гримшоу, капитан Доун и маленький, старенький А Мой. Затем появились Скрэпс и Кокки – храбрая крошка, сумевшая красиво прожить свою короткую жизнь на земле. Майклу казалось, что с одной стороны к нему прильнул Кокки, болтая всякую всячину у него над ухом, а с другой стороны Сара ведет свою нескончаемую и непередаваемую повесть. Затем глубоко где-то он чувствовал прикосновение волшебных ласкающих пальцев возлюбленного баталера.

– Что-то мне не везет с ними, – скулил Уилтон Дэвис, разглядывая своих собак. Воздух, казалось, еще дрожал от ругательств, в каких он излил свою злобу и недовольство.

– В другой раз не станешь доверяться пьянице, – спокойно заметила жена. – Я не удивлюсь, если половила их передохнет.

– Ладно, теперь не время для разговоров, – зарычал Дэвис, снимая пальто. – Надо приниматься за дело, дорогая, и ознакомиться с положением. Первым делом их надо напоить. Я дам им целую лохань воды.

В углу комнаты был водопроводный кран, и Дэвис наполнил водой большую железную лохань. Услышав звуки льющейся воды, собаки принялись выть и визжать. Некоторые пытались распухшим от жажды языком лизнуть грубо вытаскивавшую их из клетки руку. Более слабые ползли к лохани на брюхе, но были оттерты более сильными собаками. Для всех сразу не хватало места, и более сильные напились первыми, причем дело не обходилось без свар и драк – в ход были пущены даже клыки. В числе первых был и Майкл. Кусаясь и огрызаясь, он пробрался к живительной влаге. Дэвис вертелся тут же, раздавая удары направо и налево, так что доставалось решительно всем. Его жена помогала ему, разгоняя собак шваброй. Это был ад, и как только собакам удавалось промочить пересохшее от жажды горло, они снова принимались визжать и выть, жалуясь на голод и боль.

Некоторые собаки были слишком слабы и не могли добраться до воды, и им эту воду подносили и насильно вливали в глотку. Казалось, собаки никогда не утолят своей жажды. Они без сил валялись по всей комнате, но поминутно то одна, то другая подползали к лохани и принимались лакать воду. Тем временем Дэвис развел огонь и наполнил котел картофелем.

– Как здесь воняет, – заметила миссис Дэвис, хорошенько напудрив кончик носа пуховкой. – Нам придется их выкупать, дружок.

– Хорошо, милочка, – согласился ее супруг. – И чем скорее, тем лучше. Пока картофель сварится и остынет, мы с ними справимся. Я их вымою, а тебе придется их обсушивать. Вытирай их хорошенько, вспомни про околевших от воспаления легких.

Это купание было жестокой, короткой операцией. Хватая любую собаку, что была поближе, Дэвис совал ее в лохань, из которой собаки только что пили. Когда испуганная собака пыталась сопротивляться, он колотил ее по голове щеткой или бруском мыла для стирки. На каждую собаку он тратил всего несколько минут.

– Пей, проклятая, пей – на, вот тебе! – приговаривал он, окуная собаку с головой в грязную мыльную воду.

Казалось, он считал собак ответственными за ужасные условия, в каких он их нашел, и рассматривал их грязь и запущенность как личное оскорбление.

Майкл взвыл, когда его окунули в лохань. Он понимал, что купание необходимо, но в Сидеруайльде эту операцию проделывали куда лучше и основательнее, а Квэк и баталер вкладывали в нее столько любви и нежности, что купание казалось лаской, а не гигиенической необходимостью. Итак, он терпеливо сносил все, пока Дэвис скреб и мыл его, и все сошло бы благополучно, если бы Дэвис ни вздумал окунуть его с головой в воду. Майкл вскинул голову и угрожающе зарычал. Вооруженная щеткой рука Дэвиса остановилась на полдороге, и изумленный Дэвис тихонько засвистал.

– Алло, – сказал он наконец. – Погляди-ка, кто у меня в руках! Милочка, вот тот ирландский терьер, которого я достал у Коллинза. Он ни на что не годится. Сам Коллинз говорил мне это. Только на роли статиста. Выходи! – скомандовал он Майклу. – На первый раз достаточно. Но смотри, ты у меня скоро так запляшешь, что у тебя в глазах потемнеет.

Пока картофель остывал, миссис Дэвис своим резким голосом отгоняла собак от миски. Майкл угрюмо лежал в сторонке и не принял участия в общей свалке, когда, наконец, было получено разрешение приступить к еде. Теперь Дэвис снова вертелся среди собак, отгоняя более сильных и ловких от миски с картофелем.

– Если они будут кукситься после всего, что мы для них сегодня сделали, ткни их хорошенько палкой в ребра, душечка, – сказал он жене. – Вот тебе! Будешь, будешь еще? – Это относилось к большой черной собаке и сопровождалось бешеным пинком в бок. Животное взвыло от боли и, отбежав на некоторое расстояние, с тоской глядело на дымящуюся пищу.

– Ладно, теперь они уже не посмеют сказать, что я никогда не купаю своих собак, – заметил Дэвис, споласкивая руки у крана. – Что скажешь, душечка, мы здорово поработали с тобой сегодня! – Миссис Дэвис кивнула головой в знак согласия. – Репетиции мы им устроим завтра и послезавтра. Я еще вечерком зайду сюда и сварю им отрубей. После двухдневного поста им полагается эксклюзивное блюдо.

Картофель был съеден, и собак рассовали обратно по клеткам. В мисочки им налили воду, а вечером по клеткам разнесли похлебку из отрубей и сухарей. Это было первой пищей Майкла, потому что он угрюмо отказывался приблизиться к картофелю.

Репетиции происходили на сцене и, на несчастье Майкла, происходили одновременно с выполнением одного музыкального номера. Предполагалось, что к моменту поднятия занавеса двадцать собак будут рассажены полукругом на стульях. Пока их рассаживали, перед занавесом исполнялся номер, стоявший по программе до номера Дэвиса. Поэтому от собак требовалось абсолютное молчание. Но затем, после поднятия занавеса, все собаки должны были хором залаять.

Майклу, в качестве статиста, приходилось лишь смирно сидеть на стуле. Но его надо было посадить на стул, и Дэвис, отдавая ему приказание, сопровождал его ударом по голове. Майкл угрожающе зарычал.

– Ого, вот как! – усмехнулся Дэвис. – Это ты, новичок, бунтуешь? Тебе придется от этих штук отвыкнуть и смириться, как и все остальные смирились. Душечка, последи-ка за остальными собаками, а я пока задам новичку урок номер первый.

Чем меньше мы скажем о последовавших затем побоях, тем лучше. Майкл пытался бороться с человеком, но его положение было совершенно безнадежно. Избитый и окровавленный, он уселся, наконец, на стул, не принимая участия в представлении, а тоска его становилась все более глубокой и горькой. Ему не трудно было молчать до начала представления, но когда занавес взвился, он отказался принимать участие в общем хоре неистово лающих и воющих собак.

Поодиночке, а иногда и группами по две, три и более собаки по команде покидали свои места и показывали обычные фокусы – ходили на задних лапах, прыгали, танцевали и кувыркались. На репетициях Уилтон Дэвис был требователен и скор на расправу, что доказывалось резким визгом неповоротливых или непонятливых собак.

За полтора дня были устроены три основательные репетиции. Злоключения Майкла пока как будто прекратились. По команде он молча влезал на стул и молча на нем устраивался.

– Вот видишь, душечка, маленькая трепка идет только на пользу, – похвастался Дэвис своей жене. Достойная чета не представляла себе, какой конфуз им устроит Майкл на первом представлении.

Все было готово на сцене позади занавеса. Собаки в унизительном молчании сидели по своим местам, а Дэвис и его жена находились тут же, понуждая их соблюдать тишину, пока перед занавесом Дик и Дэзи Белл услаждали на утреннем представлении публику пением и танцами. Все шло хорошо, и никому из зрителей и в голову не пришло бы, что за занавесом находится двадцать собак, если бы Дик и Дэзи в сопровождении оркестра не начали петь «Свези меня в Рио».

Майкл ничего не мог с этим поделать. Совершенно так же, как Квэк покорял его в прежнее время своим варганчиком, баталер – любовью, а Гарри Дель Map – гармоникой, так и теперь он был увлечен звуками оркестра и голосами людей, певших старинную, знакомую всем с детства песенку, какой его когда-то научил баталер. Наперекор своей воле, наперекор угрюмости какая-то неведомая сила заставила его разжать челюсти и завыть в унисон.

Из зрительного зала послышались смешки женщин и детей, смешки перешли в хохот, и он заглушил голоса Дика и Дэзи. Уилтон Дэвис, испустив невероятное проклятие, кинулся к Майклу. Но Майкл продолжал выть, а публика смеяться. Майкл все еще выл, когда Дэвис треснул его дубинкой. Невольно взвизгнув от боли, Майкл перестал подвывать пению.

– Разбей ему башку, голубчик, – посоветовала миссис Дэвис.

Затем началось генеральное сражение. Удары Дэвиса и рычание Майкла были отлично слышны в зрительном зале. Комическое убило впечатление от пения Дика и Дэзи Белл. Их номер пропал. Номер Дэвиса, по выражению Дэвиса, «прошел вверх тормашками». Голова Майкла была разбита в полном смысле этого слова. Публика по другую сторону занавеса искренне веселилась.

Дику и Дэзи пришлось прекратить пение. Публика требовала, чтобы ей показали, кто сидит за занавесом. Один из служителей унес Майкла за шиворот со сцены, и занавес взвился над собачьей труппой – пустовало лишь одно место. Мальчики в зрительном зале первые связали между собой такие разнородные явления, как пустой стул и раздававшиеся из-за занавеса вой и визг, и начали громко требовать, чтобы им показали недостающую собаку. Публика подхватила этот крик, собаки возбужденно лаяли, и всеобщее веселье сбило их с толку. Когда, наконец, можно было начать представление, то собаки поминутно ошибались и путали, а Уилтон Дэвис бесился.

– Все пустяки, голубчик, – сценическим шепотом успокаивала его невозмутимая жена. – Мы покончим с этой собакой и достанем другую, более толковую. Во всяком случае, мы напакостили этой Дэзи Белл. Я тебе не успела еще рассказать, что она про меня говорила моим подругам на той неделе.

Спустя несколько минут ее супруг, улучив момент, пробормотал:

– Все этот проклятый пес виноват. Я ему покажу потом. Я из него все кишки выпущу.

– Хорошо, душечка, – согласилась она.

Публика веселилась вовсю. Когда, наконец, занавес опустился и собаки были водворены обратно в помещение над сценой, Уилтон Дэвис пустился на поиски Майкла. Майкл не стал трусливо прятаться по углам; он стоял между ног служителя, весь дрожа от оскорбления, готовый вступить в новый бой по первому вызову. По дороге Дэвис встретил парочку Белл. Бешенство жены выражалось слезами, а бешенство мужа выразилось иначе:

– Вы – тыква, а не дрессировщик, вот вы что такое! – воинственно заявил он.

– Отвяжитесь от меня, не то я вам покажу, что я такое, – взревел Уилтон Дэвис, размахивая железным прутом. – Впрочем, подождите, коли желаете, и я позже расправлюсь с вами. Прежде всего я должен покончить с этим псом. Ступайте за мной – черт бы его побрал! Почем я мог знать, что так случится? Это – новичок. На репетициях он и голоса не подавал. Почем я мог знать, что он завоет, пока мы будем готовиться к вашему номеру за занавесом?

– Вы тут, черт знает что такое натворили, – «приветствовал» Дэвиса директор театра, когда последний, сопровождаемый Диком Беллом, двинулся на Майкла. Тот, весь ощетинившись, неподвижно стоял между ног служителя.

– Это еще цветочки в сравнении с тем, что сейчас будет, – отрезал Дэвис, крепче сжимая в руке железный прут и замахиваясь им на Майкла. – Я убью его! Я из него все кишки выпущу. Полюбуйтесь, пожалуйста!

Почуяв угрозу, Майкл зарычал и приготовился к прыжку, не спуская глаз с железного прута.

– Боюсь, что вам не придется его убивать, – заявил Дэвису служитель.

– Он мой, и что я хочу, то я с ним и сделаю, – объявил, с глубоким убеждением в своем праве на жизнь и смерть Майкла, Дэвис.

– Я готов заложить против этого свой здравый смысл, – отвечал служитель. – Попробуйте только ударить его, и вы увидите, что с вами будет. Собака – это собака, а человек – человек, но будь я проклят, если я знаю, что вы такое. Вы не смеете быть жестоким с этим псом. Он в первый раз в жизни был на сцене после того, как чуть не околел от голода и жажды. О, я прекрасно знаю это, господин директор.

– Если вы убьете пса, вам придется заплатить один доллар мусорщику, чтобы он его отсюда унес, – вмешался директор.

– Охотно заплачу, – сказал Дэвис, снова замахиваясь своим оружием.

– Мне опротивели все эти негодяи-дрессировщики, – заявил служитель. – Вы заставляете меня выйти из себя. Слушайте, если вы его тронете вашим дурацким ломом, то я готов потерять свое место, но так вас отколочу, что вас придется отвезти в больницу.

– Послушайте, Джексон… – угрожающе начал директор.